Фруктовое смузи

      Чонгук жмурится. От солнца, бьющего в глаза, от приятных ласковых касаний ветра и от счастья, что живым комочком в руках, в отличие от омеги, недовольно хмурится и пускает слюнявые пузыри. Юнги не очень нравится яркие картинки и, пусть он возмущен, папа улыбается ему настолько красиво и нежно целует слюнявые губки, что все младенческие пыхтения прерываются уже вначале.       Первое время у Чонгука тряслись руки от волнения и страха, вспоминалось, как было проще носить своего малыша в утробе, а тут вот он — на руках — маленький и беззащитный, сморщенный и всё равно любимый, самый милый. Прошло чуть больше месяца, пришла привычка, возросла любовь. Хотя возможно ли любить сильнее, чем сейчас, Чонгук не знает. С его губ не сходит улыбка, сердце сжимается каждый раз, когда Тэхён берёт их Юнги на руки, никого не слышит и не видит. Их дом полон покоя, радости и детского лепета, пахнет присыпкой, душистым мылом, даже нотки использованных подгузников носят свою атмосферу.       Когда Юнги только родился, вторым, кто взял его на руки был именно его тёзка. Мин, что с самого начала был для малыша защитником и кормильцем, тем, кто так же сильно ждал его появления в желании увидеть первую улыбку, прижать к груди и расплакаться от облегчения. Что он смог когда-то тогда, ещё в начале их пути, всё, что он делал и чем жертвовал, было не зря. Он впервые так сильно расчувствовался, что начал икать, вызывая у всех улыбку и сильнейший порыв обнять себя у Чонгука, которого Тэхён расцеловал с головы до пят, беспрерывно шепча благодарности и похвалу, обещания заботиться о них вечность и отдать всё, что имеет, ради общего благополучия. Чонгук ему верил тогда, верит и сейчас. Просыпаясь утром от голодного скулежа в кроватке и спешно залетая босыми ногами в тапочки, он знает, что ему не о чем беспокоиться. Тэхён работает ночами напролет, балует мотивирующими комплиментами и часами сидит с ребёнком, в то время как омега в спокойном темпе догоняет пропущенную школьную программу. Вместе с Юнги и Кейном, не без помощи смышлёного для своего класса Минхёна. Они ловят общую дружескую волну и уплетают домашние моти, приготовленные заботливой Джесси, с легкостью и весельем выполняют задания, осаждают закинутого на кровать Юнги подушками и одеялами, много и долго обнимаются на прощание и даже создают свою беседу в какао. По возвращении домой Чонгук не отлипает от малютки, ни на шаг от него не отходит, но и мужу старается помогать. Они всегда готовят вместе, даже если кто-то из них держит Юнги на руках или занят прослушиванием болтовни часто звонящей Джесси. Как ответственный опекун и сумасшедшая особа, знающая толк в детях и считающаяся себя молодой бабушкой, она с удовольствием помогает Чонгуку адаптироваться среди распашонок и советом правильной пропорциональности молочной смеси. За это омега ей безмерно благодарен, как и всем остальным, что так открыто полюбили его и приняли в свою семью. Теперь он действительно часть полноценной большой семьи, где все друг друга уважают и поддерживают. Несмотря на то, что Тэхён так и не привык к липнущей к его омеге Лихён, и их шутливые заварушки порой переходят границы. Чонгук уже взял в привычку делать им замечание и затыкать всем рот, стоит только его малышу сомкнуть сонные глазки. Да только пойманной тишине очень скоро приходит конец, а уж что говорить про совместные прогулки.       Прошли только первые двадцать минут, как они расстелились всей своей компашкой в одной из парковых зон, чтобы отпраздновать день рождения несносных, вечно в шутку враждующих двойняшек. Пока Тэхён с Чимином, что-то обсуждая, приводили гриль в действие, Лихён делала тяжёлые вздохи, возвышаясь над сидящим на пледе Чонгуком, с раздражающей её железной трубкой от пляжного зонтика в руках.       — Какая ты альфа, если зонт собрать не можешь? — куда же Джесси и без провокации.       Чонгук с Юнги переглядываются и улыбаются, синхронно поднимая глаза на раздражённую альфу, вот-вот готовую начать размахивать этой самой железякой в стороны.       — С каких пор умение собирать зонты стало качеством? — её супруга лишь мельком ловит на себе бешеный взгляд и ухмыляется, продолжая нарезать овощи.       Уголь громко падает в ёмкость мангала, Кейн с Минхёном громко смеются неподалеку, каждый с одной коробкой в руках, носимых из машины, припаркованной у входа парка. Ближайшая компания от них расположилась в хорошей сотне метров, и без лишних помех и постороннего галдежа их день обещает быть одним из лучших этим жарким летом. Когда Чимин заботливо освобождает извертевшегося Юнги от коляски и садит на плед рядом с Чонгуком, омега с радостью передаёт своему просящему другу его племянника. Краем глаза замечая, как внимательно Тэхён наблюдает за ними, попутно вставляя несчастную палку от зонта в нужное отверстие. Лихён же спустя секунду сжимает губы в тяжёлом дыхании, потому что улавливает краем уха заумный и поддевающий хнык Джесси. Чонгук вновь хихикает, но встретившись в этот момент глазами с Тэхёном, смущается и опускает голову, сразу же отвлекая себя счастливым лицом Мина и глядящим на него сынулей. Вскоре альфы жарят шашлыки и распивают пиво, младшие о чём-то спорят и смеются с высказываний Джесси. Она берёт право первого тоста и чуть не валится обратно на колени, вставая впервые после бутылочки сладкого градуса, случиться чему не позволяет Лихён. Альфа подхватывает её за талию и прижимает к себе, пальцем правой руки, держащей банку, поправляет ей сбившиеся пряди за ухо и скользит взглядом с глаз до смеющихся губ. Атмосфера вокруг них длиной в пару секунд завораживает всех, несмотря на то, что младшие омежки мило краснеют.       — Любовь моя! — начинает Джесси громко, но тут же сбавляет тон, становится мягче и смотрит на Лихён, словно влюблённая впервые школьница. — Я так счастлива, что встретила тебя в прошлом. Мы многое прошли и я сбилась со счёту, сколько раз ты грозилась меня придушить, но это так мило.       — Ты больная, — вставляет Ли не без улыбки и крепче держит, ведь омега делает резкий выпад в сторону, взмахнув рукой, возмущенная тем, что её прерывают. — Я держу, продолжай.       — Ми-ла-я! — схватившись ладошками за лицо своей жены, Джесси теряется на секунду, залюбовавшись. Затем наигранно устало айщкает, откинув голову, и забавно искажает мимику, прежде чем глубоко вздохнуть и принять серьезный вид. — Ты знаешь, что я люблю тебя и всегда желаю только лучшего из возможного. Ты такая сильная, надёжная и заботливая, и я рада была взять с тобой под руку такую большую ответственность.       Все смотрят на Чонгука, и он улыбается своей самой широкой яркой улыбкой. Джесси не выдерживает и под контролем жены склоняется к нему, чтобы мягко и любяще чмокнуть в лоб и нос, затем прошептать что-то на ухо. Случайно услышавший Кейн резко прикрывает свою улыбку кулачком, и остальным становится интересно. Но Джесси переключается на Тэхёна, и он едва ли не падает на спину, словив её в своих объятиях в последний момент, щедро расплескав своё пиво. Под сдерживаемые смешки они немного обнимаются, затем омега отстраняется, чтобы заглянуть Тэхёну в глаза.       — Ли часто зовет тебя засранцем, но ты не знаешь, как она улыбается твоим победам, — на этот раз все поворачиваются к Лихён, не ожидавшей такой подставы, и ждут её смущения, но она мгновенно берёт себя в руки и салютует Тэхёну баночкой пива. Он улыбается с благодарностью в глазах и думает сделать шаг вперед, но Джесси подпрыгивает между ними и раскидывает руки в сторону, торжественно провозглашая: — С днём рождения наших самых лучших и любимых Кимов!       Юнги успевает прикрыть спящему в переноске Юнги ушки до того, как семья громогласно улюлюкает, и морщится в смехе, глядя на Чонгука, желающего сделать тоже самое. Что совершенно не мешает Тэхёну начать на всех шикать и присесть около Чонгука на корточки, чтобы самому убедиться в спокойном сне сына. Кейн мечтательно вздыхает, глядя на это, и Минхён шкодливо тыкает его локтем, гордясь тем, что является младшим братом такого замечательного альфы. Чонгук наблюдает этого альфу в профиль, аккуратно проводящего пальцами по щёчкам их малыша, и его глаза наполняются слезами. Неожиданно для всех он бросается Тэхёну на шею и крепко обнимает, пряча дрожащие губы за его затылком. Альфа снова чуть не падает, но удерживает их рукой о землю и мельком улыбается Юнги, успевшему вцепиться в переноску ребёнка в готовности уберечь от случайного удара. Младшие немного пугаются, а Джесси мило дует покрасневшие от хмеля щеки, повиснув на шее своей ухмыляющейся жены.       — О-оу, наш малыш расчувствовался.       Тэхён присаживается на траву, и Чонгук окончательно на него заваливается, встав на колени и параллельно тому скользнув губами вдоль его линии челюсти до удивленно приоткрытых губ. Хранимое на сердце и в каждом взгляде «Спасибо тебе за всё» чувственно произнесённое омегой едва доходит до сознания Тэхёна. Поцелуй оказывается громче всяких слов: такой наполненный и эмоциональный, все ещё непорочный и искренний. Пара настолько углубляется в своём мирке, что не замечает, как Минхён их пару раз щелкает на телефон, а Джесси не сдерживает свои эмоции. Только Юнги полностью поглощён спящим до сих пор малюткой и чувством спокойствия, что аурой течёт к нему из объятий Чимина, сидящего позади. Как только Чонгук находит в себе силы оторваться от своего мужа, Тэхён смотрит ему в глаза и почти невесомо смахивает слезу с его щеки.       — Я люблю тебя, — и не прекращает смотреть, когда омега прислоняется к нему лбом и, прикрыв свои глаза, впервые, пусть и шёпотом, выдыхает желанные мужчиной слова.       — И я тебя люблю.       Тэхён гулко сглатывает, стискивает пальцы на талии своего омеги, который улыбается от облегчения, а затем снова его целует.       — Мы же ещё не пили за счастье молодых? — интересуется не пьющий Чимин, сам уже готовый завалить своего Юнги поцелуями.       И шмыгающая Джесси его с готовностью и новенькой бутылочкой соджу в руках активно поддерживает.

***

      Оказавшись вечером дома с мужем и ребёнком, Чонгук в очередной раз хочет расплакаться от переполняющих его чувств. Он стоит у кроватки кряхтящего о чём-то Юнги, утянутый мыслями, и мельком вздрагивает, когда Тэхён легонько приобнимает его за плечи.       — Ты в порядке? — пусть у альфы и блестят глаза от алкоголя, он немного пошатывается и пьяно улыбается, но Чонгук знает о его волнении. Он всегда переживает о своей маленькой семье.       — Всё хорошо, — мягко отвечает омега.       Тэхён вздыхает от усталости и опьянения, кладёт ладони поверх омежьих рук, держащих кроватку, и они вместе не спеша начинают её раскачивать. В квартире стоит уютная тишина и полумрак, создаваемый поздним закатом, а под окнами веселится детвора. У Чонгука не было такого беззаботного детства и кучи школьных друзей, зато у него есть неизгладимый след прошлого и безумно приятные последствия. Одно из этих последствий, вероятно, самое важное из них, очень быстро засыпает, несмотря на то, что и так весь его день прошёл во сне. Юнги мило причмокивает, и Тэхён глушит свой смех в плече омеги.       — Что?       — Он похож на тебя, — ласково, туда же в плечо, и Чонгук прикрывает улыбку ладонями. — Не хочешь посмотреть что-нибудь по телеку?       Чонгук кивает, лепечет о том, что присмотрел недавно пару фильмов на выбор, и шустро выскальзывает из его объятий. Тэхён остаётся стоять, оперевшись о кроватку, и не торопится отходить. Его сын такой милый. Он думает об этом, бережно поправляет на нём одеялко и напоследок ласково гладит крошечную круглую щёчку костяшкой пальца. Юнги — его маленькая любимая прелесть, ради здоровья и счастья которой альфа готов пойти буквально на всё. Никто и никогда не посмеет обидеть его омежек, и он каждым своим действием будет стараться показать это, доказать.       — Идём? — едва слышимым шёпотом с проёма двери.       Чонгук стоит в розовой пижамке с мило сцепленными ладонями впереди, глядит на него во все свои наивные красивые глаза и терпеливо ждёт. Пока сердце его взрослого мужа найдет свой правильный ровный ритм и в который раз попытается привыкнуть к тому, что спустя многие годы одиночества у него есть человечек, который ждёт его по вечерам, готовит не идеальные, но сытные блинчики по утрам и с улыбкой принимает все стороны его волка. Тэхён клянётся, что никогда не чувствовал себя настолько полноценным и настоящим, без страха быть таким, какой он есть, без ожидания оскорблений в свою сторону и скрытого презрения во взгляде. Нет, чонгуковы глаза не умеют смотреть злобно или неприязненно. Он не умеет быть грубым или неблагодарно наглым. В этом юном, хрупком и столько раз раненом создании столько нежности, любви и веры в лучшее и светлое, что одно его присутствие подле лечит душу. Тэхён не знает, за что ему так повезло и почему эта явь так сладка, но что ему точно известно, так это то, что он ни за какие звёзды не предаст своего маленького волчонка, не обидит и не отпустит. Даже если со временем Чонгуку захочется свободы и одиночества, альфа будет его тенью и одержимым сталкером, как бы несправедливо и жестоко это не было. Но он ведь не захочет?       — Тебе комфортно со мной?       Чонгук в удивлении расправляет плечи, распахнув глаза, и приоткрывает губы в немом вопросе, ведь с чего бы такие вопросы, внезапно, не к месту, да еще таким взглядом, словно по волку мужа проехались несколько раз катком. Тэхён опускает голову слишком резко, отчего его одолевает головокружение, и в быстром порядке приходится переставить ноги, чтобы удержаться на них. Не то чтобы он много выпил, просто это происходит крайне редко.       — Мне кажется, я во многом тебя ограничиваю, — поясняет он тихо, чтобы не разбудить Юнги, но достаточно громко с целью быть услышанным.       Чонгук удивляется ещё сильнее и стоит пару секунд в неизвестности, прежде чем облокотиться плечом о косяк двери и в волнении сильнее сцепить пальцы рук. Тэхён слышит его сквозь практически осязаемый туман в голове и не сразу поднимает голову. Чонгук улыбается, чуть покраснев, и губы его красиво двигаются в такт словам.       — Тэхён, о чём ты? Я почти прописался у родителей, встречаюсь с друзьями и часто с ними гуляю. Ты разрешаешь мне буквально всё, и твои ограничения распространяются на всех, кроме меня. У меня есть любимый сын и любимый альфа, жизнь, о которой я только мечтал перед сном в холодной комнате приюта. Ты оберегаешь меня, балуешь, и я чувствую себя самым значимым и нужным, и если когда-то ты решишь запереть меня в квартире на тысячу замков, мой волк будет скулить от тоски и ждать твоего возвращения.       Тэхён не находится в словах и смотрит хмуро, с сомнением в услышанном и отчасти потому что пьян, потому что застывший в жилах алкоголь раскрывает его спрятанный глубоко страх о неправильности своего поведения и действий. Чонгук, как и всегда, понимает, улыбается по обыкновению тепло и дополняет сказанное робкими шагами в комнату.       — Ты мой спаситель, мой муж и мой альфа. И твой волк мне не в тягость, — он подходит к мужчине вплотную и, не отводя прямого взгляда, кладёт руку на твёрдое плечо. — Моя благодарность и моя любовь совсем не терпят его, а обнимают и успокаивают, как делаю и буду делать я, когда ты огорчён или озлоблен. Мне комфортно с тобой так, как ни с кем другим. Прошу, не думай плохо о себе, потому что ты замечательный, необыкновенный человек.       Тэхён впервые за всё время их жизни находится на грани плача, растроганный приятным шёпотом и нежными касаниями смотрящих в его душу глаз.       — Я могу тебе верить, Чонгук-и? — затем сглатывает неприятный ком и, уткнувшись носом в макушку прислонившегося омеги, шумно втягивает его всегда освежающий фруктовый аромат.       Чонгук пускает по коже мурашки своим дыханием и пылающей щекой, ощутимой сквозь футболку.       — Я смог довериться незнакомому альфе, притащившего меня в своё логово. И ты верь мне, пожалуйста.       — Пожалуй, есть основания, — Тэхён мокрыми глазами смотрит на сопящего Юнги, как он мило причмокивает и дёргает кулачком у личика, и выдыхает свой страх, крепко прижимая Чонгука к себе за талию, — ведь ты сделал из этого логова дом.       Чонгук окольцовывает его торс и стискивает так сильно, как могут позволить омежьи силы, и счастливо, озорно так хихикает, прищурившись.       Счастье, счастье, счастье, счастье. Он полностью состоит из счастья.

***

      Счастья, которое вскоре подшатывается возвращением прошлого, о чьём существовании Чонгук хотел бы никогда больше не вспоминать. Возможно, грубо говорить так о своей родной матери, внезапно появившейся на пороге квартиры Лихён, но во взрослой жизни — омега понял — нужно делать правильный выбор. Однако стоило ему увидеть мать в прихожей собственной квартиры, как правильность смешалась с желанием, и пока рвение упасть в объятия подталкивало вперёд, огорчение и разочарование в близких отталкивало его за руку подальше от неудавшегося родителя. Этими чувствами оказался Тэхён, закрывший омегу своим напряжённым и враждебно настроенным корпусом. Чонги, будучи маленькой и слабой женщиной, осталось лишь виновато смотреть на выглядывающего из-за альфы ребёнка, по которому сильно скучала.       — У вас есть пару минут на объяснения, — Тэхён не говорит — рычит, при всём желании сдерживать мечущегося в злости волка. — После прошу покинуть наш дом и больше никогда не появляться.       Женщина поднимает на него опустошённые глаза и первое, что говорит, это слова благодарности за всё, что он сделал для её сына. Несмотря на гнев в глазах альфы, стиснутые зубы и оскал, она продолжает говорить и сообщает о том, что знает, через что пришлось пройти её несчастному ребёнку. Пока Чонгук неотрывно смотрит на мать, не желая выходить из-за спины мужа, он бросает острый взгляд на Лихён, молча стоящую позади мисс Чон. Ли небрежно жмёт плечами; не удивительно ведь, что Джесси при знакомстве с матерью своего, пусть и усыновленного, но до одури любимого ребёнка, не смогла сдержать эмоции. Естественно, из неё лилось всё то говно, которым она облила незнакомую разбитую виной женщину. И Чонги правда выглядит ужасно провинившейся и недостойной просить, но всё же протягивает неловко руку, моляще глядя Чонгуку в распахнутые напуганные глаза.       — Могу я обнять тебя, солнышко? — и голос её дрожит вровень сухой морщинистой руке.       Чонгук дрожит, потому что всё слишком неожиданно, совсем не вовремя, и, слава богу, Юнги с Минхёном забрали его малыша на прогулку. Причинять своему ребёнку ощущение тревоги, волнами исходящее от тела его папы, никак нельзя. Чонгук поклялся себе вырастить здорового и счастливого человека, не подвергающегося негативу в семье и каким-то принижениям. Поэтому и видеть ту, кто взрастил в нём эту одержимость, необычно больно. Что уж говорить о том, чтобы обнять её, позволить прикоснуться к себе и дать разбить ещё раз. Нет, не надо. Омега отрицательно мотает головой и жмурится, опустив голову, всхлипывает, и только его впившиеся в руку Тэхёна ногти позволяют альфе сохранить рассудок. Чонги тут же прижимает руки к сердцу и сжимает губы в линию с желанием сдержать свой надрывный от плача голос. Но и он дрожит, выходит хрипом сожалений.       — Прости меня, мой милый, прости! Мне так стыдно, так жаль за то, что я делала и не сделала, когда было нужно. Я не знаю, почему всё так вышло, в какой момент всё пошло по наклонной и превратило нас с твоим папой в таких… Таких…       Она задыхается, пытаясь подобрать нужное слово, но Тэхён ей с удовольствием помогает:       — Мразей.       От стыда женщина отрывает глаза от плачущего едва ли не в голос сына и склоняет голову.       — Я сожалею.       — А я нет!       Чонгук кричит неожиданно и пугающе истерично, что даже Лихён рефлекторно делает шаг вперёд, а Тэхён шокированно оборачивается, мгновенно сменяя гнев на дрожащее волнение. Тем более омега ослабевает схватку на его руке, затем и вовсе отпускает, чтобы выйти из своего укрытия и поднять на такую же испуганную мать непривычно ему жестокий взгляд.       — Я не жалею о том, что попал в приют, — голос подавленный и злой, и альфы впервые видят его таким, потому покорно молчат и не дышат, рассеивая для омег своё присутствие. — Знаешь, мам, я даже благодарен вам за это. В приюте я начал лучше спать, нашёл лучшего друга, нет, даже больше — старшего брата, который заботился обо мне и переживал лучше вас, моих родителей.       По щекам, алым и надутым в попытках сдержать плач, текут злосчастные горькие слёзы, но несмотря на боль, Чонгук смотрит на мать во все глаза, желая выловить в её чертах те недостающие ему всё это время тепло и любовь. В то время как она, прижав дрожащие руки к губам, беззвучно плачет и смотрит в ответ, опасаясь услышать самое больное.       — Я никогда не забуду те моменты, которые ты создавала для меня, трезвая и добрая. Как заботилась обо мне тогда и защищала. Но я никогда, — омега жмурится и опускает голову, отрицательно мотает ею, стиснув кулаки вдоль тела до такой степени, что те начинают трястись, — никогда не прощу отца за ту ночь, никогда и ни за что.       — Но, солнышко, я ведь…       — Нет! — Чонгук обрывает её порыв подойти новым криком, заставляет её протянутую руку застыть в воздухе, подобно застрявшему острому спазму в глотке: тяжело и мучительно. — Ли-мама сказала мне, что ты была с ним. Тогда у них и сейчас.       Лихён зарделась от столь милого и искреннего обращения и как-то стыдливо скосилась на Чонги, казалось бы, вот-вот готовую свалиться на колени. И если бы вдруг, то при всём несуществующем желании, альфа не будет подставлять этой женщине своё плечо, ведь быть в глазах Чонгука предательницей не посмеет. Но как ни странно, этого не происходит, ведь Чонги внезапно в противовес подавленной печали и стыда, принимает оскорблённый вид, пусть и продолжает выглядеть скомканной.       — Ли-мама? Разве кто-то смеет быть твоей матерью, когда твоя настоящая мать ещё жива? — и её ничуть не смущают ошарашенное лицо Тэхёна, потому что Чонгук, на которого она хмуро смотрит слезливыми глазами, стоит, не поднимая головы, и кроме волка Тэхёна, укрывшего собой волчонка омеги, не знает, насколько резкая боль полосует его начавшее недавно заживать сердце. — Я не отрицаю своей вины, Чонгук, и я очень сожалею обо всём, что произошло с тобой, но я всё ещё твоя мать, и-…       — Я не хочу, — глухо и неожиданно говорит Чонгук.       Женщина заикается в единственном «Ч-что?», хлопает глазами и слышит всё-таки то самое больное, которого боялась. Её некогда сын поднимает голову с большими, ясными болью и решительностью глазами, с которых катятся остатки слёз, и очень старательно выравнивает голос, чтобы звучать и быть максимально серьёзным. Таким, каким ребёнок быть не может.       — Я не хочу, чтобы ты была моей мамой. Я не хочу быть твоим сыном. Не хочу каждый день заставлять себя общаться с тобой и видеться, думать о прошлом, знать, что потом ты вернёшься к отцу, которого я так возненавидел. Я не хочу делить жизнь пополам и бояться, что ты сделаешь больно моему сыну, — Тэхён смотрит на него ласково, берёт за руку и склоняется, чтобы чмокнуть в макушку.       Когда волны альфы, словно вуаль, защитно скрывают его, опадая с макушки к ногам, омега стискивает его большую ладонь в своей и чувствует себя ещё увереннее. Ломает грозно брови к переносице и не следа от слёз, как и жалости к себе и незнакомой ему отныне женщине.       — И прошу тебя, не злись на моих мам, потому что за них я могу начать драться.       Лихён едва слышно прыскает и отводит взгляд, чтобы не рассмеяться, ведь звучит это, хоть и мило, но очень смешно. Тэхён думает так же и улыбается в пушистую омежью макушку; волк его спокойно лёг, ведь сейчас их омега способен себя защитить. Чонги же совсем не до смеха. Она, шокированно уставившись на Чонгука, открывает рот и хочет оправдаться, но он не позволяет себя опередить.       — Вокруг меня оказалось так много людей, ставших частью моей новой жизни, которую именно они мне и создали. Юнги, Тэхён, мамы и мои друзья. Они — моя семья. И тебе нет в ней места, потому что ты — то прошлое, которое я хочу забыть. Я люблю тебя, мам, и прощаю.       Чонги вновь всхлипывает, однако Чонгук отчего-то непоколебим.       — Но я не могу тебя больше видеть и слышать. Это больно, и я хочу отпустить эту боль. Отпустить тебя, как мою маму. Лихён- и Джесси-нуны тоже, как и ты, подарили мне жизнь, новую. И в этой жизни я буду счастливым. Я в безопасности. Поэтому… — он замолкает на быстрые секунды, желает запомнить родные черты, пристально и грустно смотрит в её отчаявшиеся глаза последним разом. А затем набирает в грудь побольше воздуха и выдыхает окончательное: — прощай, мамочка.       И прежде чем Чонги успевает что-либо сделать или сказать, он срывается с места в сторону спальни и громко хлопает дверью, в которую подошедший следом Тэхён, сдержанно упирается лбом.       Окаменевшую на месте женщину Лихён чуть теребит за плечо.       — Я отвезу вас, куда вам надо?       И этот маленький ужас заканчивается, едва успев начаться.       Хотя Тэхёну ещё несколько ночей снятся те шлепки босых ног, уносящих своего хозяина в комнату. Грузные и вязкие, словно пол — болото, а в ногах острый гравий, которые превращаются в розовую пыль, стоит только ступить на территорию покоя и фруктового смузи, неизменно витающего в воздухе. И вовсе не от коктейлей, которыми альфа любит частенько баловать Чонгука, а самим омегой. Омегой и их сладким, таким же фруктовым сыном. Чонгук и кто-либо ещё не чувствует, но Тэхён не был бы тем Тэхёном, что есть, если бы не учуял сразу, как только взял малыша на руки ещё тогда, в роддоме, дополнительный к освежающему лайму запах кусочков манго, посыпанных сахаром. Удивительно, как точно ребёнок перенял черты своего папы, вопреки тому факту, что чаще всего дети рождаются копиями своих отцов. Но даже если бы Юнги пах отходами и пыльными грязными одеждами — а для Тэхёна насильник Чонгука именно так и представляется — он любил бы. Любил бы сильнее и ярче, чтобы малютка знал: он прекрасный, несмотря ни на что.       — Он всегда будет знать это, — нежно говорит Чонгук, когда Тэхён делится с ним. — У него есть замечательный отец и весёлые бабули.       Тэхён смотрит на омегу долго. Смотрит, как он с особой заботой переодевает кряхтящего о чём-то Юнги, иногда отчего-то изумлённо распахивающего на папу свои маленькие ещё младенческие глазки. Смотрит, как у глаз самого омеги скапливаются красивые морщинки от лёгкой, но сильной в чувствах улыбке на алых губах. Он так вырос за эти месяцы. Стал действительно папой: ответственным и серьёзным. И так сильно заметно это стало после встречи с матерью, которая, спасибо ей, больше не смела появляться. Чонгук не сразу отошёл, первые ночи спал чертовски плохо, и Тэхён, как и всегда, сторожил его сон у самых ног у подножья кровати. Они всё ещё продолжают спать в таком положении, и мечтать о большем альфа даже не думает. Всему своё время, и как бы волк внутри не метался в пылком желании, Тэхён непоколебим. Ему хватает быть с омегой в одном помещении, быть избранным находиться в его биополе, которое юноша на постоянной основе формирует в моменты капризов Юнги от частых коликов. Чонгук для альфы с рождением малыша стал более драгоценным, чем был до. Он каждый день и каждую минуту готов делать всё возможное и невозможное, достать и сделать нужное, желаемое омегой. Всё, что угодно, лишь бы увидеть здоровое наконец-то румяное лицо и смущённую улыбку на фоне благодарных кротких глаз.       У Чонгука такие же тонкие руки, и живот после родов быстро исчез ввиду молодого активного организма в самый сок своего цветения. По правде, он действительно расцвёл. Вытянулся, похорошел на зависть прохожим, словно цветок, переполненный золотой пыльцой, манящей пчёл. И агрессия Тэхёна, не имеющая границ, сжирает его каждый день. От его рычащего в открытую оскала шарахаются не только альфы, но и случайные омеги. В такие моменты гуляющие с ними Джесси или Юнги с Хёном стараются разбавить атмосферу: одна громогласничает нелепым смехом, вторые неловко просят извинения. Чонгук лишь улыбается и льнет под бок к своему альфе, крепко вцепившегося одной рукой в коляску, а другой в самого омегу, обхватом изящной талии. Юнги наблюдает со стороны и никогда не может сдержать улыбки от того, как, закрыв глаза, чувствует поражающее спокойствие друга, его ровное сердцебиение и слепую покорность волка в душе.       Если бы у определения эйфории был физический облик, то лицо Чонгука в объятьях Тэхёна с Юнгишей на руках — тот образ, что лёг бы в его основу.