Фруктовое смузи

      Каждый раз в этот момент, время для Чонгука останавливается. Когда приходится выбирать, стоя у прилавка магазина, между сочными свежими булочками, раскиданными по грязной картонке, и бутылкой дешёвого соджу. На то и то разом никогда не хватает, на большее денег никогда не дают, и из раза в раз, сколько бы времени омега не стоял, жадно рассматривая еду, продавщица пробивает ему шаблонную зелёную бутылку.       — Как обычно, — таким тихим, пищащим, скорее раздражающим голоском комментируя, омежка вновь протягивает кулак с гурьбой монет и испуганно опускает глаза на бутылку с лица продавщицы, в которое осмелился взглянуть.       Та принимает оплату и подозрительно щурится на него. Для полноты картины не хватает только сигареты в её сжатых сухих, как и она сама, губах. За столько лет работы она немало повидала пьющих малолетних разгильдяев, вне зависимости от того, омега это или альфа. Но этот ребёнок уже сколько месяцев не даёт ей покоя. Не похож он на пьющего и гулящего, скорее на избитого и заморенного голодом, и в этот раз она убеждается в этом полностью. На улице морозный ноябрь, а на нём ободранные летние шорты и куртка со сломанной молнией, под которой, слава богу, имеется свитерок, хотя на вид не отличающийся от всего остального ни плотностью, ни свежестью.       — Кому ты это? — не менее угрюмо она кивает на сделанную только что покупку.       Чонгук сжимает кулаки вдоль тела и поднимает на неё какой-то оживлённый надеждой взгляд.       — Отцу.       Её лицо становится ещё угрюмее. Она снова липко рассматривает его и перебирает в кулаке монеты; жест, который Чонгук принимает за намёк, из-за чего устремляет потухший взгляд к ногам и уязвлёно шепчет о том, что у него больше нет денег, если вдруг не хватает, больше ему не дали. Сердце гулко начинает биться о стенки тонкой кожи груди, когда, проигнорировав его, женщина начинает шуршать пакетиками. Ему ведь так и не ответили, хватило денег или нет, может ли он забрать покупку, не ударят ли его за это? Поток тревожащих вопросов неожиданно обрывается, стоит одному из этих шумящих полиэтиленов оказаться прямо под носом омеги. От просто огромных чувственных глаз, метнувшихся вверх в изумлении, у неё колет внутри что-то чисто женское. Ещё более уверенная в своих домыслах, она резко, но мягко хватает омежку за руку, всучает мешочек с выпечкой и туда же сыпет данные им ранее деньги.       — Ешь сам и никому не давай.       Чонгук активно кивает, робко благодарит и убегает прочь, прижимая к груди пакетик с долгожданной едой. Старая железная дверь за ним громко хлопает, на пару секунд впуская в помещение осенний мороз, а женщина за кассой виновато вздыхает.

6 лет спустя

      Как бы больно не было, Чонгук привык к тому, что на него орут с порога, не успеет он его переступить. Омега знает, что дома его ждут лишь за тем, чтобы отправить в магазин за очередной бутылкой и булкой хлеба на закуску. Неизменно пьяный отец и не больше него трезвая мать снова ругаются из-за бутылки дешёвого спирта, который в итоге оказывается разлит по полу и всему кухонному столу. Женщина тут же пытается смахнуть ладошкой всё со стола в кружку и игнорирует трескающую её по голове руку ругающегося мужа. При первом взгляде совершенно высохшая от нескончаемых приёмов алкоголя и частых побоев она вызывает к себе жалость. Однако Чонгук вновь застывает в проёме кухни, крупно вздрогнув от её резкого тона, совсем не предписанного замученной насилием омеге.       — Сколько сейчас времени, Чон Чонгук?       — Без пяти одиннадцать, мама, — опасливо мямлит в ответ.       Женщина не успевает что-либо сделать, Чонгук шумно сглатывает и дёргается от шума упавшего о поверхность стола отцовского кулака. Тот что-то неразборчиво ворчит, поднимаясь на ноги, и отвратно хрипит в попытках ровно дышать.       — Чё пялишься, отпрыск? — у альфы глаза под градусом смотрят в сторону, едва ли он видит сына, что совершенно не мешает ему усилием воли сделать шаг в сторону плиты и не свалиться на пол, тыча при этом в ребенка пальцем. — Где ты таскаешься, сука, зная, что нам нечего выпить? А? Отвечай!       И Чонгук отвечает прежде, чем крик отца вожмёт его в стену щенком.       — Я подрабатывал после школы.       Мужчина слегка забавно корчится в попытке выразить изумление, тянет саркастическое «О» и осматривает его с ног до головы. Омежке становится неловко, он тянет рукава своего школьного пиджака и ищет спасения в матери, что смотрит с улыбкой и гордостью, в отличие от отца.       — Ну и кем же, боюсь спросить? — от пьяной, чуть ли не тошнотворной отрыжки в конце Чонгук морщится и опускает глаза, застилаемые слезами, ведь мама замахивается на отца и становится довольно громкой с желанием защитить своё чадо.       — Ты на что это намекаешь, кусок пьяного дерьма?       У альфы нет сил сопротивляться, поэтому плита страшно скрипит под тянущей её куда-то в сторону тушей. У Чонгука страх в глазах, и меньше его не становится, стоит матери вновь ему улыбнулся как ни в чем не бывало и погладить по голове. Её интересует итог, а не сам процесс, поэтому омежка послушно достает из потрепанного рюкзака купленную заранее бутылку и рисовый, мамин любимый, хлеб. Однако знак детского внимания становится незамеченным или откровенно проигнорированным, женщина лишь счастливо улыбается при виде соджу и, не глядя, кидает быстрое «молодец, сынок». Совсем не то, что хотелось бы слышать, и в груди привычно и больно скребётся молодое наивное сердце.       Последний раз бросив на задремавшего у плиты отца взгляд, Чонгук плетётся в комнату и только за закрытой наглухо дверью позволяет себе горько расплакаться. Вскользь удручающим мыслям проносится облегчение от сделанных ещё в школе уроков, сейчас ему явно не до них, честно говоря, плевать, хочется всего-то немного родительской любви и спокойствия в доме. Которых, он осознает, ему никогда скорее всего не видать. Завтра он снова проснётся раньше будильника — повезёт, если не посреди ночи от ругани за стеной — и нехотя поплетётся в школу, откуда прямой дорогой на спасительную вечернюю подработку. И несмотря на всё, Чонгук считает себя везунчиком. Его не дразнят в школе из-за старых вещей, как бы он не ухаживал за своей одеждой и учебниками, порой помогают и не смотрят сочувственно, ведь жалость бы просто добила омегу окончательно. Жил же как-то все эти годы. И родители у него не такие уж плохие. Да, пьют, бывает очень много и сильно. Но в нужный момент у Чонгука есть и новая форма, и куча школьных предметов. Иногда удаётся даже поесть что-нибудь вкуснее сухих бутербродов и водяной похлёбки. Залезая под одеяло в любимой, пахнущей порошком, пижаме, омега улыбается сквозь слёзы. Он определенно тот ещё везунчик, да.       Утром у него болят виски, желудок и немного горло. На улице мелко капает, оттого и настроение стремительно гибнет где-то на дне. Храпящий во всю отец обнаруживается там же, на кухне, у злосчастной плиты. От осознания, что поесть нормальных горячих тостов не получится, Чонгук гнетуще вздыхает и просто стаскивает со стола кусок засохшего хлеба. Брать с собой зонтик у него нет никакого желания, как и смысла самой идеи. Осень любима омегой вопреки слякоти и холоду, он не болеет разве что только в это время года, каким бы раздетым не оказался на улице. Наверное, стоит снова сказать за это большое спасибо родителям. И снова не без доли грусти.       Уроки проходят рутинно, не учитывая вдохновлённые и интересные монологи учителей и угощения соседа по парте. И если уж выбирать между карамельным леденцом и мятным, омега любит что послаще. Юджи, тот самый сосед, уже давно подметил для себя чужое решение, но каждый раз позволяет сделать выбор, один и тот же изо дня в день, что кажется обоим весьма забавным. По окончании уроков они прощаются у самых ворот, Чонгук коротко смеётся от слишком горячих возмущений товарища по поводу мерзкой погоды и прогулочным шагом идёт в цветочную лавку. Этот маленький цветущий магазинчик был единственным, чей владелец принял в свои работники столь юного омегу с совершенно нулевым познанием во флоре. Конечно, Чонгук мог бы работать где-нибудь на заправке в ночное время или официантом в каком-нибудь подпольном заведении, но с самого рождения его никогда не покидало чувство самосохранения. А Хосок, сын хозяина цветочной лавки, предстал ответственным и очень добрым человеком. Глядя на него со стороны во время бесед с посетителями и балабольстве о том или ином цветке, Чонгук может позволить себе забыться и насладиться текущим временем.       Как и ожидается, Хосок встречает его радужно, пусть и занят очередным клиентом, громко приветствует и кратко сообщает о перечне заданий. Чонгуку очень нравится эта атмосфера яркости контрастов во всех тех запахах, что преобладают в магазинчике. Все вместе они будто взрыв, но такой медленный и пушистый, редко рассасывающийся в воздухе до конца. Омега не знает точно, но Хосок-хён говорил, что запах роз сильнее в грозы, а цветение редких кактусов столь же сладко, как и сок самой красивой колючки. Таких у них на прилавке несколько, никто толком не обращает на них внимания, а Чонгук так и ждёт, когда же хоть один из них достигнет стадии цветения. Он уверен, когда придёт время, он напомнит хёну о его словах, и тот не пожалеет ползарплаты, дабы доказать омеге правдивость своих громких слов. Это правда было бы весело. От одного только представления всей картины, губы Чонгука растягиваются в веселой улыбке. Погруженный в думы он заученно затягивает фартук, сменяет кроссовки на удобные шлепанцы и с заостренной ответственностью занимается расфасовкой приехавшего в обед товара. В первое время ему едва удавалось найти себе место среди живого благоухания и ярких цветов, всюду большие горшки с водой, а нежные стебли пугали. Теперь же он чуть ли не порхает, заранее просчитывает шаг за шагом и с каждым днем всё быстрее справляется с работой. Его дело — простая распаковка по вазам и горшкам, выкладкой занимается Хосок, и да, он сам так решил, потому что позволить маленькому омеге таскать со склада тяжелые емкости с водой или землей ниже его достоинства.       — А теперь небольшой перерыв! — заявляет он ближе к окончанию рабочего дня. — Потом нужно будет вымыть пустые переносные горшки и полы.       Чонгук согласно угумкает и сконфуженно присаживается на единственный стул за кассовой стойкой, обставленный подарочными корзинками, коробочками и заваленный цветными лентами. Хосок быстрыми, но ловкими движениями наводит за своим рабочим столом порядок и пододвигает ближе к омеге контейнер с подогретой домашней едой. Если бы прошли даже годы, Чонгуку всё ещё было бы стыдно, как и сейчас. Он ничего не говорил, просто господин Чон оказался весьма проницательным человеком, понял всё как-то сам, без слов.       — Спасибо, Хоби-хён.       — Кушай как следует, — Хосок смеется и краем глаза наблюдает, как уже более уверенно этот ребёнок хватается за палочки. — Тётушка ещё долго будет жить у нас, пользуйся этим, как и я.       Чонгук давит смешок в груди из-за набитого рта. Ему требуется пара секунд, чтобы всё разжевать и наконец-то испустить короткий смех, ведь:       — Ты действительно ужасно готовишь, Хоби-хён!       И старший разделяет с ним улыбку, треплет волосы, словно нашкодившему подростку, и снова занимается своими делами. Вскоре магазинчик посещают ещё с десяток проходящих посетителей, а Чонгук убегает прибирать склад после собственных трудов.       К вечеру осенний холод усиливается, хрупкий мороз покрывает мелкие лужи, и даже пар изо рта на мгновение застывает в воздухе. Чонгук кутается в свою куртку и под принуждением погоды спешит домой, стараясь не думать, что ждёт его там в этот раз. Явно, что ничего хорошего, сердце, как и всегда, колотится от испуга, но омега старательно его игнорирует, поворачивая ключ в двери. Первое, что бросается в глаза, это мокрые следы нескольких грязных ботинок, один из обладателей которых валяется у дверей в ванную комнату, чуть поодаль от входа. С кухни слышатся пьяные разговоры и звук наполняющего стаканы соджу, Чонгука же пробивает непонятным страхом, сравнимым с едким змеиным ядом, растёкшимся по венам. Он спешно стягивает с себя куртку, но не снимает обувь и, прижав рюкзак к груди, бежит в свою комнату, к счастью, оставаясь никем не замеченным. Защёлка на двери тут же используется по назначению, и пускай совсем хилое, появляется чувство безопасности. Комната встречает темнотой, холодом и пустотой. Всё, что радует здесь омегу, это спокойная тишина, по сравнению с шумами за дверью, оседающая на плечах покоем. Мысли медленно утягивают в пропасть, в то время, как он лениво скользит стеклянным взглядом по столу у стены, скрипучему стулу под ним, небольшому окну и темной кровати. Перед глазами всплывают флешбеки тех редких счастливых дней, когда в этой самой комнате у омеги жил в клетке белый пушистый кролик. Яблочко был пушистым, тихим и прекрасным собеседником, любил кислые яблоки и часто дёргал носиком. Клетка стояла на подоконнике, и вечерами Чонгук вместе с питомцем вместе смотрели на ночной город, вслушиваясь в звуки улицы. Омеге бы вновь зарыться пальцами в мягкую шёрстку и почувствовать такое необходимое сейчас тепло. Увы, рисковать жизнью какого-нибудь невинного существа он себе не позволит.       Вид за окном почти сливается с темнотой помещения, прежде чем омега заторможенно поднимается и лезет под одеяло, так и не переодевшись. На грани сознания мелькает напоминание выпить последнюю капсулу подавителей и удачно расплывается под веками.       Настенные часы показывают 5:15, когда Чонгука будит настойчивый стук в дверь. Такой сильный и упорный, что омега подскакивает на кровати и испуганно таращится туда, откуда пытаются нарушить его личное пространство. Спрашивать, кто это пожаловал к нему в столь поздний час, не хочется, ведь родители точно так к нему не заявляются. За ручку дёргают с силой, готовой оторвать её с корнем, а по спине омеги пробегает волна выступившего холодного пота. Он подрывается и припирает дверь стулом, подбегает к окну и впервые жалеет о том, что живёт на пятом этаже.       — Мамочка, — вырывается жалким скулежом, когда, казалось бы, служащая неприступной стеной, дверь позволяет пустить по себе трещины.       В ушах скрежетом стоит этот треск, только его Чонгук и слышит, заползая под кровать, хоть как-то надеясь ещё скрыть себя, спрятаться. У него закладывает уши, а сердце вот-вот вырвется из груди, потому что дверь, к его опасениям, ломается не сразу и очень глухим звуком. Разум не успевает отреагировать, тело накрывает волной ужаса, иголками пронзает всю ступню, как только чья-то огромная и шершавая рука хватается за неё и тянет на себя. Чонгук не знает этого альфу да и толком рассмотреть не пытается. Брыкается, кусается, как только его грязные лапы приближаются к его шее, пинает и бьет всюду, куда только может дотянуться. Он не слышит ни собственного крика, зовущего отца, ни грязных нежно-ласкательных фраз альфы. От того несёт перегаром, его глаза смутные и пьяные, что не мешает перевернуть дёргающегося омегу на живот, крепко-накрепко прижать к полу и сорвать с него школьные брюки. Надежда всегда умирает последней. Чонгук свою надежду грел в ладонях многие годы, никогда не подвергал её сомнениям и слепо верил. Теперь же, лежа на полу бесчувственной тушей, двигающейся под напором коротких и сильных толчков, внимая спёртому наслаждением дыханию сверху, омега внутри ничего не чувствует. Боль — всё, что наполняет его с головы до пят. Он не чувствует поясницы, ягодицы обжигает огонь от частых возбужденных ударов насильника, девственность жестоко отобрана, а глаза совершенно сухие, потому что слёзы — это малое из того, что он мог бы ощущать: они уже не имеют смысла и никакого облегчения не придадут.       По окончании акта Чонгука хвалебно шлёпают по и без того налившейся кровью ягодице и преспокойно покидают комнату. Дверь свободно скрипит, знатно поломанная, и омега вдруг понимает, что такой умиротворённой тишины в квартире никогда ещё не было. Ему хотелось бы подняться и сходить в душ, смыть с себя весь тот ужас и отвратительные следы, но у него элементарно не хватает сил о чём-то думать, кроме того, что лучше бы он умер и не знал всего этого, не был тем, кто есть, просто не рождался.       Мама прибегает на рассвете. Её трезвые карие глаза так красиво блестят в желтом свете утра, что вызывает у Чонгука улыбку. Ещё больше он улыбается, когда наконец позволяет себе сквозь толщу воды в ушах расслышать её ошарашенный голос — переживает. Ещё бы. Позабытое ею же чадо лежит перед ней с кровоподтеками по телу ниже пояса в небольшой лужице собственной крови в перемешку с заметной едва ли белёсой жидкостью, и улыбается так…       — Господи-боже, Чонгук, гос-по-ди!       Она быстро заходится в рыданиях, растерянно разглядывая ребенка, то протягивая к нему руки, то отдергивая, боясь причинить боль.       — Кто сделал это с тобой? — не понимает. Так искренне не понимает, что Чонгуку становится смешно, и его загробный хриплый от ночных криков смех вызывает у неё ещё больший ужас. — Как долго ты лежишь так, сынок. надо, надо вызвать скорую. Сэнджун!       Узнать о том, что отец тоже трезв, Чонгуку отчего-то больно. Вероятно, больнее, чем ночной кошмар, ведь любой альфа-отец для омеги является крепкой стеной. По крайней мере, Чонгук в это верил, как и во всё остальное, растоптанное прошедшей ночью. Шок и нахмуренность на лице действительно трезвого мужчины не придаёт омежке облегчения. Он не виноват в том, что его изнасиловали, родители — да. Это был один из их собутыльников, и Чонгук не удивится, если они даже не смогут вспомнить, кто прошлым вечером посещал их квартиру.       В больнице его кладут под капельницы и, сочувственно поглядывая, вызывают полицию. Мать рыдает хлеще прежнего, отец всё так же хмур, кивающий словам пришедшим органам опеки. Чонгук наблюдает за этой толпой через стеклянную стену палаты и всё ещё ничего не чувствует. Ни печали, ни разочарования, даже боль старается игнорировать. Лишь сердце щиплет тоска при прощании с мамой. «Так будет лучше для тебя», — говорит она, а затем сжимает губы в линию, сдерживая слёзы. Чонгук молча с ней соглашается, запоминает её черты лица, страдающие похмельем, но не менее родные. При виде отца омега отворачивается к окну.

***

      В приюте его встречают не особо радужно. Поглядывают недобро, шепчутся; сосед по комнате остаётся единственным безучастным членом всего приёма. Он сухо знакомится, кратко описывает режим житья в их общем доме и захлопывает дверь перед любопытными носами других.       — Тут нельзя показывать чувств, — советует между делом.       Чонгук вешает школьную форму в шкаф и кивает:       — А их вроде как нет.

***

      Его переводят в школу, пристроенную к приюту, и омега довольно быстро смиряется с положением дел, в цветочную лавку он больше не ходит. Юнги же оказался полной противоположностью того типа, который встретил его впервые. В смеси его равнодушной ауре находятся понимание и ум, а за вечным недовольством от лишних глаз скрылись азарт с оптимизмом. Он быстро к себе располагает и вскоре завоёвывает доверие повреждённого Чонгука. К тому же, несмотря на то, что они полные противоположности друг другу, их связывает общее прошлое — сексуальные домогательства. После каждого короткого неохотного рассказа Юнги, Чонгуку становится стыдно за свои слабости и жалость к самому себе, потому что, в отличие от единичного акта насилия над ним, Юнги встречался с ежедневным принудительным исполнением интимных услуг. У омеги всегда бегут мурашки по коже, заметные Чонгуку, когда он в мелких деталях описывает свои ощущения. Его родители такие же любители выпить, нашедшие выгодный способ заработка: продажа собственного ребенка. «По крайней мере, я был довольно дорогим товаром», — пошутил однажды Юнги. У него вообще весь юмор черный, но Чонгук знает, что за этим беззаботным смехом прячется страх. Страх перед альфами, который они разделяют на двоих, хоть и реагируют на него по-разному.       Юнги в сравнении с зашуганным маленьким Чонгуком ведёт себя более смело и нагло для статуса жертвы и в большинстве случаев стойко переносит насмехательства именно альф в их большом приютном коллективе. Чонгук в свою очередь каждый раз сдерживает обиду и мчится в комнату, как и делал всегда, когда чувствовал потенциальную опасность. Но из раза в раз натыкается на сжирающий вопросом взгляд друга и не нуждается в ночных одиноких думах за закрытой дверью, потому что Юнги, защищающий и оберегающий его везде и перед всеми, очень быстро становится роднее всех, кого омега мог повстречать на белом свете. И очевидно, это чувство становится так же стремительно взаимным.       За два месяца новой жизни омеги сильно привязываются друг к другу. Они всюду ходят вместе, едят одно и то же и в комнате их кровати стоят соединёнными. Прачка и некоторые воспитательницы продолжают подшучивать над ними и стараются пресекать любые пакости остальных детей, их невзлюбивших. Возможно, если не учитывать факт их осиротения, жизнь в приюте обоих омег устраивает. Изо дня в день они увлечены уроками, помощью друг другу и любимыми делами в свободное время, коего действительно много. Юнги любит биологию и всё, что с ней связано, а ещё вязать крючком, чему и научил Чонгука, умеющего разве что выгребать бутылки из под-стола и вытирать пыль по четвергам.       — Не хочешь немного измениться? — спрашивает как-то вечером Юнги и очень долго копошится на дне лежащего в шкафу чемодана.       Чонгук косится в сторону, с забавой прикусывая губу, ибо вопрос довольно обширен: хочет ли он изменить что-то внутри себя или дело во внешности. Касательно и того, и того он понятия не имеет, потому что прежде никогда об этом не думал. Тем временем Юнги роняет перед ним большую разноцветную сумочку и тащит к кровати стул, на который разместился растерянный Чонгук.       — Уверен, ты никогда не красился, — улыбается, а затем и тихо смеется при виде раскрытого рта младшего.       Чонгука вообще-то иногда посещало желание накраситься, привести волосы в порядок и хорошо одеться, прихорошиться одним словом. Но ему никогда не хватало карманных денег на что-то стоящее, они были редки, а все милые просьбы купить косметику в подарок летели мимо ушей матери со свистом. Она твердила, что у неё и без всякой химии красивый сын и привлекательный омега в будущем. Чонгука такое постоянно смущало, не часто ведь ему удавалось слушать от родителей комплименты, пусть порой из пальца высосанные, — тема косметики и красивой одежды отходили на задний план до следующей неудавшейся в итоге попытки. Думается, если бы Чонгук и красился, то это всегда был бы лёгкий, не бросающийся в глаза, макияж, подчеркивающий его отличительные черты. По всей видимости, Юнги того же мнения, ведь через пару минут на Чонгука ложится тонкий слой пудры, мазок тональника и единичный взмах тушью. Этого достаточно, чтобы выразить большие омежьи глаза, преисполненные счастьем, и слегка убрать постоянный сладкий румянец.       — И немного секса, — Юнги оценивающе шепчет себе под нос и смешно выглядит, сконцентрированным на чужих улыбающихся губах. — Был бы я альфой, носил бы тебя в кармашке!       Восторженный тон и гордость во взгляде уже всё объясняют и радуют, но омега всё же соскакивает с места и спешит пробежать весь коридор их этажа, чтобы в самом его конце ворваться в общий туалет и наконец-то посмотреть на нового себя. С губ само по себе срывается восхищенное «Ах», кончики пальцев почти невесомо касаются щеки, и всё в самом деле так: на Чонгука, обычного неряху с бледной кожей и красными щеками, мешками под потухшими глазами и потрескавшимися губами смотрит нежный, обласканный уходом молодой омега. Лишь по прежнему взъерошенные в стороны клочья волос дают знать о себе, но и это не так страшно по сравнению с внезапными изменениями.       — Если хочешь, могу научить, — широко улыбается Юнги, когда Чонгук спустя чуть ли не двадцать минут отсутствия возвращается в комнату. — Можешь краситься моей косметикой.       Чонгук смущенно улыбается, радость скрыть не удаётся.       — Это всё твоя зарплата? — не стесняется он спросить, зная, с какой ожидаемой лёгкостью Юнги махнёт кистью, пряча драгоценную сумочку обратно.       — Можно сказать и так. Один из клиентов подарил за хороший сервис, — присаживается рядом с Чонгуком и дополняет тоном невзначай: — Ему нравился мой заглот.       — Юнги-и-а!       — Я правда хорошо глотаю, не веришь?       — Не в этом дело! — Чонгук в безумном смущении прячет горящее лицо за ладонями, ведь тонкий слой мейка его никак не спасает. — Почему ты так легко говоришь о таких вещах? Фу таким быть!       Юнги глумливо смеётся над ним, за что и получает звонкий хлоп по плечу, сопровождаемый стыдливым пыхтением Чонгука.       — Прошлое стоит принять, малыш, — говорит после, мягко касаясь непослушных волос младшего. — К тому же, пережитый опыт может пригодиться в будущем.       И подмигивает с таким извращением в жесте, что Чонгук валится на спину, заглушая весь свой визг в подвернувшуюся под руку подушку.

***

      На огромном чердаке врачебного крыла приюта у омег есть свой потайной уголок, открывающий через маленькое окошко крыши бескрайнее полотно неба. Юнги нашёл его случайно в попытках спрятаться от надоедливых задир, а в итоге оно стало их общим любимым местом. Просто как-то раз он невзначай предложил посмотреть на звезды, а Чонгука всё ещё мучили кошмары, и по какой-то причине это предложение стало неким спасением от одиночества для обоих. Они взбираются туда каждую ночь, забываются за бесцельными разговорами, шутками и нелепицей. В такие времена им становится свободнее дышать, чем они могли бы, а на душе стелится покой.       — Если бы была возможность выбора, какую бы ты хотел прожить жизнь? — с этого вопроса начинает Юнги их очередной ночной сеанс.       Чонгук редко слышит этот задумчивый и тихий тон, особенно в самом начале их ночных посиделок, оттого и подсознательно напрягается. Но задумывается и, следуя примеру друга, поднимает глаза к звездам. Ночь тихая, без ветра и лишних звуков, только очень холодная, зимняя, такая, что пар застывает почти у самого рта.       — Я бы хотел создать свою идеальную семью, — произносит он спустя какое-то время тоном ещё тише Юнги, интимнее, потому что мечты необходимо держать в тишине. — Я бы встретил заботливого альфу, готового разорвать за меня любого, а потом родил бы ему сына или дочь. Мы бы часто проводили время семьей, дружили бы со своими детьми и друг с другом, а по выходным я бы баловал их кулинарными экспериментами.       — А если бы ты готовил просто ужасно? — беспардонно встревает Юнги и морщится, всё так же глядя в небо.       Чонгук вздыхает и пихает в карманы куртки замерзшие в перчатках руки.       — Я бы очень старался научиться. И моя идеальная семья поддерживала бы меня.       Юнги принимает ответ мычанием. Они молчат продолжительное количество времени, шмыгают носами и разглядывают их личный кусочек ночного чистого неба до тех пор, пока Юнги вновь не нарушает тишину этим своим напрягающим тоном:       — Чонгук, ты не чувствуешь в себе никаких изменений?       Чонгук вопросительно смотрит на него и отрицательно машет головой.       — Почему ты спрашиваешь?       — От тебя еле заметно пахнет лаймами.       — Но основной мой запах ананасовый, — не понимает омега и съёживается в куртке, плечом припадает к Юнги и разглядывает его хмурое лицо. — Я пахну ананасами, кукурузным цветением и банановым йогуртом, ты же знаешь.       — А еще ты потолстел.       Чонгук фыркает от подобного рода заявлений, улыбается при встрече с чужими слишком серьёзными глазами.       — Юнги, я ем за двоих. Вообще хорошо, что в столовой к нам относятся нормально, иначе бы тебе пришлось делиться со мной всем своим ужином.       — Именно что, Чонгук, — Юнги действительно серьёзен и странно встревожен, слова его прошибают Чонгука током. Он привстает, выпрямляется с хмуро сложенными бровями, всё ещё никак не понимая намеков. — Ты ешь за двоих, твой запах понемногу меняется, дополняется лишним, не твоим ароматом, твой вес увеличивается. И у меня вопрос, о котором вообще стыдно и ужасно стрёмно даже спрашивать, но твой насильник случайно не спустил в тебя порцию сперматозоидов?       Он выпаливает всё это на одном дыхании, затем замолкает, ошарашенно выпучив глаза от собственной прямолинейности. У Чонгука уходит земля из-под ног. Осознание, упав на плечи, едва ли не сплющивает его под своей тяжестью, ведь он действительно может быть беременным. Юнги дергается от той резкости, с которой омега вскакивает на ноги и расстёгивает куртку, чтобы задрать два слоя теплых свитеров и дотронуться до собственного живота. Заметно округленного и, если приглядеться, чётко выделяющегося на фоне тонких рук и ног. Глаза моментально наполняются слезами, стоит Чонгуку бросить на удивлённого Юнги взгляд, наполненный ужасом. У того у самого руки начинают трястись, когда он пытается застегнуть ему обратно куртку, молния не попадает в замочек, резко становится удушающе жарко. Всё и так понятно, без слов и каких бы то ни было разговоров.       — Что со мной сделают? — Чонгук пищит на грани слышимости, громко всхлипывает.       Юнги повторяет за ним, сам готов расплакаться, (а всё потому что жутко волнуется за него и боится), но как старший берет себя и всю ситуацию в руки. Задирает голову, чтобы влить проступившие слёзы обратно, и удачно заканчивает с курткой.       — Сейчас идём и ложимся под одеяло, — выставляет он план действий и, хватая испуганного Чонгука за руку, тянет к выходу. — Завтра скажем воспитательнице, она нам поможет.       Как бы он не готовил себя к настигающей его внимательность реальности, думать рационально толком не получается, кроме как просить помощи у омег постарше и опытнее, а ещё более-менее ровно к ним относящихся. Если бы он только заметил эти изменения раньше.       — А если нет? — Чонгук кривится, борясь с накатывающей истерикой, послушно следует за ним и доверчиво сжимает руку.       Юнги давит в себе саркастический смешок.       — А на нет и суда нет, — по спине Чонгука бегут колючие мурашки.       В комнате они поскорее ложатся под одеяло, не тратя время на переодевания, и обнимают друг друга в поддержку. Сна не в одном глазу, как тут уснёшь, когда выяснилось такое, от чего жизнь вновь способна покатиться вниз кувырком. Чонгук глубоко дышит запахом Юнги, бегает мокрыми глазами по тёмным стенам и вспоминает в мельчайших деталях последние минуты пережитого насилия. Его правда могли обрюхатить, как бы грубо и глупо это не звучало. На тот момент омега чувствовал лишь боль и образование узла, как и его игнорирование, можно объяснить именно сильнейшей физической болью. Когда Юнги тихо спрашивает был ли у его насильника презерватив, Чонгук крупно вздрагивает, потому что:       — Нет, хён, ничего такого не было, — и всхлипывает на срыве. — Почему тогда в больнице меня не проверили, почему?       — Мы никому на самом деле не нужны, Чонгук-а, — вздыхает Юнги и прижимает к себе дрожащее тело сильнее. — Будет славно, если они не станут прерывать твою беременность. Тебе только 15, им точно не ляжет на руку такая новость.       Чонгук распахивает глаза и учащенно дышит, поднимая взгляд на друга, и когда тот смотрит в ответ не менее взволнованно, не может контролировать дрожь своей нижней губы. Хотя слёзы и без того катятся ручьём по его красным щекам.       — Я не хочу причинять ему боль, Юнги. Он же уже мой, мой комочек, да?       — Да, — кивает Юнги, — с зачатия прошло уже три месяца с чем-то, верно? Думаю, он уже размером с разумную помеллу.       Такое сравнение и милое, и забавное, поэтому омеги позволяют себе коротко хихикнуть. Чонгук взволнованно пробирается рукой под свитера и нежно поглаживает свой живот. Почему-то осознавать свою беременность, пусть и такую нежеланную, оказывается очень приятно, и он улыбается, вопреки колющему предчувствию в груди. Как-никак он омега, нежный, переполненный любовью, которую необходимо дарить и в ком-то взращивать. Неважно, сколько ему лет и что придется пережить, волчонок глубоко внутри, скулящий всё это время от боли и надругательства наконец-то с осознанием приподнимает голову.       — Не хочу никому его отдавать.       Чонгук шепчет об этом в никуда, для себя, но Юнги сжимает скулы и обещает себе исполнить каждое его слово в реальность. Ему как не было, так и нечего терять. Только друг, ради которого омега способен на многое.       Он мягко целует Чонгука в макушку, а под утро бессонной ночи крепко держит за руку, стоя перед ничего не подозревающей мисс Ци, готовый выпалить всё как на духу. Он до последнего верит в радушие старших, надеется, что они отнесутся благосклонно к последствиям жертвы насилия. Однако вскоре кричит, как ненормальный, заслоняет собой захлёбывающегося в слезах Чонгука, за что и получает пару пощёчин разом.       — Приюту не нужны лишние хлопоты, — строго говорит директриса, хмурится, складывает на столе ухоженные руки. — Наш врач тебя проверит, будем избавляться от лишнего груза. Чем раньше аборт, тем всем лучше.       Чонгук задерживает дыхание в ужасе и тотчас падает на колени, обнимая себя за живот в молениях оставить его кроху в живых. Малыш в нём не виноват, что был так создан, не виноват в ошибке взрослых и уж точно не заслуживает смерти раньше рождения. Чонгук думал об этом всю ночь и решил для себя, что в жизни у него сейчас ценнее быть ничего не может. И Юнги разделяет с ним это же мнение, потому истерично кричит, не в первый раз напоминает:       — Он же пахнет им! Третий месяц это уже ребенок! Вы не можете его убить!       — Мин Юнги, не строй из себя ахти кого, — вскрикивает стоящая поодаль Ци. — Директрисе виднее, что с вами делать, а врач-профессионал и сам в состоянии разобраться.       Он ошарашенно оборачивается на Чонгука, полностью разбитого, прислонившегося лбом о пол и рыдающего так, что сердце в тиски сжимается. Но только у Юнги, директриса же остаётся хладнокровной, смотрит свысока и как-то нудно вздыхает, будто перед ней не личность с серьезной, требующей ответственности проблемой, а глупый капризный ребенок.       — У тебя нет другого выхода.       Чонгук внезапно больше прежнего понимает безвыходность своей ситуации, но вразрез сложившимся обстоятельствам и словам женщины у него всё-таки есть право выбора. И какими бы уверенными не были её слова, он готов согласиться с любым другим исходом, в конце которого малыш в нём будет защищён. Он не сможет отдать кому-либо своего ребёнка, как и убить его последствием аборта. Да, честно, сейчас ему неведомо будущее, он не имеет понятия, что будет дальше. Но это не повод сдаваться, подкладывать чужую маленькую жизнь под чьи-то решения, поэтому омега находит в себе силы медленно подняться с колен и твёрдо кивнуть, прежде чем схватить шокированного Юнги за руку и утащить за собой вон из кабинета.       До своей комнаты они идут в тишине, прерываемой отдалёнными звуками и дребезжанием с кухни, разносившихся по пустым коридорам приюта громким эхом.       — Ты сейчас серьезно? — спустя пару минут у закрытой двери их комнаты спрашивает Юнги.       Чонгук рыскает в шкафу и не без труда откапывает где-то в углу свой старый рюкзак. Его руки нервно трясутся, когда он начинает пихать туда тёплую одежду и пару яблок, лежащих на тумбочке, а из глаз туда же текут дорожки немых слёз. Омега всё громче и громче всхлипывает под пристальным, но терпеливым взглядом друга, аккуратно севшего на кровать, и в конце-концов, швырнув рюкзак на пол, присаживается рядом. Юнги сразу же принимает его в объятия, гладит по волосам и укачивает, нежно пришикивая.       — Мне срочно надо уйти, — сквозь тяжелые всхлипы.       — Сбежать, — беззлобно, но правильно поправляет Юнги, а когда получает утвердительный кивок, с озорством заявляет: — Тогда сбежим вместе!

***

      Чонгук понятия не имеет, что бы он делал без Юнги. Как бы нашел себе убежище, как бы добывал еду и хоть какую-то необходимую по нужде вещь. Они сбежали из приюта в ту же самую ночь и остановились в одном из ночных подпольных заведений, где, как выяснилось, Юнги раньше работал. Им выделили одну большую каморку среди других используемых клиентами роскошных комнат и разрешили обосноваться длительным проживанием при одном небольшом условии.       — Я принесу что-нибудь из кафе через дорогу, как только выполню заказ.       Чонгук нервно натягивает на ноги тёплое одеяло и, проскользнув быстрым взглядом по красной бардельной комнате, ставшей с некоторых пор его новым домом, смотрит на крашущегося на быструю руку Юнги.       — Может, мы могли бы найти другое место? — спрашивает совсем тихо, ведь Юнги буквально кормит его, одевает и оберегает от пускающего на него слюни хозяина клуба.       Омега перед зеркалом прекращает свои манипуляции и, подойдя, присаживается перед ним на колени. Берёт за руки и тепло заглядывает в глаза, в тот момент, когда глядя на него сверху вниз, Чонгук думает о том, насколько тот может быть притягательно красив. Несмотря на гематомы под кружевным платьем и синяки, рассыпанные по запястьям и ногам. За удары по лицу Юнги требует двойную плату и, судя по частенько отбитым щекам, клиенты ему достаются не жадные.       — Мне никогда не избавиться от этого клейма, Чонгук. Я был проституткой с самого детства и сейчас, в более осознанном возрасте, не представляю для себя чего-то другого, — глаза Чонгука заполняются слезами, и Юнги заботливо стирает первую дорожку с его щеки, улыбается грустно. — Я счастлив, что делаю все эти ужасные и противные дела во благо кого-то, кто мне дорог. Ты совсем ещё малыш, а в тебе ещё один, и я не могу просто так упустить вариант хорошего заработка, чтобы заботиться о вас.       — Юнги-и.       — Чуть позже, когда мы поднакопим, и я стану совершеннолетним, мы сможем снять нормальную квартиру, обещаю тебе. Но пока что это всё, что я могу дать тебе, малыш.       Чонгук кидается на Юнги с объятиями, плачет, шепча слова прощения и благодарности, стискивая в кольцо его шею. Облегчение окутывает с ног до головы при ответных объятиях старшего. Он сам еле сдерживает слёзы, ему нельзя, ведь клиент прибудет с минуты на минуту, а внешний вид многое даёт при первой встрече. Он напоследок стискивает Чонгука сильнее и гладит по голове до того, как прихватив эротичный халат, скрывается за дверью комнаты. Чонгук спешит поскорее закрыть её и запрыгнуть под одеяло. Каждый раз, когда старший уходит, его пробирает невыносимый холод и страх. Он боится остаться один и не встретить вновь его под утро, потерять последнего и единственного близкого человека, что практически безответно о нём заботится. Фактически, Юнги сам упорно настаивал на таких действиях безопасности. Предупреждал о всяком роде вреде, неких правилах и самовольничестве людей вне закона. А именно с ними омега и имеет дело, именно у них работает, оплачивая проживание в одной из рабочих комнат. «Если я когда-то не вернусь», — сказал он однажды: «Собирайся и уходи отсюда подальше. Как только будет возможность, я сам тебя найду». И спустя нескольких часов слёз и повторных уговоров покинуть гнилое место вместе, что увенчивались только отказами, Чонгук согласился и дал обещание. Нет, он не конченый эгоист и нахлебник, всё, что в его силах, — это поддержание порядка в их комнатушке и нехитрые кулинарные умения в пределах кастрированной версии недокухни, предназначенной для достаточно продолжительного обслуживания в данной комнате. На самом деле Чонгук довольно смиренен с тем фактом, что обитает теперь в бархатисто-красной комнате борделя, на кровати которой не раз кто-то имел его лучшего друга. По спине бегут мурашки от одной только подобной мысли, и всё это кажется омеге ужасным и неправильным, но он ничего не в состоянии сделать. Чувство беспомощности и никчёмности отбрасывает его каждый день от одной стены к другой, оставляя на сердце нескромные ушибы и ссадины.       Они успевают прожить здесь чуть больше месяца, пока не случается то, чего больше всего Чонгук и боялся. Юнги просто не возвращается с очередного своего длительного заказа. Омега отчётливо помнит информацию о клиенте, к которому тот ушел накануне, и первые пару дней настойчиво себя успокаивал, ведь альфий гон очень сложный и муторный период. К тому же в комнате у них есть всё необходимое для жизни, и, привыкший к часто незапланированным продлениям чужого рабочего режима, Чонгук не сразу начинает что-то подозревать. Он не знает точно, что могло пойти не так: отношения с коллегами и самим хозяином у Юнги ровные, да и из приюта никто толком не будет искать сбежавших проблемных подростков, но сердце подсознательно всё это время чуяло неладное. Впервые за весь период жизни в этом месте Чонгук решается выйти из комнаты один. Подходит он к этому с особой ответственностью и набирает в рюкзак только самое нужное: тёплые вещи, конверт с деньгами, немного средств гигиены и еды.       Руки трясутся уже в стиле Паркинсона, но омега предпочитает не обращать внимания на стандартные реакции своего организма и решает получше заняться делом: привести свои мысли в порядок и сосредоточиться только на предстоящем побеге. Вдаваться в подробности по типу куда и насколько он не хочет, только по острому разгоревшемуся в груди желанию хватает минов крючок для вязания, а незаконченный широкий голубой свитер без лишних дум натягивает через шею. Старший хотел успеть закончить его к крайнему сроку Чонгука, так что на четвертом месяце беременности вязание умудряется висеть на нём, не касаясь хорошо округлившегося живота. Для чего-то омега сам натягивает ткань по своей фигуре и уделяет пару секунд на поглаживания, замирая в наблюдении за собой каменным изваянием. Подобные ласки к сокровищу под своим сердцем даже сквозь собственную кожу кажутся чем-то запредельно интимным, так что время практически физически приостанавливает свой ход, хоть и ненадолго. В зеркале на омегу смотрит кочан из теплой одежды со смешным сочетанием радужной шапки, явно большими камуфляжными штанами и летними кроссовками. Зимнюю обувь, к сожалению, они не успели купить, так что Чонгук поднимает глаза, встречается с огромными от испуга и взбудораженности карими очами и грузно выдыхает смиренное: «Ценим то, что имеем». Одна из излюбленных фраз Юнги успокаивает и рисует под закрытыми чоновыми веками образ пожимающего плечами омеги со всё той же милой складкой между аккуратных бровей.       В полдень бордель обычно пустует, поэтому прошмыгнуть к чёрному выходу никакого труда Чонгуку не составляет. Лишь встретившийся ему в дверях омега, один из коллег потерявшегося Юнги, сочувственно смотрит в глаза и, не позволяя вставить Чонгуку и слова, скрывается в тёмном коридоре здания. Внутренности молниеносно скручивает от стремительно заполняющих голову ужасных мыслей, от которых омега тут же старается оградить себя, пускается в бег короткими удобными шагами. Думать сейчас о чём-то плохом ему следует в последнюю очередь, никакие самовызванные препятствия не должны мешать ему на пути к желанной свободе.       На улице тёплый снегопад, густой настолько, что вдали вряд ли что-то возможно разглядеть без прищура, и от снега в кроссовках омегу спасает только отапливаемый асфальт. Вокруг практически никого, так как вся улица — сплошь скопление ночных заведений, переносных лавок уличной еды и подпольных клубов, не работающих средь бела дня. И отсутствие большого скопления людей пугает омегу больше, чем тот шум, в который он вскоре забегает. Вдруг представшие взору кафешки и магазины, обычные граждане и счастливые дети, тянущие мам или пап за руки и неугомонно о чём-то болтающие, в роли острой иглы лопают в Чонгуке какой-то шар напряжения. Все струны в вакууме, за которым он таился, с треском рвутся и нет никаких шансов удержать накопившиеся на сердце слёзы. Он успевает только дойти до ближайшей скамьи у одной из автобусных остановок и упасть на неё до того, как окончательно разреветься. Теперь у него совсем никого не осталось, и он всё ещё не хочет думать, что сделали с Юнги, где он сейчас и жив ли вообще. От круговорота вариантов и ужасных мыслей становится только хуже, а омеге и без этого дальнейший путь кажется одним сплошным тленным коридором без просвета солнечных лучей. Ему совершенно некуда податься, возвращаться к родителям опасно, да и злосчастный родительский дом находится на другом конце города. Слава богу, как и приют, в который его наверняка тут же утащат, будь он замеченным. Благо зимний день вышел теплым, и у него есть время выплакаться, затем вновь собрать себя по лоскуткам, понаблюдать за прохожими, в кои-то веки ощутить себя чуточку живым и поразмыслить над ночлегом. Но мысли о Юнги не дают ему покоя, так он пару раз порывается вернуться в бордель, но вовремя осаждает себя, вновь усаживается на скамью и ловит изучающие взгляды прохожих.       Чонгуку однако нет до этих взглядов никакого дела. Он поудобнее устраивается на скамейке, прижимает к груди объёмный рюкзак и смотрит под ноги, на грани сознания прислушиваясь к шуму вокруг и параллельно размышляя над следующим шагом. Нос и глаза после плача горят, мокнут, а в горле больно саднит — не хватало ему ещё заболеть. Если не найдётся жильё, и к тому же на улице похолодает, ему точно не выжить. Обидно. Губы, покусанные и налитые кровью, начинают дрожать, и чтобы успокоить себя от приближающейся истерики, Чонгук шумно набирает в лёгкие воздуха и медленно выдыхает, для большего эффекта позволяя себе заскулить.       — У вас всё в порядке? — раздаётся достаточно близко, чтобы омега перепуганно подпрыгнул на месте и отсел чуть дальше, напугав и самого нависшего над ним человека.       Альфу, если быть точным, и не так уж буквально над ним нависающего. Молодой мужчина в паре метров от него склоняется для удобства, чтобы заглянуть в чужие глаза, отражая в собственных искреннюю обеспокоенность. Чонгук же не замечает ни этого, ни того, что испускает испуганные феромоны, распахивает глаза и цепляется за лямки рюкзака в спасительном жесте, и всё это, к его удивлению, только пугает незнакомца. Он выставляет перед ним раскрытые ладони и растерянно пытается что-то промямлить. В целом эта картина со стороны выглядит очень комично. Думы Чонгука сорваться с места и бежать, куда глаза глядят, внезапно срываются подбежавшим к альфе мальчиком, чей сладкий и лёгкий омежий запах вводит его в ступор, а затем и потихоньку расслабляет. Ведь альфа, к которому этот милый краснощёкий и, судя по виду, счастливый омежка обращается в восторженном «братик», не может быть страшным.       — Почему каждый раз, когда я начинаю говорить о своём однокласснике, ты всегда куда-то пропадаешь? — канючит подбежавший и дует щёки, всё ещё не замечая застывшего на скамье человека.       Вот только альфа продолжает изучать его обеспокоенным взглядом и, уже рассудительно встретившись с ним, Чонгук замечает это. Ещё замечает, что у альфы на запястье школьный рюкзак, по всей видимости, младшего омежки, а за спиной на опустевшую улицу города упал холодный вечер. Факт того, что он в самобичевании просидел весь день, удивляет омегу не больше, чем вся сложившаяся в итоге ситуация. Младший омежка всё-таки находит объект внимания своего брата и мило вытягивает тонкие губы в беззвучном «О». Чонгук съёживается под столь пристальным взглядом двух пар глаз и непонятно от смущения или стыда. Но уж точно без опаски, потому что запах обоих дружелюбно мягок, взволнован и переполнен интересом. Спустя приблизительно минуту младший омежка смешно встаёт в стойку возмущения, поместив кулаки по бокам длинной куртки, и по-взрослому хмурится, выдавая следующее не менее угрожающее, но такое же смешное:       — Братик, ты просто чудовище! — Чонгук неожиданно для себя прыскает от того, с какой усталостью альфа закатывает глаза и вытягивается во весь рост.       Омежка не упускает шанса с маху треснуть его по плечу, и плевать, что под горячую ладошку попадает только объёмная куртка, все делают вид, что так и планировалось.       — Тебе нужно посетить врача, в курсе? Пугать невинных одиноких омежек уже чересчур! Смотри, как сильно он дрожит, как ты так умудрился? — серьёзно ругается на того, кому в пупок всего лишь дышит, и Чонгук виновато улыбается, поднимая ладони кверху, чтобы рассеять его неверные домыслы, как альфа вдруг захлопывает в миг опешившему омежке рот и со спокойной расстановкой произносит:       — Я просто увидел расстроенного омегу и решил узнать, всё ли в порядке, — эта одна точная фраза заставляет омежку опустить напряженные плечи и посмотреть на Чонгука, чьи большие глаза вылупились на следом согнувшегося в пояс перед ним альфу. — Прошу прощения, я не хотел вас напугать, — обращается он к нему низким голосом и заглядывает в глаза. — Если у вас правда всё хорошо, мы пойдём.       Чонгук игнорирует скрытую в голосе вопросительную интонацию и колючий комок в горле, который сглатывает, прежде чем выдать неуверенное: «Разумеется». Само собой голос хрипит, но он воздерживается от того, чтобы прочистить его в кашле, потому что альфа и без этого скользит по нему настороженным взглядом и мешкает следовать за тянущим его в сторону вновь взбалмошным младшим. Чтобы хоть как-то его поторопить сделать правильный выбор, Чонгук улыбается настолько очаровательно, насколько ему могут позволить замерзшие губы, но об этом он решает подумать попозже. Невольно ему становится приятна такая обеспокоенность обычных прохожих, а область груди невыносимо больно колет при виде удаляющихся двух фигур. Омежка привычно о чём-то болтает, держа глядящего на него альфу за руку, и Чонгук насильно заставляет себя отвернуться, дабы не расплакаться от несправедливости своей жизни. Возможно, ему стоило сказать этому мужчине правду, пожаловаться о нелёгкой судьбе и попросить помощи, но разум оказался быстрее омежьей сущности. Ведь если омега внутри ищет чужой заботы и готов слепо верить первому встречному, то Чонгук далеко не глупый и знает, что закончиться подобное решение может плачевно, причём так и не закрутившись.       На улице в самом деле трещит мороз. Дышать через нос становится невозможно, от боли в горле у Чонгука слезятся глаза. По бесчестности жизни по всей длинной улице нет ни одного переулка, где можно было бы скрыться среди коробок или выброшенных вещей, а проситься на ночлег в поздние забегаловки он уже потерял весь настрой, ведь странного маленького омегу никто не желает впускать на свою территорию. Прохожих с каждым часом становится всё меньше, и большое количество машин не спешит тормозить при виде бродящего туда-сюда омеги так, как уже сделали перед ним два добрых незнакомца. Единственным доступным Чонгуку укрытием становится та остановка, по соседству с которой он просидел весь прошедший день. Так что натянув две пары варежек и тепло поместив на коленях рюкзак, омега прячет лицо за большим вязаным шарфом Юнги и дёргает ногами для минимального движения во избежание обморожения. Вследствии плохого сна и постоянного напряжения ему неимоверно сильно хочется спать, а ещё есть, но холодная пища не повлияет на его здоровье добром, да и морозить руки и рот совершенно не хочется. Всё сваливается на плечи слишком неожиданно. Пусть ожидаемым были варианты похуже, в реальности ощущения намного острее, чем представлялось, и избавиться от проблем уже нельзя так, как от образов в голове. Вероятно поэтому вначале Чонгук видит крепкий иней на своих ресницах, затем отогревает их и рубиновые щёки горячими слезами, прыснувшими из глаз.       — Я не знаю, что нам делать, малыш, — шепчет он и жмурится от всего: от слёз и от боли, от разочарования и собственных глупостей. Ему хочется оказаться в теплых объятьях Юнги, получить его родительский поцелуй в макушку и хотя бы раз вновь посмотреть на то, с каким расслабленным лицом он занимается вязанием. — Теперь мы с тобой совсем одни-одинёшеньки, представляешь? — истеричный плач вытягивает больные губы в смешке, но у омеги нет сил обращать внимание на боль в своём теле.       Его окончательно выматывает и опустошает. Перед еле открытыми глазами пролетают машины, фары слепят радужки, а холод настолько пронизывает существо несчастного, что складывается ощущение всецелого его слияния с пространством. Последняя мысль, которая посещает Чонгука перед полным отключением обледеневшего рассудка, — это идея назвать своего ребенка Куми. Юнги бы наверняка посмеялся над ним, поскольку дать имя младенцу в честь Корейского городка мог додуматься только заурядный Чонгук.

***

      О существовании рая Чонгук никогда не задумывался, но от кого-то слышал, что место это светлое и очень тёплое. Там нет ни одного тёмного страшного места, а тёплая атмосфера настолько густая, что можно нащупать её кончиками пальцев. Именно эта нелепая мысль о рае постигает его при пробуждении мозга ото сна. Веки по-прежнему тяжело залиты слабостью, ею же придавлено всё его тело, но у омеги хватает немного сил дёрнуть пальцами одной руки. Движение отдаёт покалывающей болью, что полностью противоречит сказанным кем-то: «В раю нет боли и страха», а уже в следующее мгновение появляется и второе. Страх неизвестности, неопознанности окружающего мира и чужого запаха. Знакомого на самом деле где-то в глубине сознания, но принадлежащего альфе, и этого становится достаточно, чтобы дыхание спёрло предстоящей истерикой. Дыхание, и до этого тяжёлое, становится загнанным и учащённым, от невозможности посмотреть в глаза потенциальной опасности становится хуже, пульс сбивается, а чьи-то поспешные приближающиеся шаги вынуждают пробудиться природному инстинкту защитить. А самое дорогое и важное, что у Чонгука есть, это его малыш, и отсутствие сил не оправдание и не причина не прикрыть своё чадо.       — Н-не трогайте, — пищит он слабым плаксивым голосом и что есть мочи сжимает в объятиях собственный живот. Сквозь сбитое дыхание замечает чужую настороженность. Вероятно, резкость, с которой он схватился за красивую по природе выпуклость своего тела, удивило альфу. — Пож-жалуйста, не трогайте.       Вниз по вискам щекотно падают слёзы, грудная клетка тяжело вздымается, к Чонгуку возвращается прежнее чувство моральной усталости. Во что он опять вляпался, он не знает, но хочет поскорее во всем разобраться и оказаться вне проблем. Матрас медленно прогибается у его ног, и вопреки отсутствию чужой агрессии или любой другой негативной эмоции, омега рефлекторно сжимается, а при возможности вообще бы вжался носом в свою беременность. Когда дрожащих пальцев руки касается чья-то большая и горячая ладонь, он громко скулит, однако мгновенно замолкает, потому что с представлением голоса её обладателя под веками всплывает образ альфы-незнакомца у вчерашней остановки.       — Тише, омежка, не бойся, — произносит он мягко, как только позволяется его басистым гонором, успокаивающе поглаживает большим пальцем омежью кожу, потихоньку и незаметно начиная распускать флюиды безопасности, постепенно окутывающие Чонгука плотнее толстого пледа на нём. — Если ты помнишь, той ночью было жутко холодно, и я вернулся проверить, ушёл ли ты домой.       Из Чонгука вырывается облегчённый выдох, а с ним и тело будто избавляется от тяжести, перестаёт дрожать. У него почти получается открыть глаза, но альфа вдруг улыбается, как слышится по голосу, и говорит открыто и нежно, так, отчего у омеги снова брызжут слёзы, а веки сжимаются наряду с пальцами вокруг длинных поглаживающих его альфьих.       — С твоим малышом всё в порядке, врач проверял, — и в ответ сжимает его пальцы ещё сильнее, давая понять, что принимает немую благодарность и поддерживает, защищает. — Ноги у тебя правда серьёзно отмерзли, но мы их ещё как следует отогреем. Я как раз собирался наполнить горячую ванну, ждал твоего пробуждения, ты и не разочаровал.       Чонгук мелко хлопает ресницами, дабы избавиться от эмоциональной влажности, и первое, что видит, — добрую усмешку на действительно знакомом лице, на которую реагирует чем-то наподобие улыбки. Но вот следом его брови сгибаются, он серьезно хмурится сосредотачиваясь над тем, чтобы из охриплости горла воссоздать нужное предложение. Получается это у него слабо, но получается, вероятно, от того, с какой внимательностью и ожиданием альфа на него смотрит.       — П-почему вы в-верн-нулись за мной?       — Ты был чем-то расстроен, — как отрезал, не обращая внимание на невесть откуда взявшееся смущение омеги. (Ну типа, всё так вот просто? Вся причина?)       — Мало ли каким я был, — сипит он, отводя глаза, но не вникая в окружающую их домашнюю обстановку, всем своим существом инстинктивно обращаясь к альфе. — Вы меня совсем не знаете, может, у меня пап-па бандит, и я ждал его дружков.       Тот принимает сосредоточенное выражение лица, и для убедительности возмущения в его глазах не хватает скрещенных на груди рук. Но вместо этого он предпочитает участить интенсивность поглаживаний омежьей руки, из-за чего Чонгук возвращает к нему взгляд и позволяет себе воспользоваться коротким молчанием, чтобы более подробно разглядеть своего спасителя. У альфы чуть отросшие чёрные пряди, идеально подходящие ему оттопыренные уши и большие губы, которые он задумчиво оттягивает в сторону шипящим жестом, прежде чем промычать перед началом речи:       — Если твой папа такой крутой бандит и позволяет тебе гулять в морозы в летних тонких кроссовках, то ему следует открутить себе голову и вставить в задницу, уж прости, — говорит он спокойным голосом, поднимает на ошарашенного омегу глаза и тут же дополняется оправданием: — Ему явно не жалко ни сына, ни внука, тогда не покатиться ли ему к чертям с таким отношением? Ты чуть не умер на этой остановке, и я за все несколько дней твоего сна не слышал при тебе телефона, разрывающегося от звонков обеспокоенного родственника.       Безумно приятно заметить чью-либо обеспокоенность в свою никчемную сторону, но слух Чонгука цепляет другую информацию.       — Н-несколько дней? — у него глаза от природы очень большие, но в удивлении они становятся в разы огромнее, и альфа на несколько секунд просто засматривается.       Затем легко кивает, кажется, не моргая. Чонгук от переполняющих его чувств освобождает чужую ладонь и стремится привстать, с чем ему тотчас рвутся помочь, пока он неверяще бурчит себе под нос:       — Как я мог так долго спать?       Альфа касается бережно, поддерживает под локоть и быстренько отбивает подушку для мягкости под спиной омеги. В сидячем положении Чонгуку становится намного легче и проще осмотреться, в том числе разглядеть и незнакомца, пока тот старательно поправляет ему одеяло по бокам и животу. По нему — Чонгук невольно замечает с замиранием сердца — альфа как бы невзначай проходится кончиками пальцев и скрывает дрогнувшие в улыбке губы под разбросанными прядями и смущённым откашливанием в кулак.       — Принесу тебе чая и поесть, посиди.       Когда дверь за ним закрывается, Чонгук опускает глаза на свой живот и нежно гладит его, забравшись ладонями под тяжёлый плед. В мыслях нет ничего, кроме вопроса, снится ли ему это всё и не показалось ли, он ведь даже не знает имени альфы, в чьём доме находится. Комната, к слову, обустроена по простому: большая кровать с тумбочками с обеих сторон, комод у широкого окна, за которым на фоне белого дня снегопадом бушует ветер, и туалетный столик напротив спального места. В зеркале над ним омега видит в кои-то веки здоровый румянец на худых щеках и блестящие глаза, совсем такие же, как и у Юнги — счастливые. Рано конечно на что-то надеяться, его всего лишь заметили и пожалели, осмелились впустить в свой дом, в отличие от тех, кто принимал Чонгука за маленького мошенника, втирающегося в доверие. Но отчего-то оказываемая забота не кажется натянутой, а чуткость к важным для омеги вещам наигранной и фальшивой. Альфа всецело внушает тепло, словно он и есть дом, и чувство безопасности. Омега внутри гонит прочь сомнения из головы и доверчиво виляет хвостиком, отпуская ситуацию. Чонгук на это безрассудство совсем слабо ухмыляется, не сразу замечает втискивающегося в приоткрытые двери альфу. Поднос мешает ему войти, как подобает адекватным людям, и нервов преодолеть этот стыд ему не хватает, потому чай в кружке слегка разливается при столкновении с косяком, мгновенно приманивая звоном стекла внимание омеги. Альфа театрально корчит невыносимость и отчаяние на лице, тем самым вызывает у Чонгука широчайшую улыбку, от которой сам обнажает даже дальние клыки, аккуратно опуская поднос ножками вдоль по бокам хихикающего. Ножки переносного столика оказываются достаточно высоки, чтобы не придавить и даже не коснуться живота омеги.       — Я хотел бы поблагодарить вас, но не знаю имени, — делится Чонгук, продолжая улыбаться в чашку с горячим бульоном, и о, чудо, он не разлился.       — Наличие имени обязательно?       От неожиданно возникшей игривости в баритоне альфы Чонгука немного колет по пяткам. При поднятии глаз его встречает вопросительно поднятая бровь мужчины и ребячливый взгляд сверху вниз из-за задранной головы. Этот спаситель ещё и пытается рассмешить его. С каких пор Чон Чонгуку так везёт? Омега не понимает, потому смущённо опускает глаза к тарелкам и приступает к трапезе, бросив как факт:       — Это был бы взаимный обмен.       — Игра стоит свеч, — хмыкает альфа. — Ким Тэхён.       — Спасибо, Ким Тэхён, — пару ложек кипятка спасают омежье горло, разминают связки, и речь на выходе у Чонгука уже выходит звонкой и приятной, какой и должна быть.       В уважении он снова поднимает голову к бдящему за ним альфе и глотает комок слёз от осознания собственных слов:       — Вы спасли жизнь Чон Чонгуку и малышу в нём. Оказались единственным, кто не прогнал, а пригрел и всё ещё продолжает заботиться. Спасибо огромное, Ким Тэхён, хоть и этого мало, чтобы выразить всю мою благодарность.       У омеги есть ещё, что сказать, но нет сил сдерживать свои эмоции. Слёзы настырно рвутся, и он, не в силах продолжать, наигранно ровно заканчивает речь и опускает голову. В комнате наступает молчание, прерываемое тихим стуком ложки о тарелку, и Чонгук боится, что в череде этого звука альфа услышит булькнувшую в бульон первую солёную дорожку. Однако взамен получает порцию успокаивающих феромонов и маленькую стопку вещей в ногах.       — Тебе не обязательно вываливать всё сейчас, — понимающе и, чёрт возьми, так мягко произносит альфа. Пару секунд он верно ждёт, поднимут ли на него глаза, чего не происходит, затем продолжает: — Я не знаю, есть ли в твоём рюкзаке одежда помимо того, что была на тебе, поэтому подготовил свои вещи. И прежде чем ты неправильно поймешь, скажу: тебя переодевал медбрат-омега, и с тех пор никто не прикасался к твоему телу, я бы не допустил такого. Тебе нужно поесть, согреться в горячей ванне и поспать, на этот раз чтобы действительно отдохнуть. Когда твоё самочувствие стабилизируется, мы поговорим с тобой обо всём за чашечкой чая. И да, Чонгук, — обращение выходит серьёзнее, чем стоило бы выражать, и альфа спешит исправиться, смягчив тональность. — Не бойся того, что я выгоню тебя, как только ты встанешь на ноги, и не вздумай утаивать проблемы, из-за которых ты умудрился оказаться на улице, а потом чуть не умер от холода. Я не обижу тебя и не дам в обиду, так что давай будем честными, договорились?       Чонгуку почему-то ужасно стыдно, но плачет он из-за непонятной ему беспричинной по сути чужой заботы, которую он под пылом выслушанного монолога наравне со своим внутренним омегой окончательно принимает. Вместо одного точного кивка он активно трясет головой, слишком впечатленный, чтобы что-то сказать, и застывает лишь при звуке короткого смешка со стороны Тэхена.       — Хорошо, Чонгук, — альфа неожиданно хлопает в ладони, и от испуга омега забавно хлюпает, поднимает на него красные, заплывшие влагой глазища. — Я принесу тебе салфеток и ноутбук, ты любишь комедии?       — Н-не знаю, — Чонгук честен, но мямлит почти не слышно, шмыгает забитым носом и опускает голову, потому что стыдно.       Он толком то и не смотрел никогда ничего. Телевизор у него был только в детстве, пока отец в тяжелые времена не продал его за хлеб и бутылку, а про сотовый или любой другой современный гаджет омега и не смел думать.       Тэхён заметно теряется, но быстро возвращает на лицо улыбку, а все свои скрытые эмоции переносит на стиснутые злобой меж собой ладони.       — Не беда, я знаю много интересных фильмов, тебе понравится. Я туда и обратно, — делает он шаг назад, вероятно, неуверенный в порядке ли будет омега, но Чонгук вновь поднимает на него менее влажные глаза и утвердительно кивает, сжав губы в линию. — Отлично. Ешь, не торопись, я захвачу с собой ещё вкусняшек. Любишь сладкое?       Чонгук кивает, и если до этого он сжимал губы во избежание их дрожи, то со второго вопроса альфы и его волнующегося лица ему хочется посмеяться. Складывается ощущение, если он ещё раз услышит на свой вопрос неопределенность, то не сдержит в себе шквал ворчащих возгласов непонимания. И каким-то образом Тэхён замечает смену омежьих эмоций, синхронно ему расслабляется и широко улыбается перед тем, как драпануть из комнаты.       Оставшись один на один с собой, Чонгук в который раз хочет расплакаться от переизбытка эмоций и оставшегося чувства неуверенности в происходящей реальности. К тому же не отстают скачущие гормоны, вынуждая омегу быть капризным и странным, со сменяющимся каждые три секунды настроением. В противовес беременным заскокам у Чонгука тихий, сдержанный характер, что точно будет полезен ему в будущем. Кажется, уже более очерчённом и ясном (но не точно) будущем.

***

      После двухчасовой ванны и просмотров нескольких весёлых фильмов Чонгук, максимально разнеженный, в который раз легко благодарит Тэхёна за предоставленное место в своём доме и со слезами чувственности на глазах в обнимку засыпает с небольшим мягким крокодилом, которого альфа приносит ему со словами о том, что его сестра не будет против такого. Спится Чонгуку впервые так сладко, без кошмаров и частых пробуждений, без страха перед кем-либо, хотя, казалось, стоило бы, ведь альфы бывают двуличными, прекрасными актерами. Но Чонгук либо в край доверчивый, либо вселенная решила ещё разок встать на его сторону, ведь ночь действительно проходит спокойно, а утром на тумбочке омегу встречают стакан фруктового напитка и пара приторных конфет, которые вчера он ел, как маленький. А ещё в фильме накануне был подобный момент, и сравнение себя с персонажем выходит интуитивно. Мечтательная улыбка со слегка опухшего после сна лица не сходит ни во время лёгкой трапезы, ни по пути в ванную, в светлом зале напротив которой омега замечает на диване спящего альфу. Лицом к его спинке, обняв себя руками вокруг пояса в усилии согреться сквозь сон, и в Чонгуке пробуждается сильное желание позаботиться в ответ. Пробежавшись глазами по всей гостиной и не найдя следов какого-либо одеялка, он, не раздумывая, стаскивает с данной ему постели плед и, пыхтя от его тяжести, волочит до дивана. Тэхён спит достаточно крепко и дышит ровно. Да, Чонгук наблюдает пару секунд, прежде чем аккуратно опустить на него свёрнутый большой комок и растянуть его по всей длине альфьего роста. Его босые ноги, с усердием высунув язык, омега буквально закутывает в ткань, а верх тянет до самого уха. Как только с манипуляциями окончено, тело Тэхёна заметно расслабляется, а Чонгук прыскает в ладонь, представляя его растаявшей желейкой, и не сразу заставляет себя уйти. Омеге кажется, что он сделал недостаточно, и нужно наверное погладить альфу по голове, а затем и в лобик поцеловать, но он вовремя себя одёргивает и напоминает, что Тэхён не ребенок, чтобы такое с ним вытворять, и пылающий от собственных инстинктов прячется в ванной комнате.       Холодильник на кухне Кима забит всем, чем только можно, что у Чонгука глаза разбегаются. Было бы куда проще, умей он правильно использовать все эти продукты, но со стыдливым скулением омега готовит на завтрак то, что у него получается делать лучше всего: омлет с овощами и салат фунчоза. Готовить он старается быстро и ловко, параллельно сохраняя порядок за рабочим местом, часто поправляя сползающие с попы шорты альфы, которые в итоге выбешивают его так, что он натягивает их на самое пузо. Становится в разы удобнее, но ужасно неловко, когда на пороге маленькой кухни появляется Тэхён и застает его в таком виде. С натянутыми чуть не до груди шортами, благодаря приличной длине способными ещё прикрыть худые бёдра, несмотря на немаленький срок, и нераздумно заправленной в них футболке, тоже, естественно, его. Когда сонный взгляд скользит снизу вверх по фигуре застывшего Чонгука, альфа сипло смеётся, совершенно не скрывая своего упоения, сам краснеет кончиками ушей и прикрывает улыбку кулаком, поглядывая на него исподлобья. Сначала Чонгук не понимает, что ещё, помимо нелепости его стиля одежды могло повлиять на возникновение такой смущающей реакции, но потом чувствует свой открытый лоб и резко вскидывает руку вверх: хвостик. От невыносимости неловкости на один квадратный метр омега прячет лицо в ладонях и громко стонет под тихий смех Тэхёна.       — Я такой нелепый.       — Ты милый, — бормочет Тэхён и складывает на груди руки без намерения нарушить выстроенное на кухне биополе личного пространства омеги.       Он всё ещё улыбается ему, робко выглядывающему меж своих жилистых пальцев, и Чонгуку удаётся взять себя в руки. Он едва слышно лепечет извинения за вольность на чужой территории и принимается усердно накрывать круглый обеденный стол, оправдывая себя тем, что хотел малость отблагодарить тем, на что способен. Готовой еды в поле зрения не наблюдалось, поэтому приготовить завтрак показалось ему неплохой возможностью.       — Вы злитесь? — спрашивает он напугано, заметив, что альфа не двигается с места и всё так же смотрит на него с порога.       Пальцы перебирают кухонную тряпку, а сам Чонгук, вытаращив на него глазёнки, ждёт, с чего начнёт человек, собирающийся выставить его за дверь за проявленную дерзость.       Вместо ожидаемого прогноза истеричной омежьей сущности, Тэхён молча следует к обеденному столу и, только сев, прочищает горло, хватаясь за палочки, потому что говорит:       — Я не хотел лезть в твоё поле, — слишком неловко даже для него.       Определенно точно нельзя быть куда более нелепым и не контролирующим себя, но у Чонгука, по всей видимости, талант ко всякому роду абсурдности. Потому как образовывать вокруг себя защитный феромоновый шар в чужом владении, перед посторонним альфой, не то чтобы не желательно — сверх неприлично и самоуверенно. Чонгук уже готовится пасть на колени, но Тэхён громко мычит, чем привлекает к себе внимание, и указывает омеге на стул.       — Ты же знаешь, как вкусно готовишь? Поешь, Чонгук, ты чересчур много переживаешь, я же чувствую.       — Спасибо, — мямлит омега и медленно присаживается напротив, машинально схватившись за поясницу.       Его щёки горят после комплимента к завтраку, а стыд постепенно ускользает в никуда, ведь альфа ведёт себя так, будто и не было ничего неправильного.       — Вообще-то я только это и умею готовить, рука набита.       Тэхён коротко смеётся между порциями уплетаемого им омлета и с любопытством наблюдает за Чонгуком, сморщивщего нос над тарелкой горячего. Вразрез ясному отторжению организма, он с готовностью берёт в руки палочки, да с таким отважным выражением лица и сосредоточенностью, что альфа даже перестает жевать. Но дальше готовности у Чонгука не идёт, он сверлит еду сомнительным взглядом и дышит через рот, находясь между двух огней, выглядящих со стороны крайне забавно. По этой причине Тэхён стягивает губы в линию и немного опускает голову, чтобы сдержать смех, а сосредоточившись, поднимает на уже хмурого, видимо вскипающего ненавистью к бедному омлету омегу спокойные глаза.       — Как тебе утренний смузи, Чонгук? — и омегу словно тормошит.       Он с радостью кладет приборы на место и располагает ладони по области живота. Улыбается широко, напоказ передними крупными зубками.       — Чертовски вкусно, спасибо.       — Я вдохновился твоим запахом, — тактично наступает Тэхён. — Ананас в смеси с банановым пудингом и кукурузные хлопья. Они ближе всего по запаху к реальному цветению.       — А как же лайм? — в том же наступательном темпе интересуется Чонгук и на миг опускает глаза к занятым делом рукам. — Он ведь тоже присутствует в моем составе.       Тэхён поднимает на него глаза и сканирует вдоль таким взглядом, что сразу понятно, кто перед ним, — альфа, от которого рефлекторно дрожат коленки, будучи в сидячем положении. Чонгук сглатывает, когда альфа перед ним облизывает губу.       — Это аромат твоего щенка, — омеге слышится мимолётное рычание в произнесённом обращении, и звучит это не как угроза, а как скрытые нотки собственничества. — Я, конечно, не твой альфа, чтобы знать точно, но мне так кажется. Я не прав?       И если бы он действительно оказался неправ, Чонгук всё равно бы произнёс обратное, потому что взгляд, аура и даже поза Тэхена требуют определенного ответа.       — Правы, — кивает он и машинально улыбается, ибо альфа мгновенно сдувается, оставаясь довольным, и опускает глаза в тарелку. — Я хотел бы называть вас более конкретно, вы не выглядите до звания аджосси.       Тэхён улыбается, поняв, что омега чувствует себя уже более комфортно рядом с ним, но не отрывается от своего вкусного занятия.       — Ты бы мог с самого начала называть меня хёном. Мне уже двадцать семь, но ты выглядишь на шестнадцать, так что давай мне будет где-то чуть больше за двадцать, и ты смело можешь называть меня хёном, — поднимает глаза и подмечает, как мелко трясутся омежьи плечи от безвучного смеха.       — Да. Хорошо, хён, и спасибо, хён.       — И прекрати извиняться по любому поводу, — играет серьезность, тыча в омежку палочками, вызывая у него ещё большую улыбку.       — Но сейчас я не извинялся.       — А благодарность я люблю.       Атмосфера вокруг начинает походить на воздушное облако, они оба смеются и замолкают на некоторое время. За окном стоит спокойный зимний день, ни ветра, ни снега и градусов минуса два, если верить прогнозу погоды. Чонгук завороженно смотрит вдаль выстроенных многоэтажек, его глаза блестят от радости и облегчения, опавшего на сердце, думать о плохом, настырно скребущимся в мозг не охота, страшно спугнуть постигшую удачу. Ладони машинально, но с меньшей любовью, водят круги по животу, и терпеть сверлящий альфий взгляд вскоре становится невыносимо. Голову Чонгук поворачивает неожиданно, однако Тэхён не застаётся врасплох и не прячет взгляда. Сидит, спокойно откинувшись на спинку стула, и честно пялится. «Что ж», — думается вновь стремительно краснеющему Чонгуку, покаянно опускающему взгляд: «Имеет на это полное право».       — Хочешь чего-нибудь? — вопрос, выбивающий омегу из колеи.       Ему этот вопрос только Юнги и задавал, да и те разы по пальцам сосчитать — один омега другому не многое мог дать.       — Например? — от прямого ожидающего взгляда с глазу на глаз он глотает середку слова и следом понимает, что щёки его точно будут постоянно пылать красным, потому что альфа внезапно улыбается нежно, посмеивается так, будто Чонгук задал самый глупый свой вопрос.       — Всё, что угодно, ребёнок. Тебя тошнит от омлета, верно? Есть то, чего хочется тебе больше всего? Если этого нет в квартире, я схожу в магазин.       Вместо ответа Чонгук тупит взгляд в пол и злится на себя и свои слёзы, обжигающие радужки его глаз от того, что ему совершенно непонятны намерения альфы. Терзающий его нутро вопрос срывается с губ быстрее, чем он успевает это осознать.       — Зачем тебе всё это, хён?       Тэхён сразу меняется в лице, принимает напряжённую позу, сложив замком руки на столе, и включает успокаивающий томный голос вровень испускаемым феромонам.       — Давай я сделаю тебе ещё смузи, и мы поговорим в гостиной?       И даже если бы Чонгук хотел противиться, не смог бы. Наличие подле альфы и его контроль в совокупности с заботой и вниманием беспрепятственно заполняют омежье сердце. И неважно, что они знакомы от силы сутки, как бы вновь несправедливо звучало, но хватает пары маленьких, но значимых жестов, чтобы полностью расположить к себе столь слабое существо. Чонгук — именно такой омега, поэтому кивает и молча следует в гостиную, где отвлекает себя тем, что складывает развороченный на диване плед и перекладывает его сложенную часть то себе на ноги, то на живот, не понимая, какую область тела ему хочется согреть. Спасение приходит вместе с Тэхёном, держащим в одной руке стакан утреннего смузи, а в другой — свою большую оверсайз толстовку. Чонгук послушно вытягивает руки вверх, когда альфа встаёт перед ним с намерением его одеть, и робко кивает в благодарность за протянутый после стакан, а пахнет он, откровенно говоря, сладко-притягательно. Так, что при первом долгожданном глотке он предвкушает волну экстаза, в итоге чуть не давится при виде Тэхёна присаживающегося на пол в позе лотоса прямо ему в ноги.       — Хён? — удивляется он сквозь покашливание, хлопает глазами на обыденность движений старшего.       Альфа преспокойно откидывается спиной о край кофейного столика, заваленного журналами, и бегает глазами по сторонам словно нашкодивший пацан, скрещивает пальцы рук, вытянутых к пяткам, и часто начинает покусывать губу.       — Понимаешь, Чонгук, у меня проблемы с субординацией, — начинает он неловко, так, будто ему действительно стыдно признаваться в чем-то подобном. — Я с детства слишком чувствительный, слишком властный, слишком прямой. Слишком! — берёт высоко и тут же сникает, добавляя убитым голосом: — Животный. Дикий. Неполноценный.       До этого непонимающий суть такого начала Чонгук наконец расслабленно откидывается на спинку дивана и принимается за смузи. Ему становится понятно странное поведение альфы по отношению к себе, но это не вызывает в нём никаких негативных чувств, коих Тэхён ждёт, навострив нюх. А не учуяв, поднимает на него полный приятного неверия взгляд и более не спускает с омеги глаз, продолжая исповедь:       — Я не умею нормально общаться с людьми и вести адекватные отношения, будь они родственные или любовные. Поэтому при каждой встрече с отцом нарываюсь на стычки, а омеги не выдерживают моего контроля и заботы, которые я не способен держать в узде в силу животного гена, — нахмуренное лицо Чонгука заставляет его заткнуться и сглотнуть ком напряжения в горле, но омега решает промолчать и глотком напитка дает волю продолжать. — В тот вечер, когда я увидел у остановки одинокого беременного омегу, плачущего и поскуливающего не понятно для меня от чего, во мне закипел альфа. Он во мне дикий и приземленный, лучше любого другого обычного альфы, считывающий чужие эмоции и запахи, не учуял тогда на тебе ни метки, ни каких-либо других знаков занятости. Но ты в положении, это я понял в первую очередь и получил подтверждение уже подойдя. Ты выглядел измученным, жутко худым и запуганным. Тебе ведь и шестнадцати нет, верно?       Чонгук кивает, моргает и прикусывает губу, заметив только сейчас, что плачет. Плачет размыто глядя на альфу, мыслями ушедший в прошлое, где пьяные родители, боль, приют и Юнги. Тэхён собранно берёт его руки, с дрожью держащие стакан у колен, своими и слегонца сжимает. Испускаемые им феромоны приводят Чонгука к восстановлению самообладания. Что точно не способствует в конечном счёте уравновешенному состоянию его самого, потому что первое, что произносит омега, успокоившись, это признание.       — Меня изнасиловал собутыльник родителей, — выпаливает он как на духу и благо, что у него закрыты глаза.       И всё, чем он занят, это циркуляция дыхания вперемешку с дрожью во вздохах, так как Тэхён сжимает скулы с двойной силой, дабы не причинить кистям омеги боли, и опускает голову, своевременно поняв реакцию своего волка. Ему почти удаётся привести мысли в порядок, когда Чонгук окончательно успокаивается, утирает слёзы потиранием о свои плечи в нежелании потерять тепло рук альфы поверх своих и с ровного выдоха начинает свою историю. Рассказывает обо всём, что накипело, было, повредило. Начиная с родителей, о которых вспоминать с теплотой больше не хочется, пропуская подробности насилия, сразу о замечательном Юнги, что был и другом и братом, о страхах и жестокости директрисы, о побеге и жизни в борделе. О той морозной ночи, когда он готов был покинуть мир со светлыми мыслями о своём ребенке и сожалением о совершённом отказе внимательному незнакомцу, так взволнованно на него смотрящему.       — Я не думал о том, где буду жить и рожать, как зарабатывать и кормить младенца. Но я точно был уверен, что если не сбегу, то лишусь единственной своей радости во всей это мрачной жизни.       Пол стакана смузи махом оказываются влиты в омегу, после чего он сверлит пустой сосуд хмурым взглядом и выдаёт натянутой усмешкой о том, как вышло вкусно. Только вот Тэхён не позволяет ему постараться отвлечь себя от послевкусия откровенностей. Мягко отбирает у него стакан, опускает на столик позади себя и вновь берёт Чонгука за руки. В этот раз Чонгук не стесняется и не боится смотреть в его глаза, более того, сжимает горячие пальцы в ответ и напрягает челюсть, морально готовый к любому слову альфы. Тэхён подготовительно облизывает покусанные в нервах губы и обегает по омеге взглядом, которому не хватает последнего толчка к затеянному.       — Тебе нужна забота и защита? — спрашивает он тонко, получает короткий кивок, сглатывает. — Дом и возможность растить своего малыша в достатке?       У Чонгука начинают дрожать губы, он их сжимает в линию, снова кивает. От вырвавшегося из него еле слышного скулежа Тэхён сильнее стискивает его ладони и сам на полпути к кивку склоняет голову от напряжения.       — Я могу дать тебе всё это, — произносит он и сам вздрагивает от силы, с которой сотрясло тело омеги.       — Хё-ён.       — Я ничего от тебя не требую, — спешит добавить альфа, не скрывая собственной нервозности. — Если быть честным, мой волк нуждается в таком омеге, как ты, и. — альфа сглатывает ком напряжения, не отрывает глаз от глаз Чонгука, и задержавший дыхание омега чуть не давится порцией воздуха, когда слышит ясное: — потомстве.       — Но, — голос вдруг пропадает, приходится сглотнуть и замахать ресницами во избежание наступающей влаги. — Ты же можешь ещё найти своего омегу, зачать своего ребёнка. Я ведь. я ведь ношу не.       — Не моего ребенка, да, — горячо прерывает Тэхён, но становится увереннее. — Но моему волку это не так важно, как то, что ты маленький беззащитный омега. Такой нежный и послушный, правильный. Такой, которого я буду возносить и оберегать от любой напасти. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы ты смог родить в кругу врачей, с уходом и правильным подходом. Любому глотку перегрызу, если у тебя решат забрать малыша. Только останься здесь, со мной, и постарайся довериться. Ведь нам обоим нечего терять, — выходит слишком эмоционально. У Тэхёна следом за Чонгуком по щеке скользит слеза, — ты так не думаешь?       Альфа звучит и выглядит разбито, и поди поспорь, кому из них живётся нелегко. Чонгук в противовес сомнениям думает недолго, захлёбываясь в слезах, утирает их рукавом толстовки и кивает, кивает, кивает. Грудная клетка Тэхёна заходится в конвульсиях, глаза удивлённо распахиваются и голос какой-то не свой.       — Ты согласен, Чонгук? Ты останешься со мной? Сможешь называть меня своим альфой и терпеть моё удушающее внимание? — спрашивает он для верности и склоняет голову из стороны в сторону вслед за попытками омеги спрятать водопад слёз и опухшие глаза. — Я достану для тебя звезду с ночного неба, только попроси. Возможно, не сразу, но я сделаю это. Никто больше не посмеет обидеть тебя, обещаю.       И Чонгук, не в силах успокоиться, всё кивает и кивает, прячет лицо за ладонями и волком воет о том, как сильно нуждается во всём, что обещает ему альфа. Как сильно ему хочется быть кому-то нужным, быть ценным и находиться за каменной стеной, не переживать о жизни и здоровье своего ребенка. Как же сильно хочется.       — Иди ко мне, — Тэхён шепчет ласково, присаживаясь на диван, и тянет Чонгука на себя без всяких усилий.       Омега тут же находит носом источник успокаивающего запаха на шее альфы и суматошно цепляется за ткань футболки на его плечах.       — Постепенно мы узнаем друг друга ближе, — шепчет он успокаивающе и уже привычно поглаживает плечо омеги одним лишь большим пальцем. — Если тебя что-то не устроит, мы можем поговорить об этом, и я никогда не буду противиться твоему желанию уйти от меня. Но давай попробуем?       Чонгук только кивает.