Часть 2
7 мая 2020 г., 21:44
Козуме курит на балконе его комнаты. На сегодня его завтрак — две сигареты, выкуренные подряд. Он еще некоторое время стоит на балконе, облокотившись на деревянные перила. Солнце приятно грело темную взъерошенную макушку, и Кенма ощущал себя непривычно умиротворенно. Парень зажмурился и наслаждался тем, как его отросшие волосы развеваются на ветру.
Кенма накручивает на палец прядь челки и замечает, какими сухими стали его волосы. Кроме того, достаточно провести по ним ладонью — на ней останется чуть ли не целый клок. Недостаток жиров в организме сказывался на здоровье. Кенма как-то читал, что мужчины анорексики становились импотентами из-за их болезни. Но его это не слишком впечатлило. Типа, да не будет же все настолько плохо.
Парень плюхается на кровать и проверяет телефон. 27 уведомлений от одного Куроо. Точно, он ведь не выходил на связь больше десяти часов. Несколько от Бокуто, дружка Тетсуро, который Кенму порой знатно подбешивал в отличие от Акааши, который тоже вечно крутился рядом с ним. Кейджи казался ему достаточно неплохим парнем, кроме того, он всегда знал, где можно достать выпивку. Иногда он, конечно, казался каким-то одержимым насчет Котаро, но это даже отчасти интересно.
Еще пара уведомлений из игр, в которые он не заходил уже целую вечность. Пора бы почистить телефон от ненужного мусора. Оставить пару соцсетей и приложение для подсчета калорий. Больше Кенме не требовалось. В любом случае, сейчас его волнует только его вес и страх остаться в одиночестве.
Сообщения от: Куроо Тетсуро «кенма» «кенма» «кенма все нлрмалбно?» «мы с ребчтами собираемся выпить сегоднч ты придкшь?» «эй каого чкрта, ответь»
Кенма пролистывает все сообщения Куроо и ему становится тошно от собственного же эгоизма. Ведь он мог ответить раньше, не заставляя друга вновь беспокоиться. Как-то раз Куроо среди ночи звал Кенму где-то около десяти минут, пока тот не вышел на балкон в доказательство того, что он еще жив. Козуме в тот день вырубился сразу после того, как нажаловался Тетсуро на тяжелую жизнь и желание выпилиться, преследовавшее его на протяжении всего дня. Парень неспешно набирает ответ:«я в норме.» «сорян.» «меня сегодня не будет в школе, так что удачи.» «напиши мне вечером, когда вы пойдете за выпивкой.»
Алкоголь несколько не сочетается с таблетками, что прописал Кенме врач, но плевать Кенма хотел на побочки. Немного позже он ступает на весы с такой осторожностью, будто от этих шагов зависит его жизнь. По телу разливается приятное тепло эйфории, когда парень видит цифры. Потерянные килограммы складываются в число, значение которого полностью определяет довольство Кенмы. Но чаще, конечно, недовольство. Ему кажется, что будет недостаточно всегда. Пока кости не разорвут кожу, пока скулы не прорежутся сквозь него, а руки не станут напоминать ветхие сухие ветви деревьев в осеннюю пору. На сегодня его обед — разочарование в себе, сожаление и банка газировки без сахара.***
Дверь комнаты с тихим скрипом открывается и Кенма раздраженно морщится. Отчим в это время уже дома, а желание видеть его рожу — отсутствует. С первого этажа слышится голос матери: — Кенма, ты будешь ужинать, котенок? — просящий, чуть с дрожью тон. По его тощей спине с выглядывающими позвонками пробегается орава мурашек, ноги становятся словно ватными. Парень глубоко вдыхает и плавно выдыхает в попытке усмирить эмоции. Он резким движением застегивает красную кофту и сбегает по деревянной лестнице вниз и пролетает комнату, где отчим зависает за зомбоящиком. — Я сейчас иду к Куро и остальным ребятам, домой к Акааши. Мы закажем пиццы или еще чего-нибудь типа того, — соврал. Не дожидаясь ответа матери, парень захлопывает входную дверь и вдыхает свежий вечерний воздух, наполненный свободой и своеобразным умиротворением. Только сейчас Козуме понимает, что легче было бы спуститься с балкона своей комнаты, чтобы избежать лишних разговоров. Кенме поистине жаль свою маму. Она наверняка думает, что вся вина лежит на ней — не смогла воспитать ребенка с умом. А Кенме совестно за то, что он такой неправильный ребенок. Терзаемый совестью и сомнениями, он направился к месту встречи, которое назначил Куроо. Сообщения от: Куроо Тетсуро«мы уже купили все так что топац срзцу за магпщин»
Они собирались на пустыре за старым супермаркетом, где частенько бывали компании школьников вроде них для того, чтобы выпить. Место не столь надежное и скрытное, но уже такое родное и привычное, что менять обстановку как-то не хотелось. В голове все еще периодически гудело, а на щеке и шее теперь красовались синяки. А на коже фарфорового оттенка они выделяются еще сильнее. Парень надел кофту с высоким воротником, но это не особо спасало. Кенма в который раз жалеет, что он не девчонка, ведь смог бы замазать это дело тоналкой и избегать ненужных вопросов. Бокуто порой чересчур любопытный, и Козуме уже морально приготовился к расспросу об отметинах. Тихая неприметная мелодия укулеле в дешевых наушниках, купленных в продуктовом, настраивает на размышления. Ветер бьет в лицо приятным чуть прохладным потоком, парень держит путь по спальному району города. Вокруг — ни души, и Кенма чувствует себя так раскрепощенно, как не бывало никогда. Он замедляет шаг, с интересом разглядывая пейзаж перед глазами. Виднеются очертания супермаркета. Он, кажется, не работает уже с несколько месяцев. Вывеска над входом теперь не светится разными цветами с наступлением темноты, а на скамейке рядом не болтают младшеклассники, держа клубничное мороженое в руках. Кенма заходит за здание супермаркета и запихивает наушники в карман узких джинсов. Ему бы хотелось, чтобы подобные беззаботные вечерние моменты случались почаще. — Эй, Кенма! Бокуто машет ему рукой. Все трое ребят уже собрались и выставили весь алкоголь на дряхлые, выцветшие от времени ящики, сложенные в кучу на иссохшей траве пустыря. Неподалеку от множества деревянных ящиков стояли несколько магазинных тележек, тех, что на колесах. Их сюда вывезли уже после закрытия супермаркета какие-то другие ребята, решив, что для алко-тусовок здесь им самое место. Кто знает, каким чертом они их достали оттуда. Закатное ярко-оранжевое солнце уже уходило за горизонт, окрашивая небо над головой парней во всевозможные пастельные оттенки розового и голубого. Пахло сыростью и почему-то, совсем немного, дымом костра. Кенма в ответ на приветствие Котаро только молча кивает головой. Куроо в своей манере хлопает Козуме по плечу, заставляя парня пошатнуться. В глазах на мгновение темнеет, но он не подает виду. Уже слишком привычно. Акааши сидит на одном из ящиков, свесив ногу, и тоже лишь кивает в знак приветствия Кенме. Козуме действительно нравится этот парень, порой они могут понять друг друга с полуслова, хотя и общаются только в те моменты, когда собираются вот так, вчетвером. В любом случае, Кейджи — действительно приятный человек. — Че за херня у тебя на лице? Это связано как-то с тем, что тебя в школе не было? — Куроо хмурит темные брови, отпивая из бутылки яблочный сидр. — Неважно. Не хочу об этом говорить, хочу выпить и расслабиться уже наконец. Вы, ребята, не представляете, как меня все заебало. — Кенма открывает банку пива с характерным шипением и делает первый глоток, от которого по телу разливается тепло. Когда в голове все мысли перемешиваются в один туманный ком, а смотреть взглядом в одну точку на протяжение нескольких минут становится вполне интересно, Кенма понимает — вот, что ему нужно было всю эту чертову неделю. Убежать от всего, чувствовать, что теперь тебе вообще нахуй ничего не нужно, что ты сливаешься с окружающей природой. Теперь ты — этот промозглый вечерний воздух, вы стали одним целым. Парень полулежит в этой чертовой тележке из супермаркета, запрокинув голову и приоткрыв рот. У ног лежат несколько опустевших бутылок пива, а между пальцами зажата сигарета. Из этого состояния его вырывает голос Акааши: — Ты нормально? Залипаешь в небо уже минут пять, — сам парень тоже заметно поддатый, старается не подавать виду, но его выдает манера разговора. Даже в таком состоянии Акааши остается местной мамочкой. Кенма ощущает крутящую боль в желудке и подступающую к горлу тошноту. Перед глазами чистое ночное небо, усыпанное множеством сверкающих точек. В горле пересохло и он сам не узнает собственный же голос: — Лучше, чем было, — отвечает Кенма осипшим голосом. Попытка подняться не увенчалась успехом, где-то под ногами загремели пустые бутылки, небрежно уложенные в тележку. Кенма смиренно сел обратно, чувствуя какими ватными стали ноги, звездное небо перед глазами начало плыть, а ко рту подкатила горечь, которую парень поспешно сглотнул. Не себе же в ноги блевать, стоит просто чуть потерпеть. Отдаленно слышались голоса Куроо и Бокуто, которые, кажется, снова вели пьяные споры насчет всяких глупостей, и никто не хотел признавать чужое мнение. Иногда вмешивался и Акааши, чтобы добавить что-то от себя. В конце концов, он разумнее этих двоих. А Кенма оказался тем самым другом, который нажрался быстрее всех и самодостаточно рассуждал о чьем-то своем, находясь в стороне от остальных. Он очнулся, когда почувствовал тяжелую руку на своем плече и сильное встряхивание. Голова безостановочно кружилась, в нос ударил запах перегара. Кенма лениво приоткрыл глаза. Прямо над его лицом склонился Бокуто, а по сторонам — двое остальных ребят. Интересно, сколько времени он провалялся так. Задница затекла, ныла спина, а тошнота все еще не отпускала. Будет неловко, если его сейчас стошнит прямо на Котаро. Следует уже выбираться из тележки и идти домой, чтобы не пролежать оставшуюся ночь в кустах. Кроме того, парня охватил озноб. То ли от того, что на улице и правда было холодно, то ли от того, что его убитый организм уже не в состоянии поддерживать тепло. Бывало, Кенма мерз даже под теплым кондиционером. — Помоги мне отсюда вылезти, а.. — пробормотал он, обращаясь к Бокуто. Все-таки, его мышцы выглядят достаточно внушительно. — Без проблем, друг, — в отличие от Кенмы, парень говорил вполне живо. Впрочем, как и всегда. Кенме не нравится, когда кто-то, с кем он недостаточно знаком, зовет его другом. Он не считал Котаро никем более близкого знакомого. Его единственный друг — Куроо. Но в этот момент Кенма полностью ощутил себя ребенком. То, с какой легкостью его поднял Бокуто, как Козуме обхватил его широкое тело ногами, обвил шею руками, как положил голову на плечо и расслабленно закрыл глаза — все казалось каким-то нереальным, будто Кенме снится сон, в котором он вернулся в свои десять лет. Такой приятный сон, какие обычно случаются в детстве после дня, проведенного во дворе с утра до поздней ночи с друзьями. После таких особенно не хочется просыпаться. Кенме порой и в настоящие дни не хочется просыпаться. Уснуть и не проснуться — так спокойно, тихо уйти во сне, чтобы не мучали его больше никакие страдания, вообще больше ничего не волновало. — Так, так, так, я только пообещал тебе помочь встать, но не становиться личной кроватью. Давай, отпускай уже, — проговорил Бокуто под хохот такого же пьяного Куроо. Затекшие ноги все еще ныли. Встав, наконец, на землю, Кенма вновь почувствовал приближение приступа рвоты. В этот раз сдержаться не вышло, и содержимое его желудка выплеснулось на траву, едва не задев новые кеды Акааши, который все же успел посторониться. В горле чуть жгло, а во рту — привычная уже горечь. Пить на голодный желудок — не лучшее решение, но Кенма не давал себе выбора. Или не пить вовсе, или пить на голодный желудок. — Ты ел перед выходом? — Акааши включил режим мамочки. Ответ не требовался, спрашивать такое у Козуме просто-напросто глупо. Когда он вообще ел в последний раз? Парень еле заметно мотнул головой, стыдливо оборачиваясь к ребятам позади него. И чувствует осуждающие взгляды. Самый тяжелый — у Акааши, как ни странно. Хоть сквозь землю провались. Еще один рвотный спазм Кенма сдерживает. Куроо кладет руку ему на плечо, заставляя парня несколько запоздало вздрогнуть. Он пьяно пошатывается, а хватка у него совсем расслабленная. — Давай-ка я тебя провожу до дома. — Не вопрос — утверждение. И Кенма не может не согласиться. Ему просто-напросто не дают выбора. Никому не хочется брать на себя лишнюю ответственность, поэтому отвести парня домой — лучшее, что следовало бы сейчас сделать. Поэтому двое ребят покидают пустырь, оставляя Бокуто и Акааши наедине. «А, так они еще продолжат без меня», — понимает Козуме. Перед его глазами, словно в замедленной съемке, проносится обветшалое здание супермаркета, двоятся желтые огни окон домов, под ногами, которые не обтягивают даже супероблегающие джинсы — грязный асфальт. Все как-то обрывочно. Вот они с Куроо выходят в жилой район, тот поддерживает его под локоть и сам старается держаться более-менее ровно. Какие-то события словно стерлись из головы, и вот Кенма уже стоит, опираясь одной трясущейся рукой, у каменного забора какого-то домика, извергая розоватую жидкость прямо в кусты. Вишневое пиво было неплохим. А в этот момент — как-то не очень. Еще некоторое время растворяется в опьяненной голове Кенмы — друзья переходят дорогу, выходя к его двухэтажному домику с красной крышей. Парень бросает взгляд на окно, что выходит в зал — темно. Значит, отчим уже уснул. — Ну, пришло время распрощаться. — Куроо ерошит темную макушку Кенмы. — Но это не значит, что я не жду тебя в понедельник в школе. Постарайся, окей? — его голос звучит не так, как обычно. Он, когда выпьет, становится щедр на эмоции, и Козуме порой это смущает. Прямо как сейчас. — Я знаю, блин, — Кенма стыдливо опускает голову и икает. — Приду. Обещаю. Куроо так по-кошачьи прищуривается, улыбаясь на прощание, делает плавный взмах рукой, и, шаркая кроссовками по дороге, удаляется в темноту улицы. Кенма провожает его взглядом помутненных глаз и остается один. С приоткрытым ртом, пахнущий алкоголем и собственной рвотой, на ватных ногах, нетвердо стоит перед дверью, не решаясь войти. Он поворачивает в замочной скважине небольшой серебристый ключик, который едва смог вставить. Трясущимися руками открывает дверь так тихо, как только может, и так же медленно закрывает ее. Размашистым движением развязывает шнурки на кедах и, придерживаясь за стену, снимает обувь. По-своему — наступая носком одной ноги на пятку. По коридору разливается теплый свет уличного фонаря за окном дома. Проходя мимо зеркала, парень останавливается и обращает свое внимание на отражение. В полумраке мало чего разглядишь, а изображение перед глазами все еще рассеянное, но Кенма может видеть, как небрежно взъерошены его волосы, а еще впитавшееся пятно на распахнутой кофте, и ему становится мерзко от себя. Глаза щиплет, а к горлу подступает ком. Сердцебиение глухим и частым стуком отдается в ушах. Собственная комната встречает парня пробирающим до дрожи холодом, в отличие от прихожей. Он скидывает кофту на коврик у двери, оставшись в одной футболке. Дыхание сперто, а в глазах поблескивают слезы. Кенма, попутно споткнувшись о какую-то книгу на полу, подходит к зеркалу почти вплотную. Так, что от его дыхания стекло запотевает. В груди неистово горит ненависть, руки сжимаются в кулаки так крепко, что белеют костяшки. Одного удара достаточно, чтобы мелкие осколки посыпались под ноги Кенмы. Тихий всхлип, за которым следует протяжный крик: «Чтоб ты сдох!».***
Женщина с заплаканным морщинистым лицом беспомощно дергает ручку двери. Снова не уследила, снова осталась безответственным и неправильным родителем. Кто она такая, если не может обеспечить собственному сыну полноценную поддержку со стороны семьи? — Козуме! Кенма, сынок! — словно крик в пустоту. За ее спиной слышатся тяжелые шаги мужа. — Гаденыш, если ты сейчас же не откроешь, я вынесу эту дверь к хуям! — удар крепкого кулака по лакированной поверхности двери не приносит результатов. В комнате все стихло. Кенма уже не слышал жалостливых воплей матери и угроз отчима. Не слышал, как долбят в дверь. Или не хотел слышать. Он тихо выл и всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку как можно сильнее. Он царапал руки ногтями, вырывал прядями волосы. Ноги сводило судорогами, от которых слезы на глазах выступали лишь сильнее, а взвыть хотелось еще громче. Каждый удар сердца отдавался покалыванием в груди, которое с каждым вздохом нарастало. Кенму охватывало давящее чувство собственной никчемности. Превозмогая на момент горькую тошноту и колющую боль в груди, не ощущая своих костлявых ног, он переворачивается на бок и блюет прямо на пол. Уже не в состоянии себя сдерживать, разрывает и без того израненное горло. Когда дышать становится тяжело, а сердце словно сдавливает тисками, Кенма хватается за грудь, сжимая ткань черной дурно пахнущей рвотой футболку. Он ложится на измятую белую подушку, отчаянно хватая ртом воздух. Картинка перед глазами то неизбежно мрачнеет, то вновь становится видна. Совсем мутно, но видна. Искры раздражающе бегают перед взором Козуме, заставляя его то и дело щуриться или зажмуривать глаза в надежде на то, что станет легче. Руки немеют, и пальцы, сжатые на груди, непроизвольно расслабляются. Мысли беспорядочно, отрывками мелькают в голове Кенмы, совсем как тогда, когда он возвращался домой с Куроо. В последний момент он смог уловить крик матери, которая умоляла его открыть дверь. Затем — резко накатывающее смирение и расслабление. Кромешная тьма и небытие. Кажется, он не смог сдержать обещание Куроо. Кенма больше не вернется в школу. На сегодня его ужин — много алкоголя и долгожданное умиротворение.
Примечания:
да
