Алёна Швец-хорошо опишет нас.

Я так люблю, когда ты меня унижаешь,

Когда при друзьях своих,

Ты говоришь, что мы даже не пара,

И рядом с другой стоишь.

И рядом с другой стоишь...

      Ацуши любила Дазая всем своим сердцем, но как заведено, есть один маленький закон подлости. Дазай не чувствовал того же.       Однако, страдания другого ему доставляли огромное удовольствие, ему было приятно смотреть, как другой мучается от боли, но самому ему не нравилось это чувство.       Он не любил и не хотел любить. Это чувство доставляло ему лишь притупленную, глухую ненависть. Он любил. Лишь раз. Ему этого хватило по горло.       Да, Ацуши была милой, доброй и отзывчивой, она не могла обидеть кого-то, хоть и сносила головы врагам. Дазай это знал, но не мог ничего поделать, но... Дал ей шанс.       Только это всё не принесло новых эмоций. Эти отношения не отличались от прежних. Хотя Дазай пытался контролировать себя, потому что Ацуши не заслуживала такого, у него это выходило отвратно.       Он не мог сдержать желчи и яда в своих унижениях. Тогда он решил действовать по-другому. Он просто стал отрицать их отношения, будто их взаправду не было. Клеился к девушкам в барах, по старинке предлагал двойной суицид.

Я так люблю, когда ты с намёком тонким,

Языком своим острым как нож,

Свысока оценив, подмечаешь,

Что одета я сегодня как бомж.

Что одета я сегодня как бомж...

      Он оставлял ядовитые комментарии по поводу внешнего вида девушки. Он делал всё, только бы она сорвалась и порвала с ним, но она не делала этого, только соглашалась, говорила, что исправится и ведь вправду исправлялась, она становилась краше и умнее, а Дазай не понимал почему она всё ещё рядом, почему проглатывает свою гордость и позволяет себя унижать.

Я так люблю, твои нежные руки, милый.

Я люблю их и ночью, и днём,

Когда с особенною силой,

Они сжимались на горле моём.

Они сжимались на горле моём...

      В те крайне редкие моменты, когда Дазай не источал яд, Ацуши лежала головой на его коленях, а он непроизвольно гладил её по белым волосам своими белыми руками.       Ацуши не раз говорила, что у него мягкие руки, немного холодные, но иногда тёплые, такие приятные, что невольно хочется спать. Она и не раз упоминала, что он, бывает, гладит её по волосам когда они спят. Она и не знает, что Дазай это делает вовсе не непроизвольно, и когда обнимает во сне, тоже вовсе не во сне, а вполне осознанно. Он это делал для того, чтобы она хотя бы ночью могла расслабиться и спокойно отдохнуть, а утром опять обматерит её, бросит пару шуток полных желчи и с херовым настроением пойдёт наливать кофе на двоих.       Бывало, что он, этими самыми мягкими руками, за горло прижимал к стене, когда на Накаджиму накатывала очередная истерика и она была сломлена. Нет, он не делал это потому что ему нравилось, а потому что знал, что слова не успокоят её, только действия, к примеру отрезвляющая пощёчина.

Я так люблю твой безумный огонь в улыбке,

Освещал им меня не раз.

За малейшую за ошибку,

Прибавляешь на плитке газ.

Прибавляешь на плитке газ...

      Часто, Дазая посещали новые идеи по поводу суицида, это можно было по загадочной, даже заговорщицкой улыбке и странному взгляду с двумя нетерпеливыми огнями.       Бывало эти методы он применял на Накаджиме, типа "проверить их рабочесть". Ацуши и тут терпела, Дазай готов был лезть на стену, нет, он конечно знал, что она неубиваема, но не до такой же степени.

А за меня беспокоятся все подруги,

И говорят от тебя уйти.

Они просто завидуют, дуры,

Как же можно уйти от любви?

Как возможно уйти от любви..?

      Осаму знал, как о нём говорят её подруги, знал, что они, при первой возможности, пытаются отговорить её от этого идиотизма, Дазай думает, что она поверит, но она всегда отвечает одно:       — Я знаю, вы думаете, что он мне навредит, но... Вы не поймёте. Он другой, я это точно знаю.       А Дазай готов был рвать волосы на голове, Господи, за что? Как же она не поймёт, что он для неё опасен.       Бьёт - значит любит, а вам не повезло.       Тупые люди, я вам отвечу зло.       Бьёт - значит любит, а синяки - пустяк,       В квартире курит - моя любовь, ништяк!       Ацуши упорно никого не слушала, а Дазай упорно пытался оттолкнуть её.       Лишь единожды Дазай забылся.       Открыв глаза рано утром, Дазай посмотрел в потолок и, по холоду, гуляющему по кровати, он понял, что Ацуши уже встала. Услышав копошение и зеркала справа от кровати, он повернул голову и увидел Ацуши в своих красных шортах и чёрной огромной футболке, которая была ему велика. Впервые он не чувствовал никаких негативных эмоций, только умиротворение и восхищение, восхищение этой девушкой. Было от силы семь утра, её руки слегка тряслись, означая, что она недавно упражнялась, в воздухе витал приторный запах блинов со сгущёнкой и терпкий аромат свежесваренного кофе.       Он разглядывал её открытые, стройные ноги, не скрытое футболкой алебастровое плечо с кровавыми метками и укусами и шею, которую уже не скрывали белые, достаточно длинные волосы потому, что Накаджима собирала в аккуратный пучок.       Дазай встал с тёплой постели. Ацуши замерла, она прекрасно знала, что Осаму не любил когда она носила его вещи, поэтому готовилась ко всему. Ядовитым насмешкам, унижению, даже к удару, она была готова ко всему и уже опустила глаза в пол, готовясь объясняться, соглашаться и обещать.       Осаму собственнически положил руку на талию и сильнее стянул край рубашки и нежно поцеловал глубокий укус.       — Иди смой эту штукатурку с лица. — твёрдо сказал он и посмотрел через зеркало на красное лицо Накаджимы, её широко раскрытые глаза и приоткрытый рот. Он немного подумал и прикрыв веки добавил, — Ты и так хороша.       Он убрал руки и потянувшись, пошёл на кухню. Уже там он взял кружку в руку и достав сигарету затянулся, выходя на балкон открытым окном и уселся в подвесное кресло, затягиваясь, выпуская дым, потягивая кофе и слушая приглушенный шум воды.       — Я всё... — робко подала голос Ацуши, появившись в дверном проёме балкона и поёжившись от холода.       Осаму посмотрел на белые блестящие волосы, — "Мягкие, наверно..." —собранные в хвост; на большие аметистово-цитриновые глаза, обрамлённые густыми ресницами; на пухлые, красные, искусанные губы, которые он грубо целовал сегодня ночью; на белые, выпирающие ключицы. Вся она была будто эфемерная, такая худая, словно фарфоровая кукла.       — Подойди сюда. — он посмотрел в окно. — Садись. — он поймал на себе её недоуменный взгляд.       — Но... Куда?       — Включи фантазию. — он усмехнулся, ожидая, когда до неё дойдёт.       Она робко села к нему на колени и начала теребить футболку пальцами.       — Вот так намного лучше. — он поднял её голову за подбородок, — Ты прекрасна. — тихий шёпот. Туманным взглядом он рассматривал её губы. — Ты пила когда-нибудь кофе с ликёром? — он хитро посмотрел на неё.       — Нет... — она робко подала голос.       — Теперь да. — он сделал глоток из чашки и прильнул к её губам, мягким поцелуем. — Как на вкус?       — Терпко.       А может не всё потеряно?