Рукописи не горят

Неловкие, дрожащие пальцы впиваются в белоснежную ткань. Темнота и теснота коридора. Запах советского порошка, знакомый, домашний. Тёплое дыхание на плече. Есенин дышит. Дышит жадно, упиваясь каждым глотком воздуха. Осторожно, но в то же время, слишком крепко прижимая к себе Булгакова. Обнимает как свою душистую подушку ночью, отвернувшись к стенке. Улыбается в рукав, веснушчатым носом уткнувшись. Врач лишь вздыхает, с трепетной нежностью касаясь чуть дрожащими пальцами волос Серёжи. Легкие, как пушинка кудри поддавались и трепались ещё больше от любого прикосновения. Но тем приятнее было зарываться в них рукой, буквально окунаясь в это ржаное море. Есенин был ниже. Не чтоб до смешного, конечно, но на пару сантиметров-точно. Но достаточно ниже для того, чтобы можно было позволить себе этот милый жест. Есенин, как и полагала их маленькая традиция, всегда дожидался. Даже не смотря на просьбы Миши-все равно ждёт.При свете одинокой свечи, чьё тёплое пламя сглаживало ночи бессмысленного, тоскливого одиночества. Почти всегда Серёжа старался чем-то занять себя-обычно перечитывал в очередной раз замызганный томик Гоголя. И только лишь заслышав стук шагов-мигом выбегает из крохотной комнатушки, забывая про все, что прочитал за вечер. Вернулся… Всклокоченный, сонный, до безумия трогательный Серёжа, как « мимолетное видение», является на пороге. И улыбается совсем счастливо, заключая мужчину в свои тёплые, искренние, как непринужденный смех ребёнка, объятия. Всегда трепетно сжимает пальцами рубашку, в попытках удержать, видимо. Обдает плечи своим горячим восторженным дыханием. Жмется ближе, пытаясь согреть. Знает же, что на улице хороший минус и Миша уж точно успел замёрзнуть. И даже света ему не требуется чтобы понять, что и Булгаков улыбается. Ну, а как было не расцвести в нежной улыбке, зная, что дома ждёт верное, излучающее свет чудо, которое каждый раз налетает с невообразимой силой для небольшого его тельца. И что хватается так отчаянно, будто в последний раз. Сережка ждёт с пару минут, чтобы дать привыкнуть к своему теплу. Обхватывает ладонь Булгакова, сплетая свои неловкие пальцы, которых по природе стесняется, с его-длинными и все ещё прохладными. Тянет за собой в самую дальнюю комнатушку, из которой выскочил совсем недавно. Комнатой сложно назвать-погреб какой-то. Видимо, в былые времена это было помещение прислуги. Но, тем не менее, Есенин согласился даже на такие условия, пусть и рисковал вылететь на улицу каждый чертов месяц. Все в комнате скромно. Кровать, стол, стул, шкаф-вот, в принципе, и вся мебель. Но большего и не требовалось. Именно эта скромная, даже чересчур, обстановка создавала ту самую любимую обоими атмосферу тишины и уюта. Свеча медленно догорает, рискуя в скором времени оставить их в кромешной темноте. Но ночная мгла точно бы не подкралась, ибо Серёжа светился. Изнутри его струились тёплые лучи, окутывающие, казалось, всю эту каморку и согревающие её. С отоплением все ещё беда-выживаем как можем. Есенин болтает о чем-то отвлечённом полушёпотом, тихо перекладывая свои тетради и книги на пол-их традиционное место во время ночных посиделок. Булгаков лишь прикрывает форточку, несколько ёжась и внимает монологу Серёжи. Кажется, его слов даже не требовалось-достаточно было просто быть рядом. В такой компании даже не хотелось думать о чем-то ином. Об утре, о том, что совсем скоро надо будет убегать на работу, оставляя Есенина вновь одного на долгие часы. Мысли стремительно рассеивались, подобно дыму от свечи. Но никто и не был против. Совсем незаметно Есенин убегает в кухню, откуда быстрыми, но необычайно тихими шажками возвращается обратно. Притаскивает с собой, кажется, все, что смог найти. На тарелке и сушки, и печенье, даже пара конфет притаилась. Булгаков опускается на стул, на котором, судя по всему, всего несколько минут назад елозил юноша, он ещё успел сохранить тепло.В московские-то зимние морозы чем теплее-тем лучше. Сам белокурый сосед кутается в свой старый, пыльный, даже несколько грязный, свитер и кажется вполне счастливым с этой засохшей баранкой в руке. Ну точно сиротка с вокзала, честное слово! И глаза такие пронзительные голубые, отдающие в самой глубине наивностью. Следит за свечкой внимательно, проводя зубами по твёрдой корке. Призадумался. Миша сонно подпирает голову рукой, растекаясь в тёплой улыбке в ответ. Устало мешает ложкой чай, сдерживает зевок, что удавалось не слишком хорошо.Нельзя нарушить этот их обычай и отказаться от чая, тем более, Серёжа так старался. Вот и сейчас сидит, поджав под себя ноги, на диване, прихлебывает горячий чай вприкуску с сладостями, что натащил. Замечает, что за ним следят два пристальных, прозрачных как чистая речка, глаза. Опускает взгляд, сконфуженно улыбаясь., а щеки загораются алым пламенем, получше тусклой свечки. Даже при столь скудном освещении видно, Серёжа, все видно. Более того, у тебя все на лице написано. Сиди и читай как открытую книгу. Тихая беседа полушёпотом. Осторожно обходить тему работы одного и бесконечных гулянок другого-искусство, но с каждым разом получалось все лучше. Просто потому, что о кутежах уже говорить не приходилось.Кажется, Серёжа действительно решил взяться за голову. Перейти от слов к делу и стараться не гулять. Пару раз приходилось слышать от соседей, что Сергей стал чаще появляться в квартире. Неловко здоровался, бежал дальше. Кто-то даже заметил его за прилавком одного из книжных магазинов. Пошёл на поправку мальчишка. Авось, сосед из комнаты рядом влияние оказывает. А вот темы врачебного дела не касаются сознательно. В этом не было смысла. Зачем вспоминать то, что и так весь день перед глазами? Бумаги, бумаги, бумаги, бесконечное их количество. Кажется, в этих листках утопиться можно. И только мысль о том, что дома ждёт Серёжа, как солнце из окошка, коротало часы ожидания. Она заставляла почти бежать по заснеженным московским улицам, поскальзываясь на тонком льду, в душе последними словами покрывая дворников. И радоваться, как ребёнок, попадая на порог своего подъезда. Забывать о холоде, ёжась в предвкушении скорой встречи… Вот, чашки уже пустые, да и от печенья остались почти что крохи. А они сидят довольные. Сонные, счастливые люди. Молчание затягивается в ненавязчивую паузу. Серёжа отводит взгляд, цепляя пальцем ручку кружки и прокручивает её на себя-цветочным узором вперёд. Видно, что рука несколько подрагивает. Это напрягло Мишу, заставляя сморгнуть дымку сна. « Пожалуйста, останься сегодня со мной. Мне страшно, что он придёт снова» Выдаёт Сергей, тупя взгляд в неровной поверхности старого деревянного стола. И правда, этим вечером было поразительно сложно справиться с навязчивыми мыслями. Ощущение преследования не покидало Есенина давно, в особенности-по ночам, в одиночестве. Чёрный человек не был выдумкой. Он был серьезной проблемой. Настолько серьёзной, что её следы можно было отыскать и на теле поэта. Тонкие полоски шрамов ещё находили себе место на запястьях. Так сразу и не разглядишь, но они теперь здесь навсегда. Есенин боялся просить о помощи в таких случаях.Мол, дел больше нет, как укладывать обеспокоенного видениями соседа. Самому бы добраться до кровати, да провалиться в тяжёлый сон-и то будет самым настоящим успехом. Булгаков щурит глаза, останавливая взгляд на фигуре Есенина. Сгорбился, поник, как провинившийся щенок. Миша вздыхает. Нехорошо, что эти мысли возвращаются в его голову. Казалось, только все наладилось. Совсем недавно поэт говорил о том, что ОН перестал приходить и докучать ему. Хотя ему даже не назначали терапию. Впрочем, возвращения мыслей стоило ожидать. Как указано в есенинской выписке из психиатрической клиники-уже вряд ли пройдёт даже при помощи препаратов. Хроническое, все дела. Поэтому мужчине стоит лишь смириться и ободряюще улыбнуться, вновь запуская пальцы в копну пшеничных волос, осторожно поглаживая несчастного по голове. « Хорошо-хорошо, останусь. Только не трясись словно осиновый листочек» Есенин улыбается и кивает, чуть ластясь под тёплую ладонь. В глазах пляшут искорки детской радости, перекрывая отблески свечки. Прикрывает их, а в уголках осела звездная пыль сна. И вмиг трястись перестал, выпрямился. И щеки вновь залились привычным румянцем. Было решено не убирать посуду, впрочем, как и всегда. По утру Серёжа все равно двинется её мыть. Не настолько рано, чтобы разбудить соседей, но и не так поздно, когда на кухню выстраивается целая очередь квартирантов. Пуховое старое одеяло с кучей заплаток, некоторые из которых были сделаны самим Есениным, было вытащено из глубин шкафа и расстелено на не слишком просторной скрипучей кровати.Но если очень захотеть-можно улечься вдвоём и даже иметь место для того, чтобы перевернуться на другой бок. Есенин выбрал место у стенки, как обычно и спал.Сначала он лежал, упираясь коленями в холодную, не прогретую толком, стену, отчаянно прикрывал глаза в попытках уснуть. Да не выходило. Все ютился под своим крохотным кусочком одеяла, натягивая свитер практически до кончиков пальцев. Большую часть одеяла предпочёл оставить своему соседу по койке. С ним, хотя бы, не так страшно. От ощущения того, что рядом лежит кто-то, кому веришь, в ком ты уверен, что не уйдёт посреди ночи и слова не сказав.Стоит перевернуться -так уже окажешься заключённым в тёплые уютные объятия, которые и согреют, и спокойствие подарят.Так, может все-таки… « Боже мой, Серёжа, иди сюда, ну не уснёшь ведь так, дурашка…» Шёпот развенчивает все сомнения поэта. Такое тихое напоминание о том, что о нем заботятся, беспокоятся. Сам бы вряд ли решился просить хоть чего-то помимо присутствия сегодня. Есенин, помедля секунду, переворачивается на другой бок и придвигается к Булгакову, опуская голову на родное, мягкое плечо. Прижимается поближе, устраиваясь поудобнее. Вновь утыкается носом в рубашку, как знакомо. Лучше чем на любой подушке, в тысячу раз. Губы невольно расползаются в довольной улыбочке. Наглый кот, ей богу. Уснёт же в этой позе, пригретый и обласканный. Миша лишь приобнимает это робкое чудовище, укутывая в тёплое одеяло, буквально заворачивая в него. Ну вот чтож поделать, коль достался такой Серёжа? Да он и не жалел, собственно сказать. Никогда даже не думал о том, что может быть по-другому. Что они могут не жить в одной коммуналке, что не быть этим посиделкам при церковной свече. В голове не укладывалось-как это, не видеть чудесной улыбки Есенина, не щипать его за румяные щеки, не прижимать его с нежным трепетом в сердце к себе. Эти глупые, но-настоящему ночные мысли, что приходят только после долгого рабочего дня, заставили Булгакова лишь уткнуться носом в пушистую копну волос. Пахнут травами полевыми, как из детства. Но удивляться было нечему. Это же Серёжа, у него возможно все. От волос, среди зимы пропахших полем, до одной кровати на двоих в их-то жестокое время. Одурманенный ароматом мягких кудряшек, Миша прикрывает глаза. Сморило, наконец. Сон подкрался незаметно, видимо, как только обнял Серёжу так и впорхнул, затуманивая любые мысли. Мирное дыхание свидетельствовало о том, что юноша тоже впал в это состояния безвременья. Почти не контролируя себя, Миша тихо, совсем неслышно шепчет на ухо. « Люблю тебя…» Слова срываются с губ за мгновение, не успевая нарушить тишины. Так же гармонично сливаясь в единую с этим помещением атмосферу. Серёжа ёжится то ли от ветра, то ли от щекотки и шепчет что-то невнятное в ответ. Наверняка, это можно было расценить как «…и я тебя», но затуманенное сознание уже не различало звуков. Булгаков улыбается по-детски счастливо и бесконечно нежно, утопая во сне с головой. Совсем скоро день сменит ночь и Миша снова убежит на работу, оставив на память о себе лишь легкий поцелуй в лоб. Серёжа лишь поморщится и накроет лицо пыльным одеялом, не желая вырываться из плена сновидения. Но сейчас они вдвоём. Они по-настоящему счастливы, несмотря на пронизывающий, временами до костей, холод.