Фруктовое смузи

      — Расскажи мне.       Чимин устало улыбается. Полотенце, сто раз испачканное соляркой, уже не способно очистить вновь измазанные руки альфы, но он безрезультатно продолжает натирать им кожу. Юнги терпелив. Ему не в тягость послушать возникающую между ними тишину, его тяжёлое дыхание из-за жары, понаблюдать за каплей пота, линией скользнувшей под белую майку. Которая, как и тряпка, так же неизбежно заляпана и затаскана тяжёлым трудом и пятнами неизвестно чего.       — Есть причина, почему тебе так хочется узнать?       — Я часто думаю что было бы, если бы не ты.       Стихший ветерок снова шумно шелестит, растрепывая хрупкие стебли листьев на дереве и отросшую траву вдоль забора. Чимин качает головой с ухмылкой на лице.       — Ну конечно. Ты не можешь не думать об этом, — делает шаг вперёд, и омега уже по привычке протягивает ему со скамьи стакан с холодной водой. — Что именно ты хочешь услышать?       Юнги щурится от ореола солнечного света вокруг мужчины, небольшими глотками осушающего стакан, и в волнении начинает теребить подол своей клетчатой рубашки.       — Всё до деталей. Хочу знать, как ты спас меня.       После полудня неизменно стоит зной, испаряет к небу и без того спёртый высокой температурой воздух. С другой стороны двора в небольшом огородике Юхши визжит, словно девица, вероятно, направляя шланг с холодной водой на себя, и Юнги мельком улыбается этому представлению в своей голове. Но почти сразу поворачивается к садящемуся на скамью Чимину, попутно вытирающему пот с шеи тем же самым полотенцем. Омега сам по себе не брезгливый, а уж что говорить о силе влюблённости в такого вечно чумазого неряшливого по жизни альфу; ему улыбается. Чимин вздыхает, скинув руки между расставленных ног, и начинает рассказ, не поднимая глаз на омегу.       Первая мысль, касающаяся посещения борделя возникла у Чимина ещё в школьные годы. Он всю сознательную жизнь провёл в деревне, воспитывался бабушкой и отчасти улицей, где, шатаясь со школьными друзьями, такими же деревенскими оболтусами, временами усваивал не те ценности. При наличии мозга и понимания, каких лещей будет возможно получить от бабули, ещё совсем мальчуганом Чимин не рисковал баловаться сигаретами и выпивкой, как бы твёрдо товарищи не настаивали и не брали на слабо. Всему этому заменой была запретная манга и книги восемнадцать плюс, которые все почти ещё не созревшие альфы пускали по рукам, делясь мальчишескими впечатлениями, и кто-то даже хвастался своим первым результатным окончанием. Одно из таких произведений настолько впечатлило тринадцатилетнего Чимина, что с закрытием последний страницы в его мозг невидимым клещом вгрызлась идея, что по большей части стала мечтой, осуществить которую он вожделел каждый вечер перед сном.       Книга называлась простеньким и тёплым словом «Рассвет» и рассказывала историю об омеге с тяжёлым детством. Тяжёлым не по причине буллинга со стороны сверстников или ужасных родителей, а с начала дороги по той самой суженной тропинки прямиком из детского дома до бордельного крыльца. В книге не было щедрых описаний внешности главного героя, но Чимин верил в то, что он красив, безумно и неисправимо. По тем коротким строкам, раскиданным по всей истории, он точно знал, что Гимо, так звали омегу, был болезненно худым в противовес своим широким бёдрам, высокого роста и обладал приобретённой аристократической походкой. Ни слово о цвете глаз, волос, и форме голоса. Словно подчёркнутые извращённым пунктиром в каждой непристойной сцене, мелькали влажные разомкнутые губы и осязаемое тяжёлое дыхание. Но эти омерзительные, подробно расписанные постельные отрывки являлись единственным окошком в голову омеги. В те моменты автор полностью отдавал власть своему персонажу, позволял делиться самыми сокровенными и, удивительно, трезвыми мыслями. В них Гимо всегда был откровенен и прям, поразительно честен, бестыден, как перед собой, так и перед читателем. Он разворачивал на страницах свои мысли так же легко и привычно, как раздвигал ноги, и не считал это чем-то непристойным. Однажды Чимин добрался до одного очень спорного высказывания, сказанного героем в очередном разгоряченном процессе, и эти строки проникли в альфу настолько глубоко, что после всё его мировоззрение стало иным.       И по сей день он помнит дословно: «...Эти добросовестные люди, коими они себя считают, любят повторять одну и ту же заезженную фразу, говорящую о том, что проституция — профессия самых талантливых, самых воспитанных людей, чьи места находятся наравне с высшим, образованным и интеллигентным обществом. Как совпало, моё удобное им воспитание, привитое для них же, не позволяет мне расхохотаться, ведь эта лживая правда так прозрачна, что я хочу ослепнуть. Я не считаю продажу своего тела профессией, насколько бы искусно я не умел подавать его. Ибо профессия — выбор, а большинство, кого я знаю здесь, о нём даже подумать не успели. Я бы хотел стать художником, учителем, врачом? Нет. Быть любимым. Существует ли такая профессия? Просто быть кем-то любимым, желанным не только телом, а душой, привычками и разговорами. Я бы мог профессионально неряшливо разливать чай, не причесываться по утрам и ходить естественно небрежно, потому что кому-то одному единственному были бы безразличны общественные нормы. В нашем уединенном семейном диалоге скользили бы только смешные бессмысленные предложения, возможно, неосуществимые, но совместные мечты, и сплошь и рядом — искренность и нежность. Ах, как жаль, таким, как я, не позволительно плакать и портить идеальное кукольное лицо. Скорее всего, я бы разрыдался прямо сейчас, в этой, конечно же, совсем не вульгарной позе под дряхлым уважаемым господином, а затем ушёл бы к себе и лишился жизни, раздобыв в тайне крысиного яда. Может быть, проблема в моей трусости иль безразличии, но важно ли это? Не испробовавший плод не склонен к искушению, как и я, не познавший любви, не стремлюсь к неизвестному. И никакой благородный господин не придёт за мной, не приклонится до самой земли, прося быть по-настоящему равным ему. В той фразе нет правды, лишь половина от неё, и заключается она в том, что мы действительно наравне — в проплаченом ими ложе...»       Чимин никогда не влюблялся, не испытывал к кому-либо элементарной симпатии по той лишь причине, что после прочитанных строк не мог представить рядом с собой обычного человека. Ранний синдром спасителя: так, спустя много лет и осознанности альфа называет свой сдвиг. Но сколько бы он не думал, ответ на вопрос, откуда в нём это, никак не находится. Юхши была и есть самым заботливым человеком в его окружении, мальчишкой он не испытывал унижений и ни разу не слышал даже простейших оскорблений в свою сторону. Она делала каждый день его взросления наполненным, поучительным и имеющим смысл. Без проблем, конечно, не обходилось, в классе Чимин был не лучшим, поведение порой выходило за рамки приличия, но удивительно учтивая и терпеливая бабуля каждый раз давала шанс подумать своей головой. «Рассвет» с хлопком закрыл открытый ею сосуд для здравых мыслей, что вначале путались вокруг мальчишки роем шершней, жаля и подгоняя к чему-то окончательному, и спустя несколько лет застоя Чимин пришёл к выводу, что он должен сделать кого-то счастливым. И не просто кого-то, а создание, избитое жизнью, её невзгодами и несправедливостью. Гимо стал для него фигурой той собранной куклы в угоду тщеславным, прожорливым до слабых тел уродов, не знающих любви, элементарно — человеческой. С тринадцати лет Чимин ворочался в бурге нескончаемых размышлений, которые полностью его поменяли, заставили повзрослеть. Только чуткая Юхши знала, насколько странно он начал вести себя: слишком тих и задумчив, так серьёзен, что порой её пугали морщины на детском мальчишеском лбу. Он не сразу признался ей, но когда это произошло, она осталась той же любимой понимающей бабулей. И пусть не поддерживала его стремлений, молчаливо сохраняла спокойствие. Для всех остальных Чимин оставался хорошим, сильным альфой, отучившимся после школы на строителя, с выдуманными для них планами устроить свой бизнес. Вокруг него всегда было предостаточно неблагополучных омег, обиженных и пристыженных, но никто из них не производил впечатление отчаявшегося одинокого заключённого, их не хотелось спасать. Эгоистично, Чимин и не спорит. Словно втихую обезумевший он искал жертву своей мечты, целенаправленно обыскивал бары и подпольные заведения, подбирал на улицах продрогших бабочек и с каждым новым провалом загорался сильнее. Казалось, что цель близка, бродит где-то рядом и не знает о поисках в свою честь.       К сожалению ли, или к счастью, подобных развлекательных заведений в городе куда больше, чем забегаловок с уличной едой; альфа не спеша посещал каждый по несколько раз, тщательно обдумывая выбор. И однажды в одном из таких типичных, ничем не отличающихся от других борделей, ему предложили Юнги. Он был одним из небольшой группки «сладеньких», так называемые любимчики частников. Ими балуются чаще всего, как и вип-персоны, так и новые посетители, желающие испробовать себя впервые. Взгляд Чимина не сразу упал на него, но мгновенно зацепился да так и застрял. На юноше в белоснежной атласной рубашке с букетом белых роз в руках. Владелец, как никто другой, умел презентовать товар; картинка была красочной и светлой, наполненной невинностью и покорностью. И эта покорность была во взгляде каждого из предлагаемых омег, что не будь у Чимина принципов, он снял бы каждого из них и вывернул им души наизнанку, но… Этот омега, в отличие от других, не кричал взглядом о пощаде и не вызывал жалости. Его глаза были пустыми, глядящими за пределы камеры с одним единственным пристыживающим вопросом: «Ты действительно это сделаешь?»       — Как его зовут?       — Ох, неплохой выбор, господин. Милашку зовут Юнги. Его частенько снимают, много нахваливают, сам я, к сожалению, не пробовал.       Этот мерзкий, скользкий смех хозяина вызвал в альфе непривычное раздражение, как и полное отсутствие нижнего белья на омеге, отозвавшееся в груди озлобленным рокотом волка. Выбор был очевиден.       К встрече Чимин готовился так же тщательно, как и всегда: небольшое душещипательное письмо и помада в подарок. Шёлковый японский халат оказался в наборе сам по себе, альфа заметил его на витрине и не смог пройти мимо; он был сшит, словно на крошечного Юнги, и Чимин достаточно долго выбирал узор для того, кто привык дарить подарки проституткам. Внутри таилась невесть откуда взявшаяся надежда на то, что этот нежный лёгкий элемент одежды станет для омеги чем-то ценнее, нежели чьи-то дорогие подношения. Ему поскорее хотелось взглянуть в омежьи глаза напрямую, коснуться кожи лица, посмотреть, почувствовать, узнать. Кольц, когда-то принадлежащее матери, что талисманом многие годы покоилось у альфы на шее, прежде чем в тот вечер, взволнованный, с сигаретой во рту, он стянул его с хрупкой цепочки и закинул в карман выглаженных брюк. Не запланированно, по воле волка внутри, у которого с виду не уходил запечатлённый на фотографии образ. У заветной двери Чимин провёл несколько минут, поправляя и без того прилизанную причёску и усмиряя волнительный грохот в груди. Затем два тактичных стука и взбудораженный волк, привставший мордой вперёд, ведь те розы вдруг потеряли свою красоту в сравнении с тем, что ждало его в глубине тошнотворно-красной комнаты на шелковых простынях. Омега, напуганный и одновременно изумленный, ужасно худой и укомплектованный, словно товар. Чертовски пленительный и совершенно открытый. Единственный из всех, кто смутился подарку, поблагодарил скомкано, словно не заслуживает ничего подобного, что, естественно, для альфы было полностью да наоборот. Он правда старался быть сдержанным и хладнокровным, но доверчивый и хрупкий Юнги, его приятный голос и запах берёзовых дров, такой далёкий и родной одновременно, с забитым милым волчонком в груди, особенный. Кольцо само нашло своё место на его безымянном, и альфа солжёт, если скажет, что жалеет об этом, ведь в нём не было ни капли сомнений — путь его наконец-то окончен. Он нашёл своего Гимо, осталось только забрать его домой. Но для этого необходимо было разлучиться на некоторое время, выпотрошить все заначки, чтобы достать нужное количество купюр на выкуп. Тяжелее всего оказалось оторваться от жмущегося к нему тела кожей бархатнее любого шёлка в мире, уйти за дверь и оставить на растерзание другим уродам. Лучшая ночь в его жизни оказалась самой короткой. Искренние нежные стоны и открытые трогательно влажные глазки Юнги, изгибы его тонкого беззащитного тела, острые коленки и цепкие жилистые пальчики — всего оказалось так мало, в альфе ещё ни разу не играло столько жадности. Он поклялся вернуться за ним, как можно скорее, а на выходе чуть не сломал себе челюсть усилием самоконтроля. Хозяин борделя ехидно похихикал на его заявление о полноценной покупке и подметил ядовито тот факт, что омеги к его приходу уже может и не быть. Пожалуй, это самое страшное, что он мог тогда услышать, оттого и почувствовал безысходность. Одно дело — найти, другое — получить.       Об этом он, откровенно говоря, думал не так часто и не так углублённо, поэтому пришлось стремглав возвращаться домой за советом. Там Юхши одарила его отменным лещом за просчёт, поворчала, пусть и без злобы, но с большей тревогой, чем сам Чимин. Уж больно мил ей показался ребёнок с фотографии, жалко стало сразу, да и чего вокруг да около — всё ж будущая невестка, за своих горой стоять, никак иначе. Решили так: Чимин берёт двойную подработку, дабы собрать нехватающую сумму, а Юхши займётся домом, освежит свободную комнату, наведёт порядки, подготовит дом к семейному пополнению. Её непреклонная решимость быстро подняла альфе дух, несмотря на то, что она долгое время не прекращала причитать о том, какие они юродивые люди, собирающиеся купить (!) ребёнка.       На всё про всё ушло чуть больше недели. Чимин мало спал, много работал, тревожился от мысли потерять едва найденное. Как только нужная сумма оказалась на руках, он в спешке принял душ, чтобы не разить трудом за километры, и прыгнул в машину разгонять её до неприличных чисел. Помнит, как сейчас: январский холод в разреженном воздухе, вдохнув который ненароком можно задохнуться, сильный снегопад с пяти утра, скрип шин о снег и нарастающая тревога в груди. Двери ему открыли сразу, без слов повели к владельцу, у которого при виде альфы, одетого прилично, по богатому, с безучастным лицом и твёрдым взглядом, резко усилилось потоотделение. Узнал и почему-то разволновался. Чимин сжал кулаки в карманах брюк, акцентируя на них всю свою злость от тяжких страшных мыслей, и не зря, ведь бить наотмашь с такого положения довольно сложно. Но поскольку хозяин этой блядской богадельни, спешно взмахнув носовым платком у лба, тошно ухмыльнулся в насмешливом: «Опоздали, господин», грех было сдержаться. Падая от удара на пол, мужик остановил своих чертей, готовых вышвырнуть разъярённого Чимина за дверь, и расхохотался.       — Так сильно нужен вам поношенный товар? Мусор мы не продаем, если уж так сильно его желаете, забирайте. У чёрного выхода, за углом.       Чимин бы с радостью размазал его мерзкую ухмылку по скотскому лицу, но и без того столько времени было потеряно. Выскочив из кабинета, он помчался в другой конец коридора, едва ли не снёс железную дверь с петель и на мгновение растерялся. Белый свет ударил в глаза, ослепил и дезориентировал, но только на миг. Блядская туфля скользнула по снегу, он упал на колено, тут же вскочил, но на углу за мусорными баками всё же подвернулся и завалился на бок. В паре метров от него, обернутое полиэтиленом и немалым слоем свежего снега, лежало тело. У Чимина сердце упало в пятки, глаза предательски не к месту заслезились: он не чувствовал волчонка омеги, его не стало.       — Нет, нет, нет. Только не это.       Кое-как встав, спотыкаясь о собственные ноги, он подскочил к нему, торопливо снял куртку и, не думая, не разглядывая, распутав бледно-синющее нагое тело, закутал его в нее. Не с первого раза удалось встать на ноги, скользящие подошвы и бессилие вперемешку со страхом опускали на колени, альфа чуть не забыл брошенный на дороге рюкзак. Юнги почти не дышал, отмороженный и избитый, сука, изнасилованный, блять. Чимин отбил ладони о руль, больно смахивая слёзы с глаз, дрожащей рукой набрал номер бабули. Везти омегу в больницу было чревато последствиями, но не везти ещё хуже. В сельской поликлинике вопросов меньше, особенно с утра, особенно у знакомого врача.       Юхши и не помнила, когда в последний раз плакала. Она, в принципе, женщина устойчивая к стрессу, но стоило тогда увидеть в руках Чимина полуживого, искалеченного мальчишку, её мягкое сердце не выдержало такого вида. Юнги отогрели и стабилизировали показатели, вызвали более компетентного врача из города, сочинив сказку о совершеннолетнем омеге, на которого напали поздно ночью по пути домой. Врач, пожилой маленький мужичок, пыхтел и ругался, и Чимин заслуженно принял укоры и обвинения. Он правда виноват, не уберёг. Атрофированные ноги и длительная кома заключением врача прозвучали, как гром среди ясного неба, проклятьем. Чимин оставил дыру в стене, впечатав в неё кулаком от ярости, Юхши вздохнула, поглаживая спящего Юнги по волосам:       — Ничего, вытянем роднульку.       Тянули. Безотступно, не унывая, не пропуская ни единой капельницы и массажа. На самом деле Юхши очень быстро полюбила Юнги. С утра первым делом готовила ему каши и супчики в надежде увидеть открытые глаза, часто крутилась вокруг него и, даже будучи на улице, никогда не проходила мимо окна, не заглянув в него. По вечерам же после работы Чимину приходилось оттаскивать её от кровати омеги, чтобы самому хоть какое-то время с ним провести, но не всегда получалось. Вязание или чтение вслух у кровати спящего стало привычным делом и в какой-то степени счастьем для одинокой женщины. Однако она не меньше Чимина хотела скорейшего пробуждения своего второго ребёнка, его восстановления и желала увидеть его улыбку. Зима сменилась весной, но Чимина продолжало бросать в холод, отчаяние, потом в гнев. Однажды во время предгоночного периода он умудрился съездить в город и изуродовать ту проклятую дверь в ад, где Юнги пробыл невесть сколько времени. Его еле оттащили от ошарашенного владельца, вышедшего разобраться, отлупили толпой и всё ещё брыкающегося в неистовстве закинули в мусорный бак, тот самый, у чертова угла. Альфа не помнит, как вернулся домой и как долго его там не было, но бабуля ничуть не удивилась при виде его опухшего лица с кровоподтёками, перемазанного в грязном кровавом месиве. «Отомстил?» — спросила она мягко и улыбнулась. Чимин упал на колени и наконец-то расплакался. Разрыдался, если быть точнее, как мальчишка лет пяти, потерявший свой любимый пистолетик. После гона он несколько дней не отходил от Юнги. Целовал ему руки, гладил щеки, со временем они стали пышнее и румянее, витамины и питательные вещества с капельниц давали результат, и это было замечательно. Сколько альфа просил у него прощения, столько давал обещаний поднять на ноги, ведь врач наставлял: встанет, но не сразу и легко, не без боли и слёз. Чимин готов был на всё, поэтому осмыслил тяжесть предстоящего пути, взял себя в руки и вернулся на работу с удвоенной силой. Возможно, благодаря ей, в каком-то из рабочих дней, следуя с одной точки до следующей, он наткнулся на объявление о пропаже Юнги. Это было странно и поразительно, но он тут же позвонил по данному номеру и назначил встречу. По телефону с ним разговаривал альфа, как оказалось, довольно молодой и хорош собой, что у Чимина ненароком нагрелась в сердце крыса-ревность. На кой чёрт какому-то альфе искать его Юнги? Но после долгого разговора, неких переговоров и доказательств Тэхёна в форме знакомого конверта и кольца в нём, пропахшего только двумя омегами, Чимин принял и даже обрадовался. Только представить, как счастлив будет Юнги, узнай, что близкий друг искал его и нашёл. Само собой, обеспокоенный за Чонгука Тэхён тоже потребовал подтверждения услышанному рассказу. Так то они и оказались в одной машине по пути в деревню, где Юхши добродушно встретила нового знакомого и в деталях расписала обоим последние новости о насыщенной жизни омежки. Альфы договорились держать знакомство в секрете, пока Юнги не очнётся и не будет готов, так же, как и тревожить беременного Чонгука было не лучшей идеей. К слову же, Тэхён пригрелся к сострадательной бабульке и её добрым словам, Чимин прекрасно заметил, как обозлился чужой волк при виде покалеченного омеги в кровати, и доверие его к нему стало крепче. Отказываться же от предлагаемой помощи в средствах долго не пришлось, бабуля, заткнув ему рот, согласилась и махнула рукой, мол: «От доброго сердца помощь лишней не будет», и Тэхён подтвердил: «Чонгук всё за него отдаст, значит, и я это сделаю».       Уже в мае, слава Будде, Юнги пришёл в себя, чуть окреп и заметно похорошел. Болезненное тело приобрело немного окружности и цвета, сахарная улыбка практически не сходила с его лица, не учитывая моменты уединения, в котором чёрт пойми что он обдумывал, о чём страдал. Хотя, на самом деле, Чимин отлично знал, что не даёт омеге покоя. Как только Юнги стал проще относиться к своему новому способу передвижения, привык к обстановке и окружению, Чимин позвонил Тэхёну. Визгливый от счастья плачь, вероятно, Чонгука в трубке вызвал у него неконтролируемую улыбку. А когда омеги, наконец, встретились, оба: и Тэхён и Чимин, переглянувшись, поняли, что ощутили облегчение. Всё встало на свои места и всё прекрасно.       За рассказом время пролетело незаметно. Уже сгущались сумерки, Юхши давненько укутала притихшего Юнги пледом и Чимину вынесла его рабочую тёплую рубашку, незаметно, не вмешиваясь в щепетильную атмосферу. Поднялся ветер, не сильный, но почему-то продрагивающий до костей. Чимин неуверенно взял Юнги за руку и первый раз за всю историю посмотрел в глаза.       — Я не хочу, чтобы ты понял не так и накручивал себя ложными мыслями, — сглотнул комок напряжения при виде мокрых, но чертовски прекрасных в вечернем полумраке глаз. — Я правда влюбился в тебя. Сразу, как только увидел.       — Не существует любви с первого взгляда.       Юнги мямлит об этом на грани плача, смешно сдерживая дрожь губ и шмыгая носом. Сейчас в нём, на самом деле, столько эмоций и мыслей, непонимания и благодарности. Он не имеет права на обиду, но быть неким Гимо ему до боли не хочется.       — Возможно у людей, — Чимин говорит мягко, полушёпотом, Юнги слушает, затаив дыхание, не в силе разорвать зрительный контакт, как бы расплывчат не был альфа перед ним. — Но наши волки в ту ночь узнали друг в друге семью. И даже если сейчас твой измученный волчонок где-то спрятался, я не смогу без тебя.       Люди некрасивы, когда плачут. Юнги плевать на это, Чимин видел его в худшем состоянии, поэтому не опускает голову, не прячется, когда лицо, отданное эмоциям, кривится, а из глаз скользит солёная влага.       — Он не спрятался, Чимин, его больше нет, — становится так паршиво и стыдно от понимания, что он сам угробил своего волка, сам подвергал издевательствам и насилию, убил его сам. — Его больше нет.       Чимин взволнованно берёт его лицо в свои грубые, крепкие руки и облизывает губы, прежде чем вкрадчиво произнести:       — Он жив до тех пор, пока жив ты. Слышишь меня, Юнги? Он должен понять, что ты в безопасности и счастлив. Мы сделаем для этого всё возможное, я клянусь тебе, всё, что в моих силах, чтобы вернуть в тебе волчонка.       Альфа прислоняется к его лбу своим и гладит щёки, шепча рандомные успокаивающие нежности, утешающе шикая. Проходит достаточное количество времени, прежде чем Юнги удаётся успокоиться и выровнять дыхание. От Чимина по-прежнему пахнет антидепрессантами, и примесь солярки на коже никак его не портит, как и глупое осознание Юнги, что он лишь живой прототип книжного персонажа. Чимин грузно выдыхает, чувствуя его настроение, они оба сидят с закрытыми глазами и не планируют менять что-то в позе.       — Ты не чья-то замена, Юнги, не смей думать об этом.       — Но, — омеге тяжело даются слова, он сглатывает и вдыхает больше воздуха, чтобы быть способным говорить, — ты с самого начала искал его.       — Мальчишкой я был восхищён Гимо, это так. Моя мечта осчастливить кого-то пошла от него, но я никогда не испытывал к этому персонажу чувств. До сих пор он являлся для меня памятником, примером сильного омеги, многое пережившего и не сломавшегося, и только потому, что он попросту бесчувственный и до ужаса смиренный. Я не искал похожего на него. Я искал своё. Чтобы спасти и уберечь, но прости меня, — Юнги крупно вздрагивает от осиплости в голосе альфы, вновь задерживает дыхание. Чимин никогда при нём не плакал. — Если бы я додумался заранее подготовить деньги, я бы забрал вас с Чонгуком уже на следующий день. Но мало того, что не сделал этого, так ещё и не уберёг твои восхитительные ноги.       — Не говори так.       Чимин отрывается от лица Юнги, хлопает влажными ресницами и тихо смеётся. У Юнги красные опухшие глаза и нос, смешно надутые губки и «устрашающе» нахмуренные брови.       — Не смей говорить так, после того, как спас мою жизнь. И ты правда забрал бы со мной Чонгука?       — Не раздумывая, — отвечает Чимин. — Вы же с ним одно целое, я бы забрал с собой всё, что тебе дорого. Лишь бы тебе было хорошо со мной.       Юнги прикусывает губу, чтобы снова не расплакаться, задирает голову к небу и часто моргает. Чимин опускает ладони поверх его стиснутых холодных рук на укрытых пледом ногах и не прекращает смотреть на омегу влюблённым зависшим взглядом. От накопившейся влаги и ветра глаза больно высохли, но он не хочет моргать, пропускать даже миг пленительной картины. У Юнги тонкая бледная шея без намёков на вены, словно у лебедя, мягкие линии челюсти и растрёпанные, неумело подстриженные Кейном, волосы. На фоне чистого неба с редкими звёздами, верхушками высоких деревьев вдали, ветром, что бережно треплет мягкие волосы, и тёплым светом с окна Юнги выглядит подобно божеству. Совершенно глупо сравнивать его с персонажем книги, каким бы ключевым он не был в их жизни, потому что Юнги неповторимый, один такой на всём белом свете, и Чимину становится невыносимо хорошо от мысли, что это чудо стало его частью.       — Вернёмся в дом, маленький? Пора ужинать и делать массаж.       Омега позволяет поднять себя на руки, что альфа делает крайне бережно, и занести в дом. Юхши встречает их на пороге кухни, сообщает об усталости, затем смеётся заплаканному лицу Юнги и смачно, как обычно делают это бабушки, чмокает его в щёчку. Чимин улыбается, когда улыбается омега, и они оба желают ей хороших снов. Ужин проходит медленно. В растянутой напряжённой тишине, пока Юнги не откладывает палочки в сторону и не поднимает на Чимина уже трезвый, рассудительный взгляд.       — Когда ты увидел меня, подумал о Гимо?       — Только о том, как ты напуган, удивлён и красив.       Чимин смотрит в ответ и вовремя перестаёт жевать, потому что следующее, что говорит Юнги максимально серьёзным и по-детски капризным тоном, заставляет его поперхнуться воздухом.       — Я ревную, честно говоря, — и давящийся в кашле мужчина его нисколечко не отвлекает от размышлений вслух. — Это, конечно, книжный персонаж, но вдруг ты встретишь в будущем его настоящую копию и остынешь ко мне? Я должен признать, что зависим от тебя во всех смыслах, будет очень тяжело расставаться потом.       — С ума сойти!       Юнги подпрыгивает на месте от громкого звука и таращится на Чимина во все глаза. Скорее удивлённо, чем испуганно, альфа ведь обычно такой спокойный.       — Чего кричишь, бабулю разбудишь, — пищит он, и всё мгновенно перетекает в какую-то забавную семейную перепалку.       Чимин переходит на шёпот, лицо его до смешного оскорбленное, и от напряжения между ними ничего не остаётся.       — Да как сдержаться, когда мой омега несёт подобную чушь?       — Ничего не чушь, я стараюсь рассуждать многопланово! — Юнги аж охает от такого заявления, плед тучей падает с его плеч за спину. — Я должен понимать, чего мне стоит ждать в будущем!       — Я скажу, чего тебе стоит ждать!       Агрессивно ткнув палочки в рис, Чимин вскакивает с места и не даёт Юнги осознать, как подхватывает его за талию, подбрасывает и прижимает к себе на весу, зажав безжизненные ноги по обеим сторонам своего пояса. Юнги и не успевает испугаться, руки рефлекторно обнимают альфу за шею, но менее изумлёнными его глаза не становятся. Более того, вновь начинают наполняться слезами, поскольку Чимин слишком серьёзен, чуть зол и в который раз за день непривычно красноречив.       — А теперь пойми, что тебя всю оставшуюся жизнь будет любить безумная бабка и её внук-деревенщина. Тебя ждёт выздоровление, новая жизнь, возможности, куча друзей, вечеринок и ещё раз, блять, любящая семья. И семья, в которой не только есть Кимы и мы, а ещё трое наших маленьких, орущих копий. А может и не трое, может больше, четыре, пять, сколько захотим, я всех потяну, я всё вывезу. И волчонка твоего вытащу, где бы он сейчас не был, потому что единственное, что ты должен, это быть счастливее, чем кто-либо в этом ебливом мире! Будь готов к заботе, вниманию, поддержке и, блять, ещё раз, любви, потому что я планирую чертовски сильно любить тебя. Начиная с этого дня, с этой минуты и до конца своей жизни!       Чимин так разгоряченно говорил, что с остановкой ему начинает не хватать воздуха. Юнги мило хлюпает, нежно глядя на него из-под слипшихся от слёз ресниц, а затем резко наклоняется и целует. Распалённо и горячо, но очень коротко, стоит только отпрянуть, пленённый Чимин тянется следом и не с первого раза насыщается той малой частью необходимой нежности. Они сталкиваются лбами, Юнги чмокает его в нос, в губы, снова в нос.       — Спасибо тебе, спасибо, любимый.       — Любимый? — довольная ухмылка.       — Мой любимый, — Юнги интенсивно кивает. — С той самой ночи.       Чимин счастливо содрогается грудным смехом и немедля целует.       У них всё ещё только начинается, и торопиться совершенно некуда. Однако эта меланхоличная расторопность не действует на Юнги с его желанием поскорее встать на ноги. Анализы более чем благоприятные, а мышцы продолжали бессильно свисать с корпуса тела, как ненужный элемент. Омегу это неистово раздражает и обижает одновременно. Во-первых, он не привык быть пассивным в каких-либо касающихся его делах, а в коляске мало что удаётся сделать; во-вторых, что за чёрт, он столько пережил, его тело столько перенесло, а какой-то мороз за пару часов смог лишить его способности ходить.       Джесси говорит, что он слишком категоричен к себе, а Чонгук порой чересчур переживает, стоит ему увидеть, как сильно он пыжится и устаёт, поднимаясь на ноги с помощью друзей на жалкие пару секунд. Отчаяние в нём подстёгивает его тянуть счёт и растягивать эти секунды, чтобы было больше мотивации и усилий, впоследствии — результатов. Только при альфах, будь то Лихён или Тэхён, он подобного не выкидывает. Те отлично спелись с Чимином, и, узнай он, что омега вытворяет с собой в его отсутствие, прячьте головы. Альфа довольно вспыльчивый, а Юнги не нужны лишние проблемы и несколько часов нравоучений. Он и так всё прекрасно понимает: нельзя перенагружаться, торопиться, мучить себя. Но он упускает лучшие годы своей жизни, просиживая их в коляске. Один плюс в этом есть конечно, ему очень удобно в нём укачивать Юнгешу. Во всём остальном одни сплошные минусы и разочарование. Чимин вскоре обзавёлся специальным тренажёром для него, что в какой-то степени было маленькой роковой ошибкой. Юнги, как помешанный, не желает слезать с него, до какого бы плохого состояния не доводил себя упражнениями, но от ругающейся Юхши не всегда удается скрыть свою настырность. Поэтому всё чаще Чимин начинает оставлять его с ней, и Чонгук с малышом приезжают сами. Тэхён сразу отнёсся к этому с положительной стороны: чистый воздух и сельская тишина пойдут его омежкам только на пользу, к тому же Минхёну очень понравилось уплетать бабушкину стряпню.       Уже после недельки прожигающих взглядов и рокота на соседских альф, он стал более спокойным, в состоянии позволить себе оставлять там семью на пару дней. Места всем хватает, к тому же по вечерам Чимин всегда дома, опасаться нет смысла, да и Юхши кажется самой счастливой бабушкой на свете, все для неё поголовно внуки.

***

      — Просто они очень похожи, — говорит Хёна об альфах, болтая ногами с подоконника.       Кейн, сидящий на полу со стороны, задирает к нему голову, предполагая:       — Оба очень сильно их любят?       — Это тоже, — омега делает эгъё, высунув язык, а затем обводит пальцем сидящих на полу Юнги с Чонгуком, занятых растяжкой мышц старшего. — Но что их объединяет, так это ревность и гиперопека.       — Не думаю, что это плохо, — вставляет своё Чонгук и морщит нос в улыбке, поднимая на Юнги взгляд.       Мин, слишком сосредоточенный на своих ощущениях, скручивает губы уточкой, не отрывая глаз от ног и их с Чонгуком рук. Но удостаивает омег и своим мнением.       — Для кого-то это ущемление, а мы с Чонгуком о таком только мечтать могли.       — Хён-нимы, — Минхён удивлён, — вас разве не раздражает этот вечный контроль? Как же личное пространство? Кейн, — обращается он за поддержкой, — вот ты бы смог во всём слушать команды своего альфы?       — Не знаю, — отвечает тот честно. — Наверное, я бы стал спорить, а потом мы поссорились.       Юнги почему-то начинает смеяться, вызывая у младших непонимание, и упражнение прекращается. Чонгук просто улыбается передними зубами, и у глаз морщинки, а вместо растягивания начинает успокаивающе поглаживать кожу покрасневших ног. Юнги откидывает корпус назад, оперевшись на руки, и наконец-то смотрит на них.       — Нас не контролируют, ребят. Вот Чонгук, часто тебе Тэхён названивает с допросом? — омега отрицательно мотает головой. — А как часто не пускает тебя гулять с кем-то из нас?       — Такого ни разу не было, — Чонгук миролюбиво жмёт плечами, продолжая с удовольствием массировать чужие ступни. — Он не ограничивает мои передвижения и ничего не запрещает. Только просит быть осторожным и постоянно следит за мной.       — Вот! — встревает Хёна и для убедительности тычет пальцем. — Мой братец тот ещё собственник. Собственник-параноик-волк.       Тут уже Кейн заражается смехом Мина и хватается за живот.       — Имя для супер-героя, — комментирует сквозь смех. Переосмыслив сказанное, Хёна тоже начинает хихикать.       Юнги смеётся, переводит с них взгляд на умиротворённого Чонгука и смягчается всем телом. Вот, кто действительно чувствует себя живым, и омеге нисколько не завистно, а радостно до тихих волн в душе.       — Я ничуть не грущу о том, что сижу под запретом, — произносит он, и младшие мгновенно переключаются на него. Чонгук поднимает голову, ловит их глаза в своих и тепло улыбается всей своей мимикой. — Что бы он не делал, это ради меня. Я это прекрасно понимаю и, может быть, выгляжу недовольным, но на самом деле я очень ему благодарен. Мне чертовски нравится его подход ко мне, ведь сейчас вы все здесь, рядом со мной, в безопасности. А большего мне и не надо.       — Хён, — на этот раз хнычет Кейн, — ты мой самый любимый хён.       — Я люблю вас всех, — сопливо подхватывает Кейна Минхён и спрыгивает на пол, чтобы неуклюже упасть в его объятия.       Чонгук смеётся над ними, а сам присаживается к Юнги и крепко обнимает, как тогда в комнате: за шею, щекотно уткнувшись носом в ухо.       — Спасибо, Юнги. Мы здесь благодаря тебе.       — Благодаря нашим альфам, — поправляет его Юнги и любяще целует в макушку.       Через пару часов Юхши, запыхавшаяся, но довольная возвращается с прогулки с Юнгишей и, не прекращая, лепечет о том, как славно они провели время на соседней улице. К вечеру, когда к калитке подъезжают две машины, они успевают приготовить ужин, и Хёна, нянчившийся с ребёнком у дома, громко кричит:       — Гук-хён, твой муж приехал!       Юнги прыскает от смеха, а Чонгук краснеет, вопреки сладкой улыбке на губах. С улицы слышны хлопки дверей, Чимин громко здоровается с кем-то, басистый голос Кима наполнен лаской и умилением. В дом он заходит с сыном на руках, здоровается со всеми и слегка наклоняется к стоящему у стола Чонгуку за поцелуем, по привычке не упуская возможности выискивательно поелозить носом по его чистой шее.       — Всё в порядке?       — Мы отлично провели время, — Чонгук так широко улыбается, что у присутствующих заболели щеки. — Юнги как раз пора есть, милый, давай.       Но альфа игриво отворачивается, не позволяя ему забрать малыша, и криво чмокает омегу в лоб.       — Я сам его покормлю, можно?       — Тогда садись, я сделаю смесь.       Тэхён падает на стул рядом с Юнги у окна и, взглянув на омегу, ерошит его волосы в вопросе о самочувствии. Юнги же ничуть не робеет, вместо обычного ответа высказывает альфе своё негодование по поводу долгого лечения, толком не приносящего пользы. Чимин, зашедший в этот момент, изумлённо застывает у выхода и полу-игриво возмущённо смотрит на бубнящего омегу.       — Жалуешься чужому альфе?       Тэхён тихо смеётся, принимая от Чонгука бутылочку, и, посмотрев на Чимина, принимается кормить своего сына.       — Говорит, ты ужасно плохой альфа, Пак.       — Вот как?       — Врёт он, — Юнги щурится на предателя по сторону от себя, а Чонгук приобнимает Тэхёна за плечи, отстаивая и защищая заранее, пусть и шутливо, не стирая с лица веселья.       — Прямо так и сказал, Пак. Тебе стоит меньше пропадать на работе.       И вправду. Все поворачивают голову на Чимина и скользят по нему подтверждающими взглядами с головы до пят. Он в поношенной рабочей одежде, покрытой пылью и цементной смесью, с таким сильным загаром на теле, что и татуировки едва ли можно приметить. От такой наглости и внимания у Чимина глаза на лоб лезут.       — За труд ругаете? С ума сойти! Да как с вами жить? — так драматично выглядеть умеет только он, у всех на устах улыбки и хорошее настроение перед ужином.       Они болтают за столом до окончания заката, затем выходят прощаться. Кейн с Минхёном уже у машины о чём-то перешептываются втихаря, Чонгук проверяет детскую сумку с Юнгешиными вещами под надзором друга, пока сам Тэхён укладывает спящего сына в переносную корзинку на заднем сиденье. Вслед за Чимином с пакетами гостинцев, из дома забавно выбегает Юхши, пыхтя о том, что нужно было положить им ещё что-нибудь, но Чонгук целует её в обе щеки и благодарит. С Юнги они обнимаются куда дольше, договариваются созвониться и встретиться ещё через пару дней, никак не раньше, ведь завтра с малышом нужно будет съездить на прививку и отдохнуть пару дней дома. Когда машина скрывается из виду, Чимин не спешит закрывать калитку, замечая взгляд омеги, обращенный к бордовой полоске неба, вдавленной в горизонт ночным закрывающимся куполом.       — Умиротворение, — говорит Юнги и глубоко, закрыв глаза, вдыхает свежий воздух.       — Лучшее чувство из возможных.       Чимин не отрывает от него глаз, не может и не хочет себя заставлять, ведь он скучает, а родные правы — он слишком много работает, берёт подработки и мало времени проводит дома с любимыми. Но делает он это ради их благополучия, поэтому и совесть остается в порядке. Мужчина настолько уходит в себя, что не замечает, как омега смотрит на него и ласково улыбается, той же лаской звучит его тихий голос.       — Сильно устал?       Чимин отмирает и посмеивается, закрывает калитку.       — Не так сильно, как мог бы. Но ты прав, пора идти спать. Идём на ручки?       Юнги демонстративно фырчит и умело разворачивает свою коляску, чем вызывает у альфы резкий смех.       — Что? Ваша светлость больше не нуждается во мне?       — Да, — Юнги отвечает, милашно задрав нос кверху, затем с таким же невозмутимым видом еле слышно добавляет: — Пока не доберусь до кровати. Она слишком высокая.       — Мне подрезать ей ножки, мой самостоятельный?       Юнги вновь фырчит, но не сдерживает улыбки от громкого смеха Чимина. Альфа не спеша следует за ним в дом, и пока омега катится пожелать бабуле сладких снов и, возможно, немного поболтать, отправляется ещё раз в душ. Если перед ужином он быстренько ополоснулся, чтобы не задерживать ждущую его семью, то перед сном просто необходимо тщательно смыть с себя остатки стройки. После Юнги ждёт его у постели, готовый ко сну в своей поношенной женской ночнушке, данной бабулей и так сильно полюбившейся им. Волк Чимина каждый такой интимный вечерний раз скулит от нежности и желания вылизать своего омегу с ног до головы. На прикроватной тумбочке аккуратно лежит тот самый потертый конверт с письмом и рядом кольцо с помадой, что одним своим видом греют душу и сердце отныне не одинокого альфы. Он наклоняется и целует податливого Юнги, тут же окольцовывающего руками его шею, и невесомо поднимает на руки.       — Придёт время, и ты сам будешь бежать в мои объятия.       — Даже тогда ты будешь носить меня на руках?       — Ты сомневаешься?       Юнги растроганно мотает головой, зарывается руками в мокрые волосы на затылке Чимина и горячо целует, не скупясь на нежность и открытое желание близости. После стольких месяцев платонии они не спят полночи. Чимин до слёз заботливый и чуткий, как в первый раз; каждое его касание бережное, а поцелуи истомные, дыхание и взгляд наполнены упоением — Юнги поскуливает от ласки и переполняющих тело чувств. Рядом с ним омега не вспоминает о прошлом, не считает себя испорченным и сотни раз использованным. Его настоящий первый раз был с Чимином, и только этот альфа является его единственным первым мужчиной. Одна только эта мысль будоражит до дрожи, и как жаль, что за увлечением друг другом они не замечают и не чувствуют, как пальцы отмерших ног омеги вздрагивают.

***

      Если раньше у Юнги была хотя бы одна польза от его инвалидной коляски, то спустя год этот плюс стремительно изменился к минусу. Ким Юнги, ещё будучи младенцем, был самым тихим и спокойным малюткой, но стоило ему встать на четвереньки в свои полгода, спокойствие в доме закончилось, и стало всё куда веселее, когда ещё через три месяца он научился ходить. В Тэхёне это вызывает восторг, ведь что может быть лучше для альфы, как не быстро развивающийся любопытный и здоровый сынок. Он стал в разы заботливее и внимательнее к своей семье, ревнивее. Исключением остался только Юнги, которому безапелляционно разрешается сидеть с малышом, играть, кормить, укладывать и буквально отбирать из рук самого отца. Тэхён не вякает и не рычит, не позволяет себе да и в общем-то не хочет из-за той испытуемой им огромной благодарности омеги и уважению. Если бы не он, альфа никогда не встретил бы Чонгука, и на свет не появился бы этот сладкий фруктовый смеющийся косолапик. Мин Юнги — определённо, часть семьи Ким, поэтому и масштабные события, и нет проводятся большой дружной семьёй. Например, рождественские праздники они встретили все вместе в деревне на радость младшим омежкам и Юхши. Как полагается, с пышной ёлкой, гирляндами по всему дому, в тёплых носках и свитерах из сундука бабули. Днём весёлые совместные подготовки, с прогулками по маленькому сельскому рынку и кучей подарков, передареных друг другу. Вечером праздничный ужин, немного выпивки, громкие разговоры и смех. Юхши давно не чувствовала себя такой молодой, как тогда, отплясывая с краснющей Джиссу на пару, ухахатывающаяся и такая же пьяненькая. Чимин не переставал улыбаться, не раз повторяя Юнги, как сильно он повлиял на них, как спас и сделал жизнь краше. Приятно, и, робко смеясь, Юнги предпочитал молчать, наблюдая за каждым, кто стал ему важен. В первую очередь за Чонгуком, тесно прижимающимся к боку Тэхёна, с переплетёнными пальцами рук и влюблёнными тёплыми улыбками они сидели на диване почти весь вечер и о чём-то шушукались. Как оказалось позже, о том, в какой садик они отведут Юнгешу, какой творческий кружок он выберет в будущем и как в его пятнадцать омежки будут бороться против своего ревностного главы семейства. Мило.       Кейн с Минхёном полночи провели во дворе у костра с другими своими сельскими друзьями, где во что-то играли, о чём-то болтали и восхищались чьими-то фейерверками в небе. Лихён часто к ним выходила, как покурить, так и разузнать обстановку, ведь обещала их родителям приглядывать за ними. И если уж с Кейном дела были проще, его отец добродушный, а мать улыбчивая и столь же простая, то с собственными родителями, как и всегда, оказалось куда сложнее. Юнги мало что знает о старших Кимах, кроме того, что они «немного», по словам Чонгука, недолюбливают его и время от времени продолжают донимать их маленькую семью. Сначала омега воспринимает это, как что-то дополнительное к плате за комфорт и счастье, что есть у Чонгука, ведь, будем честны, не всё бывает так гладко. А затем лично встречается с родителями Кимов и случайно наблюдает мерзкую семейную сцену, что срабатывает на нём подобно вспышке адреналина.       Это происходит на второй год жизни Юнгеши. В день его рождения с утра идут проливные дожди, поэтому отмечать решают на квартире всё той же компанией. Малыш к этому времени полностью копия Чонгука: маленький, пухленький, с большими черными глазами с редкими, но длинными ресницами. Лихён любя называет его коровка, Юхши и Джесси своим сладким пирожочком, Юнги обходится ласковым «Юни», и только Тэхён не отходит от постоянного.       — Сына! — строгим отцовским баритоном с порога.       Чужой и не заметит, сколько на самом деле любви и трепета в одном слове, сколько обожания во взгляде, когда ребенок бежит ему навстречу в своих беленьких носочках, протянув ручки, с радостью на круглом личике. Альфа не может сдержать улыбки, бросает всё, что есть в руках, лишь бы поднять своё сокровище на руки и обязательно прижать к груди.       — Ты хорошо себя вёл с хёном? — интересуется и не отводит глаз с сердечками от малыша, который в ожидании похвалы распахивает глазки шире и усердно кивает.       — Хён памагал мне с пикач-у, — мило, старательно, не без ошибок Юнги сообщает отцу о последних событиях, за что ожидаемо его задабривают поцелуем в румяную нежную щечку и вручают пару вафельных пирожков.       Лицо ребёнка озаряется восторгом, он бережно прижимает к себе подарок и нелепо, по приятному слюняво чмокает отца в губы.       — Спасиба, па-а-ап, — забавно тянет гласные, выразительно, чтобы говорить чётко и понятно, как и учил папуля.       В гостиной Тэхён по привычке ерошит Юнги волосы вместо благодарности и возвращает ему сына, протянувшегося к нему с желанием поделиться с хёном сладостью. Чонгук в это время выходит из душа, посвежевший после утреннего сна, безмерно счастливый при взгляде на мужа, безупречный в его домашних спортивках. Он подбегает к Тэхёну воздушной походкой, дарит робкий поцелуй в щёку, обнимает, тихо шепча о том, как скучал. Альфа стискивает выразительно тонкую талию в приливе нежности, тычется носом в чистую кожу на шее и шепчет о том же. К счастью, двум Юнги совершенно нет до них дела, они заняты своими пирожками и обсуждением получившегося у них пластилинового пикачу, которого они торжественно усадили на Минову коляску, как на трон. Пару никто не смущает и не прерывает, когда Чонгук первым лезет целоваться, запустив пальцы в волосы на загривке мужа, бесстыдно с некоторых пор, углубляя ласку губ.       — Остальные подтянутся после обеда, — говорит Тэхён с придыханием. — Джесс с бабулей отправились за подарком в торговый центр.       Они оба заговорщицки косятся на сына и хихикают, Юнги улыбается, не поднимая на них глаз, пока ребёнок рядом с ним, расторопно жуя, рассматривает своё творение и хмурит брови, явно не совсем довольный результатом. Так как он единственный малыш в их большой семье, не знает ещё, что такое садик, его лучшими друзьями являются Кейн с Минхёном. Юнги, конечно, им не менее любим, но он хён, куда авторитетнее, почти на уровне с родителями, к тому же с ним шибко не побалуешься. А вот появление старших братиков обеспечивает веселье и неудержимый кипиш. Даже подарок, принесённый старой бабулей, не столь радостен, как предвкушение полного разгрома в доме.       — Без битых стёкол, пожалуйста, — просит Чонгук, когда, только появившись, омеги уводят взахлёб счастливого Юнгешу в комнату.       Тэхён делает пару шагов за ними, но нагло захлопнутая дверь перед носом мешает дальнейшему движению, и альфа глубоко вздыхает, совсем чуть-чуть ощущая себя изгнанным. Чимин, всё ещё копошащийся в коридоре, смеётся над ним, на что Тэхён недовольно мотает головой: что творится, вроде хозяин, а никто не боится. Более того, Чонгук их обоих выгоняет в гостиную, чтобы не мешались на кухне, и вручает пакетик с цветными шариками, мол, дерзайте. Они смиренно падают на диван и принимаются за работу.       — Мы выглядим жалко или мило?       Тэхён смотрит исподлобья, как едва ли не ржущий в голос Чимин пытается сделать узел из ленточки к воздушному шару в его руках, и задумывается.       — Ты не видел, как я менял сыну подгузники.       — Нет, — Чимин отвечает подозрительно тихо, Тэхён щурится. — Но я видел видеозапись, — дополняет и взрывается хохотом, что аж корпус тела рефлекторно откидывает назад.       Тэхён сначала изумлённо пялится на него, затем давится воздухом и под смех Пака кричит устрашающе:       — Ким Чонгук!       Омега вбегает почти сразу с взволнованным лицом, мокрыми от воды руками и не понимает, что происходит, пока его муж с красным от стыда лицом и шокированными глазами тычет в Чимина пальцем. А тот сквозь неудержимый смех еле разборчиво вкидывает издевательские «у тебя там такое лицо», «не альфа, а божий одуванчик», «пуська-папуля в теле самца».       — Ты показывал ему? — Тэхён чуть ли не визжит, а Чонгук прикрывает свою улыбку ладонью и смотрит нежно.       — Но ты правда очень милый, когда возишься с Юнги.       — Но не показывать же это каждому!       — Чимин член нашей семьи, — смеётся Чонгук, тем самым ставит точку в разговоре и, прежде чем уйти, обводит взглядом пол с шарами. — Поторопитесь, у нас почти всё готово.       Тэхён так и остаётся сидеть с разинутым ртом и оскорбленной честью. Чимин рядом откашливается, красный, как рак, садится ровно и саркастически произносит:       — Так ты оказывается правда опасный хищник.       Тэхён замахивается на него сдутым шаром, но промахивается. Чимин снова падает на спинку дивана и беззвучно гогочет.       На праздничном кофейном столике горячее, пару салатиков и сладкого чуть больше, чем позволяется обычно. Кейн выглядывает из-за двери, выискивая сигнал. И как только Джесси начинает прыгать, дергая в воздухе кулаками, они выманивают именинника из комнаты. Шары по всему полу с изображением мультгероев, уголок с подарками, большой праздничный торт на столе.       — С днём рождения! — вместе, но Джесси, само собой, кричит громче всех.       Юнгеша, мило разинув ротик, застывает на пороге, осматривается вокруг, а глаза большими чёрными бусинками счастливо блестят детской чистотой. Чонгук не сдерживает слёз, понимая в этот момент, в который раз за эти годы, что он папа этого милого невинного лучика. Когда-то он рос у него под сердцем и был единственным стимулом жить. И сейчас, конечно же, омега не представляет без него своего существования. Трогателен момент, когда первым, на кого малыш Юнги наконец то смотрит, становится Чонгук. Омега тут же падает на колени, раскрывая бегущему к нему солнышку объятия.       — С днём рождения, мой зайчик.       — Спасиба, папуля, — мальчик сам почти что плачет, чмокает папу в губы и утирает глазки кулачком, ведь не стоит плакать в такой весёлый день. — Спасиба большОе! — Юнги громко благодарит всех и заливисто смеётся, как только вся родня решает напасть на него с объятиями.       Тэхён в это время поднимает супруга с колен и придерживает за плечи, пока шепчет ему на ухо то, что окончательно доводит омегу до слёз. Окрашенное эмоциями лицо Чонгук прячет в груди своего улыбающегося мужа, чьи слова и чувства он может каждый день не только слышать, но и касаться их фибрами своей исцелённой души. Они стоят в сторонке от кипиша, обнимаются и молча наблюдают за своим сыном.       — Ты не представляешь, как сильно я вас люблю.       Чонгук шмыгает покрасневшим носом, поднимает на Тэхёна взгляд и улыбается точно так же, как и Юнгеша на руках только залетевшей на праздник Лихён. Ответить мужу не удаётся, потому что он внезапно напрягается, на лице появляется зверский оскал и, резко дёрнув голову к остальным, Чонгук видит, как насторожились и Чимин с Лихён.       — Ты не закрыла дверь? — рычит Тэхён на сестру.       — Ещё чего, — говорит та в ответ и, поставив племянника на ноги, уходит к входной двери.       Тэхён больно стискивает плечо Чонгука, все затихают, малыш Юнги в непонятках оглядывается на всех, а затем спешит к родителям по мягкому, но очень заметно испуганному голосу папочки. Тэхён удостоверяется, что ребёнок на руках супруга, и выходит вслед за сестрой. Входная дверь хлопает, в гостиной устанавливается тишина. Юхши предпочитает молчать, даже если ничего не понимает, а Джесси угрюмо скрещивает руки на груди, уставившись в пол. Юнгеша молчит, потому что папа выглядел злым, и он никогда его таким не видел, и папочка грустный. Чонгук же смотрит прямо Юнги в глаза, и тот считывает для себя всю нужную информацию, потом поворачивается к младшим омегам. Минхён почему-то считает своим долгом стыдиться факта существования своих родителей, жмёт плечами обречённо и почти не слышно шепчет извинения. За пределами квартиры слышатся приглушённые женские крики и рычания, и слава богу, Чимин, стоящий у самого порога вовремя реагирует и преграждает путь ворвавшейся в дом женщине. Чонгук прижимает к себе сына, зло хмурится, узнав в этой особе с растрёпанной причёской свою неудавшуюся свекровь.       — Невесточка, — заливает женщина ядовито-сладким голосом и залепляет схватившему её за локоть Тэхёну пощёчину. — Не тронь меня!       Все ахают, вылупив глаза, Юнгеша дёргается в руках Чонгука и прячет лицо в изгибе его плеча. Это край. Чонгук уже не маленький беззащитный мальчик, ему скоро семнадцать, у него на руках сын, на чьих глазах кто-то смеет бить его отца, и все знают, Чонгук никогда больше не будет таким злым, как сейчас.       — Ваша жизнь настолько скучна, госпожа Ким, — Тэхён впервые слышит, как его омега рычит. Боль от пощёчины исчезает, как и практически весь гнев на мать, потому что волк внутри вдруг хочет лечь под ноги своему омеге и заскулить, как щенок. — Вы врываетесь в мой дом, пугаете моего сына, бьёте моего мужа, и в вас нет ни капельки стыда!       Женщина теряется, скользит взглядом по гостям, всему Чонгуку и останавливается на притихшем мальчишке в его руках. Её оскал куда хуже тэхёнова, он бесчеловечный и безумный, и голос уже не скрывается за цветочной милостью.       — Как мило. Сиротка защищает помеченную территорию.       — Прекрати, — Тэхён цедит сквозь зубы, глядя на спинку сына, боясь напугать его сильнее, позволить увидеть и услышать то, что он не должен. — Прекрати немедленно и уходи отсюда.       Чимин стискивает кулаки и готовится вышвырнуть женщину из квартиры, Тэхён дышит сквозь зубы, судорожно размышляя, как всё исправить для Юнгеши в шутку. Но до этого удерживающая на лестнице отца Лихён что-то громко кричит под жуткий грохот, альфы рефлекторно оборачиваются, и госпожа Ким этим пользуется. Минхён успевает окликнуть её голосом ужаса, у Юхши, кажется, останавливается сердце, а Чонгук вдруг понимает, что не может двигаться. Всё происходит за секунду, в вспыхнувшем комке криков и паники в глазах. Юнгеша умный мальчик, глазки и ушки закрыты, в папиных объятиях бояться нечего, он сказал, что это шумная весёлая игра. Игра, в которой озверевший Тэхён успевает схватить мать за волосы и откинуть в сторону дивана, об угол которого она бьётся и сваливается на пол, сопровождая падение страдальческим стоном. Однако никто этого словно не слышит, лишь звон в ушах и пульсация сердца в венах, потому что между застывшим Тэхёном и Чонгуком, пошатываясь, стоит Юнги. Несбалансированно, но черт возьми, стоит, поразительно до тех пор, пока каждый не опускает взгляд ниже. Туда, где в боку омеги инородным предметом торчит маленький раскладной нож и белая футболка страшно окрашена струйкой бордовой крови. Чимин истошно кричит его имя и подхватывает в момент падения на глазах шокированного Чонгука. Лихён с отцом вбегают на крики, мужчина хватается за сердце, а она теряется и не верит своим глазам. Минхён надрывается в плаче, схватившись за шторы позади всего кошмара, Кейн судорожно набирает номер скорой, захлёбываясь в истерике рядом с ним, и Чимин в чонгуковых ногах, молящий Юнги не закрывать глаза. К горлу подкатывает тошнота. Чонгук не моргает, во все глаза пялясь на спокойную улыбку Юнги и его довольные, слабостью прикрытые веки.       — Я наконец-то встал, — радуется омега, заставляя всех заткнуть свои рыдания и поразиться этой безумной глупости.       — Дурак несчастный! — в сердцах кричит Юхши, затем смеётся на нервах, вытирая с лица пот носовым платочком.       Чонгук нервно усмехается, а из глаз слёзы. Прямо этому идиоту на лицо, что всех перепугал и так и не научился о себе заботиться. Застывший в шоке Тэхён поднимает взор с раненого омеги на своего и мир под ногами крошится от осознания. Всего лишь секунда, и на коленях уже умолял бы именно он. Столько обещаний, горячих слов, а что в итоге? Никчёмный кретин, неспособный защитить свою семью. Тэхён теряет рассудок. Он не считает нужным думать для того, чтобы вновь схватить собственную мать, кричащую о грязных сиротских обормотах, испортивших идиллию в её семье, за волосы и со всей дури швырнуть к отцу, едва сдерживаясь, чтобы не набить бока им обоим. В его глазах столько ненависти и отвращения, что даже Лихён, не менее шокированная, нервно сглатывает.       — Умрите, — не своим голосом рычит Тэхён. — Твари.       Женщина продолжает истерично кричать о его неправильном выборе и о том, что так было бы лучше, он ничего не понимает. Тэхён делает угрожающий шаг вперёд, Лихён уже готовится вступить с ним в передрягу во избежание большей крови, но позади звучит тихий, неуверенный голосок, мгновенно парализующий зверя.       — Папа? Кажетцся хён испачкался кечупом.       Глаза родителей Тэхёна расширяются. Их сын выпрямляется, смягчается за мгновение и, словно под гипнозом, оборачивается к сыну. Мальчик смотрит на своего хёна внизу и улыбается сладкой улыбке в ответ, Чонгук смотрит на мужа мокрыми и красными от слёз глазами. Сердце начинает болеть. А при виде сгорбившегося Чимина, со смехом ругающего улыбчивого героя, Тэхён хочет убиться. В конце концов все проблемы из-за его чокнутой семейки и его самого.       — Исчезните уже наконец-то, — теперь его голос хрипит, обессиленный и отчаянный. Он не отрывает глаз от дорогих себе людей, ненароком бросает взгляд на братика, плачущего на четвереньках у ног Мина. — Вы только и делаете, что уничтожаете нашу жизнь. Это был последний раз, когда я думаю о вас, как о своих родителях.       Его мать пытается встать на ноги, что-то сказать, кажется, приходя в себя и замечая, до чего довела своего любимого младшего сына. Однако Лихён останавливает её резким движением руки, не глядя, сморщившись в отвращении, и отец шёпотом просит свою жену уйти наконец. Она сошла с ума. Женщина ласково зовёт с собой Минхёна, но омега сжимает губы и отворачивается — безапелляционно. Мужчина вытаскивает её из квартиры насильно, требует заткнуться, все прекрасно слышат, как он ворчит о своей испорченной репутации, стоит только раненому написать на неё заявление.       — Не могу поверить, что это наши родители, — Лихён нервным жестом заводит волосы за уши и сцепляет пальцы на затылке под еле слышный с улицы звук мигалки скорой помощи.

***

      Юнги сидит на кровати, свесив ноги, и разглядывает себя в зеркале напротив. За распахнутым окном в самом разгаре бабье лето, жёлтые листья периодически шуршат друг об дружку, гомон соседей и лай собак напоминают о движении жизни. Юхши гремит кастрюлями на кухне, там же на всю громкость играет её любимая телепередача и, вслушиваясь, Юнги глубоко вздыхает. Чувство счастья и свободы физически осязаемо обхватывают его со всех сторон, и душа дрожит, когда ступни ровно касаются пола. С инцидента на дне рождения прошло почти три месяца, но омега продолжает со страхом колебаться, прежде чем встать. Оказаться вновь недееспособным страшит его куда больше, чем повторная жизнь в бордельных стенах, однако врач уже давно его поздравил с достигнутыми результатами и, пусть упражнения и массаж до сих пор необходимы, омега снова ходит, а это прямая финишная.       У самого зеркала он чуть склоняет голову в любопытстве и задирает подол ночнушки до самой груди, чтобы осмотреть и прощупать свой маленький аккуратный шрам на боку. Касание холодных кончиков пальцев пускают табун мурашек, ничуть не сравнимых с теми, которые вызывают чиминовы извиняющиеся поцелуи. А каковы будут ощущения у их сознательного малыша? Юнги прямо вздрагивает всем телом и хихикает, несмело переминаясь с ноги на ногу. Вернувшееся умение ходить всё ещё кажется чудным и непривычным и в противовес доставляет такое сильное удовольствие, что тихие смешки переходят в слышный задорный смех, и омега кружится вокруг своей оси. Не совсем успевая передвигать ногами, отчего почти сразу спотыкается и падает на скомканные простыни постели, свободно раскинув руки в стороны. Так хорошо. Под окном вдруг слышатся шаги и, чуть задрав голову, Юнги видит перевёрнутого в своих глазах Кейна. Мальчишка приветливо машет ему рукой и улыбается возбуждённо.       — Утра, хён! Хёна еще не приехал?       Юнги переворачивается на живот и принимает сидячее положение, согнув ноги в коленях.       — Скоро должны приехать. Вы что-то задумали?       — Скорее это моя идейка, — Кейн задумчиво тычет пальцем в щёку, отводя в сторону взгляд. — После того случая он толком не видел родителей, постоянно грустный какой-то и молчаливый. Мы с мамой хотим устроить ему что-то наподобие пижамной вечеринки.       Юнги чувствует вину. Как и всегда при виде осунувшегося ребенка, всё так же стабильно посещающего их домик в деревне. Он не думал, что его заявление примут, ведь семья Ким состоятельная и статусная, незначительная для них сумма решила бы вопрос. Но кто же знал, что их собственные старшие дети наймут хороших прокуроров и добьются выигрыша в суде. Что было ещё удивительнее, сам Минхён дал показания против матери, аргументировав свой выбор своим трезвым наблюдением со стороны и решением принять правильный путь. Да, он любит своих родителей, он сильно привязан к матери, но то, что они оба вытворяли и какие слова кидали в сторону невиновных и замечательных, в его понимании, людей убедили его в их чрезвычайной неадекватности. К Юнги его отношение никак не изменилось, кажется, даже, что омега стал к нему более близким и внимательным. Так, словно несёт вину за поступок своей матери и хочет искупить её. За этим неловко и грустно наблюдать, но Юнги позволяет ребенку хоть как-то почувствовать освобождение от чувства незаслуженной им вины и часто старается обнимать. Они делают это все вместе, и особенно хорошо справляется Джесси, ставшая с некоторых пор ему заменой матери: месяц назад Минхён официально стал считаться сводным братом Чонгука. По сути, ничего не поменялось, просто больше Минхён не возвращается в родительский дом и вроде как совсем не хочет. Они с Кейном стали лучшими друзьями, почти такими же близкими, как Чонгук с Юнги, и это, безусловно, лучшее, что может случиться с человеком, — появление товарища, близкого по духу, понимающего тебя и на многое готового. В потоке мыслей вслед за виной Юнги чувствует гордость, поэтому встаёт с постели и, подойдя к окну, приобнимает висящего на подоконнике Кейна.       — Ты умница, Кейн-и. Уверен, он будет счастлив.       — Я тоже так думаю! — восклицает омега, но по тону голоса и огонькам в глазах заметно, как слова старшего его воодушевили и убедили в сказанном ещё сильнее.       Через пару часов у калитки останавливается тэхёнов автомобиль. Минхён выскакивает первым, громко хлопает дверью, такой же перевозбужденный, радостный, и бежит в объятия ждущего Кейна. Юнги улыбается издаваемому ими шуму и выходит на улицу навстречу бегущему к нему Юнги, чтобы подхватить его на руки и зацеловать всего под хохот, пока Чонгук, схватив Тэхёна за воротник рубашки оставляет на его губах сладкий поцелуй. Перед тем, как сесть в машину альфа машет Юнги и просит позаботиться о его сокровище.       — Как и всегда! — со смехом кричит омега и крепко обнимает подошедшего Чонгука, пялящегося на него живым интересом и шкодничеством в глазах.       — То, что я думаю? — шепчет он заговорщицки и берёт вторую руку сына, требующего поскорее зайти в дом к любимой старой бабуле, в свою.       Юнги скромно и скомканно улыбается, смотрит под ноги и молчит. Чонгуку не нужно слов, чтобы понять — ответ положительный. Весь день он не сводит с Юнги шаловливого взгляда, улыбается немного идиотски и весь трепещет в ожидании вечера, потому что Тэхён не спрашивал зачем, но согласился приехать обратно вместе с Чимином, а омега не прочь проверить на деле животность своего любимого мужа. Юнги в своё время не требуются лишние признаки, чтобы заподозрить друга в предательстве, с чем Чонгук категорически не согласен.       — Ну а когда? — возмущается он, как только Юнги прикрывает за собой дверь в комнату. — Вы любите друг друга, Чимин тебя просто обожает!       Для убедительности омега вздёргивает и трясет руками у груди. Они почти неделю обдумывали и обсуждали симптомы, он даже привёз тесты, результаты которых вытягивать из Юнги пришлось несколько дней подряд.       — Чего ты боишься?       — Я не уверен, — Юнги сгибает ноги в лотос на кровати и отрешённо кидает взгляд за играми детей у дома, облитого закатным солнцем. Чонгук тихо присаживается рядом, — смогу ли я воспитать хорошего человека.       Чонгук берёт его за руку, заглядывает в глаза и второй прибирает упавшие на глаза пряди в сторону жестом заботы. Юнги неожиданно хочет расплакаться, но втягивает скулы и сдерживается, чтобы услышать сначала от Чонгука нужные ему слова поддержки.       — Как мне показать тебе всю нашу любовь и восхищение? — вздыхает омега, улыбается мягко, поступательно. — Волнуешься, что не сможешь воспитать ребёнка? Ты вытащил меня из ада, кормил и обеспечивал. Никогда не плакался на судьбу, тянул всё сам, зная, как это опасно. Ты второй папа моему Юнгеши.       Юнги прыскает и, смущённо улыбаясь, опускает голову. Чонгук мгновенно тормошит его, оба весело загораются.       — Нет, нет, я серьезно. Малыш души в тебе не чает, ты самый любимый, драгоценный хён.       — Это он так сказал? — у Юнги поступает краснота к щекам, стоит Чонгуку уверенно закивать. Хоть и волнуется он теперь куда меньше, вновь начинает по привычке перетирать подол футболки. — Если честно, я очень боюсь снова лишиться умения ходить. Быть неспособным ухаживать за нашим ребёнком. Быть снова обузой.       Наступает тишина, прерываемая только шумом с улицы и внезапным, как гром среди ясного неба, визжащим радостью голосом Юнгеши:       — Папа! Папа едет!       Юнги резко поднимает голову к окну, от подскочившей температуры всего на секунду его одолевает головокружение, и Чонгук вдруг с силой стискивает его руки. Больше Юнги удивляется, даже пугается, когда смотрит на него и видит злое выражение лица. Чонгук в семнадцать пусть и стал выглядеть старше и в росте вытянулся, но эти его извечные брови домиком и взгляд исподлобья пускали дрожь по телу и в прошлые годы.       — Юнги, ты дурак! — шипит он, а следом в глазах мелькает та самая детская благодарность. — Мы никогда не бросим тебя и не осудим. Ты никогда не был и не будешь обузой, понятно? Я люблю тебя!       Признание в конце выходит довольно эмоциональным, Юнги не успевает открыть рот, как Чонгук стягивает его с постели и тащит вон из комнаты. Альфы появляются в гостиной вовремя, Чонгук резко останавливается, отчего Юнги немного заносит и приходится удержаться второй рукой за спинку бабушкиного кресла. Чимин устало смеется, не прекращая радоваться самостоятельно передвигающемуся омеге в доме, в то время, как Тэхён рядом с ним, изначально улыбающийся, с двумя пакетами продуктов в руках парализованно застывает на месте и расширяет глаза, глядя на покрасневших взъерошенных омежек поочередно.       — Я правильно понял? — выдает он ошарашенно и поворачивает голову к Чимину. — Мои поздравления.       — О чём ты? — несмотря на то, что Чимин ясно понимает, что ничего не понимает, улыбаться не прекращает и хлопает в ладони в предвкушении новости. — Объяснишь, любимый?       Юнги робеет пуще прежнего, улыбается в пол, Тэхён видит, как сильно он сжимает руку слишком светящегося Чонгука, не спускающего глаз с откровенного непонимания на лице Чимина. Тут до Тэхёна доходит, он вздыхает, драматично опустив плечи, затем толкает товарища в бок локтем.       — Ты кретин деревенский. Принюхайся.       У Чимина глаза полные непонимания, но к совету он прислушивается. Волк внутри начинает хаотично мотать мордой, мужчина склоняет голову, сканируя Юнги взглядом, и только когда омега как бы невзначай кладёт свою свободную руку на живот, сердце его болезненно бьется о грудную клетку. В вакууме, откуда когда-то пропал волчонок, альфа едва ли видит знакомую пушистую фигурку, мирно лежащую на своем законном месте.       — К-когда он, — Чимин чувствует жар, ладони потеют. Он не замечает, как медленно движется вперед, а Чонгук аккуратно отходит от Юнги, что немного испуганно, но с надеждой смотрит ему в глаза. — Твой волчонок.       — И не только он, — говорит Юнги и покоит на животе уже обе ладони. — У него есть для тебя подарок.       Чонгук резко захлопывает себе рот, чтобы не завизжать от счастья, Тэхён рядом с ним наблюдает за сценой с улыбкой на устах. Где-то позади них во дворе Юхши громко хохочет, перекрикивая детей, но Чимин полностью отдан моменту и ощущениям эфемерной близости с омегой. С Юнги, у которого пылают щёки, поднебесная улыбка, прикрытые глаза от его осторожного касания к щеке. Не сразу, но волк Чимина чувствует и видит между лап омеги лучистый комочек света, переливающийся оттенками солнца волновыми колебаниями.       — Малыш, — Чимин выдаёт от шока и не понятно, к кому обращение. То ли к Юнги, открывшему влажные глаза, то ли к тому чуду, что они сотворили. Его глаза вслед за омежьими заполняются слезами, он смотрит на него, затем на дрожащие ладони на животе, а потом падает на колени и обхватывает любимого в ляжках, носом уткнувшись в пространство между его ладоней. — Чёрт, малыш.       — Ты рад?       У Юнги сиплый голос от кома в горле и саднящая испугом боль в сердце. Он ничего не видит, кроме макушки Чимина, переполненной опилками и пылью, и очень боится прислушиваться к волчонку. Он такой же, всё ещё перепуганный и недоверчивый, сомневающийся и, пожалуй, зарождение жизни в Юнги есть единственная причина его возвращения. Вместо всяких обещаний, громких слов Чимин смешно размазывает сопли по футболке, вздрагивает от колющих эмоций и, лишь сильнее стискивая Юнги в неуклюжих объятиях, дрожащим голосом вещает:       — Я уже жду твоего рождения, малыш.       Юнги держится ровно секунду, а в следующую запрокидывает голову и вскуливает в потолок, обжигая виски и уши горячими дорожками с зажмуренных глаз. Чонгук плачет неслышно, сложив у губ кулачки и не прекращая улыбаться. Он говорил правду:       — Ты лучшее, что случалось в моей жизни, — подтверждает Чимин глухо снизу. — Я безумно тебя люблю. Спасибо, Юнги, спасибо, любимый.       Юнги окончательно расслабляется, и вместе со слезами неимоверного счастья из него льётся заливистый красивый смех. Он влечёт с улицы остальных, и их реакция показывает и до дрожи в волчьем теле доказывает омеге ещё раз: его любят и ценят, что бы то ни было. Младшие цепляются друг за друга, глядя с волнением, а умная Юхши щурится по-хитрому, знающе улыбаясь. Когда малыш Юнгеша подбегает к родителям, Тэхён берёт его на руки и на испуганный детский взгляд весело заявляет:       — Скоро у тебя будет маленький друг, сын. Хён будет с пузиком.       — Ах! — ребёнок восторженно распахивает губки и смотрит на счастливую пару Пак под взглядами остальных. — С моим другам в жывотике?       Чонгук с Юхши смеются назло слезам, Тэхён обещающе кивает сыну.       — Спасибо, — Юнги мотает головой в полной чаше чувств. — Я люблю вас всех. И только после до Кейна с Хёном доходит суть всей новости, причина суеты. Они громко визжат и, игнорируя Чимина, будто приклеенного к ногам своего омеги, бросаются на того с объятиями и поздравлениями. Встречаясь в этом кипише с большими бездонными в любви глазами Чонгука, Юнги глубоко вдыхает с осознанием полного покоя. «Завтра снова наступит рассвет».