Контроль

Сначала все выглядит настолько спокойным, что Шинсо сам невольно успокаивается. Моргает по-совиному, наблюдая, как Изуку протирает лицо краем собственной футболки, — интересно, а если бы она была с изображением Всемогущего, он смог бы так сделать? — неловко переступает с ноги на ногу. Должно быть, они сейчас… просто разойдутся по комнатам? Да ведь? Мидория встает. Зрачки у него ненормально большие, черные, как блестящие глаза-пуговки плюшевых игрушек, ноздри трепещут. Хитоши запоздало понимает, что Изуку минут двадцать под действием его причуды дышал запахом течной омеги на таком близком расстоянии, на каком это вообще возможно. Его причуда подавляет разум и, как следствие, большинство эмоциональных реакций. Если ее не ослаблять. По телу Мидории неосознанно пробегаются зеленые искры, и Шинсо предпринимает единственную отчаянную попытку остановить его толчком в плечо. Выходит так слабо, что больше похоже на отчаянную нужду в поддержке или своеобразную ласку, и у Изуку совсем срывает самоконтроль. Из груди выбивается весь воздух, когда Шинсо прикладывают об стол, и болит заломленная за спиной рука. Он знает, что такими приемами нейтрализуют вооруженных злодеев с навыками ближнего боя, вот только Хитоши — не злодей. Изуку хватает одной руки, чтобы удерживать его, и игра светотени на столе и стенах подсказывают Хитоши, что тот едва сдерживает свою разрушающую причуду. Так грубо. Так больно. Так… страшно. Альфа гораздо сильнее, ему бы немного сдавить ладонь, покрутить запястье — и кости на левой руке Шинсо треснут. Но он стоит позади, Шинсо слышит тихий треск чужой причуды и глубокое, голодное дыхание. Мидорию тоже кроет. Течные омеги не могут не возбуждать даже таких стойких альф, особенно если текут для них. Шинсо уверен, Изуку прекрасно это понимает, видит собственными глазами и чувствует обонятельными рецепторами. Мысль о том, что, возможно, его, распятого на столе, облизывают взглядом, отзывается легкими мурашками вдоль позвоночника. Мидория медленно ослабляет хватку, позволяя положить руку на стол. Шинсо чувствует себя загнанным в ловушку зверем, когда медленно и без лишних движений кладет руки, чтобы не спровоцировать. Запястье отдает ноющей болью — завтра наверняка появятся синяки. Мидория запускает пальцы в растрепанные волосы, царапает ногтями чувствительное местечко под затылком, плавно переходит на шею. Шинсо страшно обернуться через плечо и страшно вообще как-либо дергаться, и он дрожит всем телом от предвкушения и неожиданной ласки. Не сдерживается, стонет тихо и расслабленно. Хлесткий удар по ягодицам становится полной неожиданностью. Шинсо так растерян, что из приоткрытого рта не вырывается ни звука, а все ощущения пока приглушенные, размытые — четко ощущается лишь фантомное прикосновение ладони там, где ее уже нет. Его тянут за волосы наверх, не позволяя опустить головы. Шинсо неудобно, затекает шея, но он и слова сказать не может. Второй удар сопровождается ощутимой болью. Шинсо, неожиданно для себя, вскрикивает. Кожа жжется, как рана, посыпанная морской солью, и вернувшееся чувство боли накрывает омегу большой волной, так, что глаза слезятся. От третьего, пришедшегося как раз на покрасневший и ноющий участок кожи, у него на мгновение темнеет в глазах. — Мидория, — тихо зовет он, не уверенный, что его вообще можно услышать. Ему кажется, тот использует причуду, хотя омега понимает, что такого быть не может. Удары тяжелые, хлесткие, с небольшим перерывом, в течение которого Хитоши едва успевает отдышаться, он вскрикивает от боли при каждом ударе и уже не может сдержать слез. — Хватит! И это действительно прекращается. Шинсо не сдерживается, всхлипывает — ягодицы горят огнем, он капает слезами на столешницу и выглядит наверняка невероятно жалким. Омежье тело очень чувствительно во время течек, все ощущается куда острее, чем оно должно быть на самом деле, и неужели это действительно то, что он заслужил?.. «Ты — придурок! — хочется крикнуть Шинсо. — Худший альфа, черт бы тебя побрал, только ответь мне, и я заставлю тебя биться головой об стену сотню раз!», вот только сказать ничего не может, он виноват и поступил неправильно, но получать такое в ответ — это… это… — Шинсо, успокойся, — миролюбиво просит Изуку и поглаживает ладонью вдоль спины. — Я перегнул, извини. — Пошел ты, — моментально огрызается в ответ Хитоши, вытирает запястьем мокрые щеки и глаза. — Да я… я… «Прикончу тебя», — едва не слетает с его губ, как бы глупо во всех смыслах это ни звучало, но чужие горячие ладони снова приходят в движение, и Шинсо невольно переключает все свое внимание на них. В этот раз его руки ласковы. Настолько, что касания почти невесомые, Шинсо чувствует старые шрамы на пальцах, когда альфа поглаживает его ягодицы, едва касаясь, словно успокаивая раздраженную кожу. Гладит спину, надавливает большим пальцем вдоль позвоночника, проглаживает лопатки и ласкает грудь. Для последнего Шинсо приходится немного приподняться, и хотя он честно пытался держать вес собственного тела на локтях, руки его предательски не слушаются, когда Мидория небрежно щекочет грудь кончиками пальцев, нарочно не касаясь сосков. Его движения навстречу ласкающей ладони бесполезны. Изуку сразу же убирает ладони, не позволяя потереться твердыми от возбуждения сосками о шершавые пальцы. Альфа слишком быстро возвращает все свое внимание к ягодицам. Шинсо горит: пылают стыдом его щеки и кончики ушей, места, где Изуку его касался, все еще хранят тепло рук. Он бы соврал, если бы сказал, что недавние удары были самой сильной болью, которую ему приходилось терпеть когда-либо, но никто и никогда не позволял себе отшлепать Хитоши. Это почти унизительно, он зубами чувствовал боль от хлестких ударов, и его кожа все еще горела. Одновременно кололось-кусалось, как касания льда к горячим ладоням, и жгло. Он может испытать весь спектр своих ощущений, когда Изуку отстраняется, и Шинсо становится предоставлен сам себе. Сердце колотится так быстро, что, по впечатлениями, сейчас выпрыгнет через глотку, руки дрожат от постоянного статического напряжения. Кожа — в мурашках, бедра — мокрые и липкие, его заливает и стыдом, и волнами возбуждения, и легкое трение сосков о дерево, пока он покорно лежит грудью на столе и мелко вздрагивает, делает только хуже. Когда Шинсо готов практически умолять приласкать его снова, погладить хотя бы ноющую грудь и низ живота, в котором все скручивается от возбуждения, альфа льнет к нему. Влажным языком — по воспаленной коже, и Хитоши стонет долго и низко, роняя голову и, как придурок, звонко ударяясь лбом о столешницу. Он сам от себя этого не ожидал, обычно довольно сдержанный, но сейчас, когда пальцы на коже заменяют язык и наоборот, когда Мидория дразнит и бесит его, и без того взвинченного, не прикасаясь к текущей дырке, он даже рукой не в состоянии прикрыть свой рот и перестать стонать. Это не похоже на его руку, работающую обычно быстро и резко, и не похоже на фаллоимитатор вырвиглазного фиолетового цвета, который он заказал не так чтобы давно — чужие неспешные руки, чужой язык и дыхание на коже ощущаются иначе, глубже и интимнее. Шинсо слегка, почти незаметно приподнимается на носочки и ведет бедрами, стараясь насадиться на горячий язык. Хватит. Хватит дразнить его, хватит мучать, ему так невыносимо жарко, и стыдно, и хочется до звездочек перед глазами, неужели не видно, как сильно он течет? Палец врывается внутрь неожиданно резко — и сразу на всю длину. Шинсо успевает лишь простонать удивленно-мягкий звук и мысленно поблагодарить свою сообразительность, что он хотя бы немного растянут и ему не приходится шипеть от боли на одном только пальце. Ему хочется больше и резче, чтобы закончить эту сладостную пытку как можно быстрее, но Хитоши так и не взял Изуку под контроль, и потребовать этого немедленно он не в силах. Максимум его возможностей — насадиться назад самостоятельно, выпрямиться на руках и бросить короткий взгляд через плечо, чтобы быть тут же подмятым под альфу снова, тесно к столу, тесно-тесно к альфе за спиной, ощущая жар его тела даже через одежду, и, наконец-то, получить два пальца внутри. Кажется, Изуку грязно ругается, но Шинсо так плевать, ему хорошо-хорошо, ему больно от дерева под собой, но голова кружится от того, как тесно его жмут к поверхности стола, практически навалившись сверху всем весом, его руки обездвижены, и он в самый последний момент успел повернуть голову, чтобы не разбить себе нос и, царапая щеку, успевать судорожно глотать воздух через рот и шептать: — Быстрее… Ну же, Изуку, альфа, пожалуйста, ну… И получать в ответ глухое, низкое рычание и резкое движение пальцев, постоянно сбивающихся с ритма. Они входят неглубоко, но сильно и часто, трутся о нежные стеночки, иногда с хлюпом врываются внутрь, потому что естественной смазки слишком много. Собравшаяся смазка стекает по предплечью рабочей руки Мидории, и Шинсо думает, что ему достаточно просто сжать свой член, чтобы кончить до звезд перед глазами, вот только он и пальцем пошевелить сейчас не в состоянии. Удивительно, но именно в этот момент Мидория делает все так, как будто находится под воздействием чужой причуды и беспрекословно выполняет любой приказ: подхватывает омегу под грудью, позволяет немного приподняться. Поза становится совсем неудобной для проникновения, и Шинсо мысленно благодарит выносливость Изуку и его крепкие руки, — он бы точно не смог выдерживать толчки в таком быстром ритме. Хитоши подстраивается легко, ласкает себя рукой в такт пальцам, безжалостно врывающимся внутрь, и кончает на одном из сильных толчков, сжимаясь вокруг пальцев и на мгновение оглохнув. Он не в состоянии больше удержать свой вес на носочках и фактически вешается на поддерживающую его руку. Шинсо все еще чувствует движение внутри, на этот раз медленное и осторожное, и его снова прошивает крупной прерывистой дрожью, и он от переизбытка ощущений вцепляется ногтями в предплечье альфы, кажется, таки оставив парочку алеющих борозд. Мидория укладывает его на стол, помогает поправить задравшуюся футболку, зачем-то треплет волосы, и без того находящиеся в абсолютном беспорядке, и натягивает на омегу домашние штаны, что тут же пропитываются липкой смазкой. Шинсо бы возмутился, честно, но сейчас расслаблены даже его мышцы, и потому он смиренно молчит. Ему хочется пить, и хочется именно тот горячий чай, за которым он пришел изначально. Теперь — особенно, потому что у него пересохло в горле от стонов и хочется сладкого. — Ты же не собираешься уснуть вот так? — и это звучит как «ты же не собираешься спать, верно?». Мидория ставит руки по обе стороны от его головы. Уже не искрит своей разрушающей причудой, но Шинсо все равно чувствует жар чужого тела и, да, легкий, перебиваемый течкой запах возбужденного и неудовлетворенного альфы. Изуку не прижимается к нему бедрами и вообще старается держаться немного на расстоянии, чтобы не запугать разомлевшую омегу, но Хитоши не придурок и все равно, частично на подсознательном уровне, понимает, что его просто так не отпустят. Что на этом его ночь не закончится. Черт возьми. Черт. Возьми.