What if?.. #ChildrenOfDarkness

[Маркус — вампир, сын Дэймона и женщины, чьем имя в их доме не принято называть по разным причинам] Дядюшка Стефан говорит, что отрывать людям головы давно уже не модно. Вот сражать интеллектом и доводить до белого каления с помощью сарказма — это да, это можно. Отец презрительно фыркает, когда слышит подобное — он обожает упрекать дядюшку Стефана неприглядным прошлым. Маркус понимает, что оторванных голов в этом прошлом явно было с избытком. Стефан был сложным и противоречивым: его внутренние демоны прятались где-то глубоко-глубоко, тщательно сдерживаемые и запертые под замок. В настоящем Стефан казался Маркусу идеалом — сдержанный, мудрый, лишенный пафоса. Полная противоположность отца Маркуса: Дэймон Сальваторе жил на этом свете вот уже почти два века, но не стал ни мудрее, ни уравновешенней. Вспыльчивый, скорый на расправу, склонный к зависти, ревнивый — вот каким был его отец. Он бывал порой чертовски мелочным и зацикленным, словно маленький мальчик, так что ему сложно было давать сыну какие-то советы или хотя бы обеспечивать мало-мальскую поддержку. Маркуса воспитывал дядюшка Стефан, если говорить откровенно. Это Стефан был рядом в сложные моменты, Стефан помогал преодолеть трудности, Стефан вправлял Маркусу мозги. Увы, характером Маркус скорее походил на своего отца. Он тоже был не в меру вспыльчив, обожал ввязываться в сомнительные истории и ему не чужда была ревность, доходящая до абсурда. Маркус ненавидел в себе эти черты характера, но способа побороть их он пока не нашел. Особенно сложно было гасить в себе собственнические порывы и ревность в моменты, когда в поместье Сальваторе заглядывала Бонни. Звать ее тетушкой у Маркуса не поворачивался язык — ведьма выглядела едва ли многим старше его самого. Продала ли она душу дьяволу за вечную молодость или просто оказалась счастливой обладательницей идеальной генетики — это была их любимая тема для шуток. Да, у Маркуса с Бонни были свои «фишечки». Увы, у отца с Бонни тоже были свои «фишечки», да и у дядюшки Стефана тоже, и это дико выводило Маркуса из себя. Конечно, это было нелепо — Бонни Беннет наверняка прекрасно видела и понимала его слепую подростковую влюбленность, граничащую с одержимостью. Рядом с ней он чувствовал себя щенком — готов был вилять хвостиком и по первому зову подавать лапу или тащить тапочки. Бонни, конечно, никогда бы не стала пользоваться своей властью над ним, и даже это причиняло Маркусу особую боль: он бы был вовсе не против стать рабом Бонни. Кем он был для нее по-настоящему? Маркус не понимал. Она была ему кем-то навроде крестной феи пока он был совсем мальчишкой, но теперь, когда ему исполнилось двадцать, она вела себя с ним уже не как с мальчиком. Никакого снисхождения и сюсюканья, но в то же время Маркус четко ощущал ту границу, что Бонни проводила между ними. Границу, которую она была не намерена пересекать и которую не позволила бы пересечь ему. — Вечер пятницы, а ты зависаешь дома? У тебя температура, приятель? — Бонни входит в поместье, открывая дверь своим ключом. В этом доме ей всегда рады. У нее в руках пара коробок с пиццей. — Я ждал тебя. А вот у отца и дядюшки температуры как раз нет, оба смылись с интервалом в полчаса уже довольно давно. — О, даже так? — смеется Бонни. — Значит, весь дом наш. — Звучит круто, но ты же в итоге сведешь все к пересмотру «Друзей» или уборке в библиотеке. — Ты поразительно проницателен, Маркус, но для начала давай прикончим эту пиццу. Они уплетают пиццу и в самом деле пересматривают отдельные эпизоды «Друзей» и в какой-то момент Бонни даже устраивает голову у Маркуса на плече, но парень знает: для нее это просто жест привязанности, доверия и семейной любви, а не той роковой страсти, которой охвачен он сам. В такие вечера как этот Маркус и счастлив, и несчастен одновременно. Но бывают и совсем другие вечера. Как, например, тот, когда он заявился домой к Бонни с разбитым лицом и нетрезвым. Вампирские бары в Мистик-Фоллз стали делом привычным, а вот парни с серебряными кастетами, способными поранить вампира, оказались чем-то новеньким. — Маркус! Черт, что произошло?!. — Бонни хватает его за руки и торопливо втаскивает в свою квартиру, попутно пристально оглядывая парня на предмет дополнительных повреждений. — Кто сделал это с тобой? Только лицо, или еще что-то? — Кажется, я нарвался на какого-то вампирского ку-клукс-клановца. У него был кастет из серебра и он очень хотел начистить мне морду. Я в порядке в остальном, правда… Прости, что явился к тебе. Просто не хочу проблем с отцом. — Давай-ка обработаем твои раны, чтобы они смогли затянуться… Пальцы Бонни невесомо порхают по его избитому лицу и Маркус испытывает эйфорию — эти прикосновения значат для него больше, чем все на свете. Понимает ли это Бонни? Маркус глядит на нее сквозь прикрытые ресницы: она серьезна и сосредоточена, слегка закусывает краешек губы, хмурит брови… Но вот Бонни случайно ловит его внимательный взгляд и улыбается ему. Так тепло и просто, как умеет только она. — Ты тот еще бунтарь, младший Сальваторе. — А тебе нравятся плохие парни, Бон? — О, плохие парни всю мою жизнь были моей слабостью, — забавно закатывает она глаза. — Это примерно последние лет триста? — поддразнивает ее Маркус. — Около того, — хохочет Бонни. — Плюс-минус сорок лет. В такие вечера Маркус почти верит в то, что они смогут быть вместе. Между ними так и летят искры, ему не может это только мерещиться. Или все-таки может? Загадочная полуулыбка в уголках губ Бонни заставляет его сердце пропустить удар, а затем забиться в два раза сильнее. Может, ему все же не чудится?