Газировка без сахара

      На обеденном перерыве Кенма держал в руке банку газировки. «Без сахара, без калорий» значила надпись сверху знакомого всем логотипа. Он отпивал совсем немного, словно эта газировка — его последняя еда перед смертной казнью. — Чел, ты не будешь есть? — голос Куроо прозвучал слишком внезапно, вырвав Козуме из пелены размышлений, что окутала его с ног до головы.       Парень подскочил на скамейке, словно перепуганный котенок. Газировка перелилась через край алюминиевой банки, едва не задев его белую рубашку. Чуть замешкавшись, он обратил свой взгляд к другу. — Я не голоден, — голос предательски дрогнул. — Вторую неделю подряд?       Козуме снова соврал. Последние две недели он безостановочно врет Тетсуро. Врет, врет, врет. И ему кажется, эта ложь не прекратится. Каждый день терзает совесть, порой даже сильнее, чем мысли о потребленных калориях. Лучшие друзья ведь не должны лгать друг другу, так.? Слишком стыдно признаться в том, что с ним снова что-то не так. Не хочется излишне беспокоить Куроо. — Я ел дома. — Кенма опускает взгляд на белую отполированную поверхность столика. Смотреть в глаза друга как никогда сложно. Сердце учащает свой привычный ритм всякий раз, когда разговоры заходят за эту тему.       На подносе у друга большая порция риса, рыба и какой-то непонятный салат, свойственный школьной столовой. Кенма ощущает урчание желудка. Хорошо, что шум вокруг не дает услышать его Куроо. Хочется отвернуться, закрыть глаза, убежать, что угодно, только не видеть, не чувствовать, не ощущать на языке вкус еды.       Кенма не понимает своих ощущений. Желание тут же наброситься на пищу перебивает ее же тошнотворность и мерзость. Кенма контролирует себя. Сила воли.. Об этом же вечно твердил Ямамото? — Что тебе говорил твой врач, Кенма? Ты же, блять, прекрасно понимаешь, насколько хуево твое положение. Постарайся, чувак, я тебя прошу.       С каждым днем слова Куроо все напористее. Каждый чертов день окружение давит все сильнее, не пытаясь докопаться до истинных чувств Кенмы.       Кенма не может винить этих людей, вовсе нет. Это совершенно естественно — не понимать таких «ненормальных», как он. Кенма знает и не пытается давать отпор. — Извини, — голос парня не выражает ни единой эмоции. Сколько раз он повторял эту фразу, наверное, и не сосчитать.       Некоторое время они сидят молча. Козуме допивает газировку. Его взгляд судорожно бегает по поверхности столика некоторое время, после чего вновь слышится охрипший голос: — Куро, я не приду сегодня на тренировку. Я чувствую себя немного паршиво, так что.. — он затихает, понимая, что Куроо уже порядком надоели его пропуски. Все-таки, близится товарищеский матч с Карасуно.       В груди разливается горькое чувство стыда. Стыда за свою беспомощность, за то, что снова приносит близким людям только неудобства, за свою бесполезность.       Куроо глубоко вдыхает, прежде чем начать говорить, и Кенма ощущает его сверлящий взгляд на своей темноволосой макушке. — Наверное, тебе и правда стоит отдохнуть. Ты сейчас, думаю, сильно устаешь, не так ли?       Куроо не до конца понимает ситуацию друга, но действительно старается сделать все, что может, чтобы обеспечить ему больший комфорт. Правда, парень не до конца уверен, насколько у него это получается. — Да, да. Спасибо. Правда, спасибо, Куро. — Козуме исподлобья глядит на обеспокоенное лицо друга.       Каким же ублюдком он себя чувствует. Лживый и беспомощный. Беспомощный, будто новорожденный котенок, которого держит в зубах огромный питбуль.       С каждым днем Козуме все сильнее ощущает, как его мерзкое тело падает все ниже и ниже, на самое дно. Как его разум, уже не в силах сопротивляться, топнет в этом тумане расстройства. Вокруг нет ничего кроме калорий, белков, жиров и углеводов. Нет ничего кроме запретов, вечного страха, голодных болей в желудке и дрожащих коленей после осознания количества съеденного за день. Разодранные костяшки ноют, а задние зубы, кажется, скоро окончательно скрошатся. По крайней мере, так будет хотя бы сложнее есть твердую пищу.       Энергетическая ценность его рациона близится к нулю.       И этого недостаточно.

***

«Я думал этим страдают только девушки.»

«Не выдумывай.»

«Хватит придуриваться.»

«Ты просто хочешь, чтобы тебя пожалели»

      Иногда Кенма задумывался, что лучше бы он и правда родился девушкой.       Подобные фразы ему приходилось слушать уже не первый месяц. Окружающие не стеснялись принижать Кенму, пытаться давать ему советы. Их не смущало то, что в его медицинской книжке уже давно стоит диагноз, а они даже близко не психиатры. «Просто поешь», «Просто не блюй», «Хватит пить таблетки, ты же знаешь, что это не поможет», «Разве поесть это так сложно?»       Да. Сложно.       А как-то раз Ямамото попытался впихнуть в него огромный кусок пиццы. Жирной настолько, что Кенме казалось, что один укус смог бы пополнить его дневной рацион на целую тысячу калорий. В тот момент парню казалось, что он вот-вот расплачется от собственной же никчемности. Сразу после этого он выбежал из школьной столовой в кабинку туалета, где выпил столько воды, что его едва не стошнило на алгебре. С того события прошло несколько недель, но Козуме старательно избегал любого контакта с Такеторой.       Он всем своим убогим телом ощущал тяжесть осуждения, что ложилась на него при любом зрительном контакте с людьми. Чувствовал, как отдаляется от единственного лучшего друга, от команды, матери и прочих немногих дорогих ему людей. Только надежда на то, что позже все наладится, заставляла парня старательно терпеть. Как бы Кенма ни старался оставаться прежним, тем Кенмой, каким он был до нового клейма в медицинской книжке, больной разум шептал: «А есть ли смысл?» и парень приходил к выводу, что смысла вовсе нет. Уже ни в чем.       Иногда ему казалось, что он одержим цифрами. Нет, не теми, что на доске во время урока, успеваемость Козуме уже ничего не спасет. Даже на пресловутых занятиях алгебры его мысли были заняты вовсе не задачами и уравнениями. Что, если во время прошлой посиделки в маке газировка была с сахаром? Какое количество калорий он выпил тогда, какое количество калорий он употребит сегодня, сегодняшний отвес был недостаточным, а завтра наверняка будет привес — все, что занимало его на протяжении дня. Его больше не интересовали приближающиеся матчи или школьные экзамены.       К черту.

***

— Я дома, — на выдохе, словно шепчет Кенма, закрывая за собой дверь.       Парень нащупывает в темноте коридора выключатель, слышится щелчок. Комната освещаемся мягким желтоватым светом. Под подошвами истертых красных конверсов коврик с надписью «Welcome home». Выглядит приветливо, но не более. Кенма не чувствует себя в безопасности даже здесь.       В ответ Кенма слышит лишь шум телевизора из комнаты справа по коридору. Точно, у отчима ведь сегодня выходной. Парень нахмуривает тонкие брови и заправляет за ухо выбившуюся прядь черных волос. Он проходит мимо зала так тихо, как может, не желая привлекать лишнего внимания от отчима.       Кенма поднимается в свою комнату, что на втором этаже. Проводит ладонью по вмятине в стене и сжимает губы в тонкую полоску. Воспоминания заставляют его содрогнуться всем своим телом. Не сказать, чтобы у них с отчимом были хорошие отношения. «Может, стоило все-таки пойти сегодня на тренировку».       Желудок Кенмы протяжно урчит. Парень закрывает дверь в свою комнату на щеколду и сбрасывает рюкзак с плеч. За ним с шорохом падает на холодный пол рубашка и школьные брюки. Полупрозрачные шторы развеваются прохладным вечерним ветром, Кенма уже несколько дней не закрывал дверь балкона после того, как прочел где-то, что в холоде организм сжигает больше калорий, чем обычно.       Рассматривать свое тело в зеркало стало своеобразным ритуалом. С утра, приходя с занятий или тренировок, перед сном — всегда. На улице в отражении, будь то стекло или любая отражающая поверхность, он уже машинально обращал свой взор туда. Рассматривать каждый сантиметр своего уродливого, жирного, убогого, невыносимо мерзкого тела, доводить себя до очередной истерики и недельного голодания. Уже привычно. Привычно настолько, что Кенме стало казаться это нормальным.       Он не болен, просто недостаточно идеален.       Тонкими бледными пальцами с исцарапанными костяшками он прочерчивает плавную линию, начиная от шеи. Ведет ниже, задевая выступающую кость на плече, и заканчивает на торчащих ребрах. Кенма не видит своего лица в зеркале, но твердо уверен в его уродливости. Еще немного и, того гляди, покажется второй подбородок.       Кенма с силой сжимает кожу на животе, прикидывая, сколько еще килограмм ему нужно скинуть, чтобы избавиться от жира, которым пропиталось все его тело. Два. четыре. шесть? Десять? Наверное, десять. Может, потребуется немного больше времени, чем ему казалось. Парень проводит рукой по исполосованному запястью. Вчерашние порезы еще не успели до конца зажить, но шрамы наверняка останутся. Он этого заслуживает. Заслуживает, как напоминание о своей безвольности и никчемности. Он не жалеет о совершенном.

***

— Ты, хуев пидор, думаешь, мы с твоей матерью тратим деньги только для того, чтобы ты эту жрачку выблевал?!       Кенма оледеневшими пальцами касается ноющей щеки и ощущает, как боль приливает все сильнее. Он сползает по стене на холодный кафельный пол ванной. Страх быть застуканным за блевом — та мысль, от которой Кенму бросало в дрожь — воплотилась в реальность. Пытаться оправдывать себя чем-то типа «Я плохо себя чувствую» или «Отравился» глупо.       Козуме судорожно бегает глазами по небольшой комнатке в поисках чего-то, чем можно бы было защитить себя. Но перед глазами снова темнеет, когда парень чувствует чужую мощную руку на своей тонкой, почти девчачьей шее. Кенма едва может дышать и сквозь пелену перед глазами видит свирепое лицо отчима. — Хочешь, я заставлю тебя сожрать это, а, гаденыш? Ты этого добиваешься, урод?!       Кенма ощущает на лице слюну, что брызжет изо рта мужчины, чувствует этот мерзкий запах перегара и ему кажется, что вот-вот его снова вырвет, даже без помощи пальцев. Он пытается вырваться, вялыми движениями тонких ног пытается оттолкнуть от себя жирную тушу отчима, но он, кажется, даже не чувствует.       В конце концов, когда глаза начинают закатываться, а крики отчима приглушаются писком в ушах, Кенме становится спокойнее. Сейчас это все закончится. Веки тяжелеют, и он проваливается в беспамятство.       Порой хочется, чтобы подобное бессознательно состояние было вечным.       Расстройства пищевого поведения иногда называют медленным способом самоубийства, и Кенма отчасти согласен с этими словами. Ему не столь уж тревожно думать о собственной смерти. «Рано или поздно ведь все умрут, так?» рассуждал он.       Так.       Очнувшись уже утром на полу собственной комнаты, куда отчим заботливо забросил обмякшее тело Кенмы, он ощутил, как его голову пронзила острая боль. Руки его не слушались, а ног он и вовсе не чувствовал. Время на часах – 7:41, отчим уже должен был уйти на работу, а мать скоро вернуться с ночной смены.       В тот день Кенма не пошел в школу. Не открывал дверь в комнату, когда мать пыталась отчаянно докричаться до него. Кажется, он снова довел ее до слез. Какой же он ужасный сын. Ужасный друг. Ужасный человек. — Прости, мам, – прошептал он, чувствуя, как в горле встает ком.