Рукописи не горят

Я уже не помню, когда в последний раз видел свет. Такое чувство, будто этот пустой замкнутый и тёмный мир стал для меня родным и единственным. Тьма в этой вселенной настолько привычна мне, что я уже перестал её боятся. В каком-то смысле я ей даже наслаждаюсь, что уж греха таить. Многие посчитают меня странным, но в темноте есть некий шарм и атмосфера, которых не бывает при свете. Однако постепенно эта темнота начинает наскучивать, и ты начинаешь тосковать по ослепляющему мерцанию, яркому цветному миру. Что вообще значит это слово — «свет»? Честно говоря, нельзя назвать истинно правильного ответа, так как для каждого он толкуется по-разному. Для некоторых — это свечение настольной лампы или слабое горение свечи, для кого-то же свет — это долгожданные дети, которые спустя столько времени ожиданий, наконец были посланы в этот мир. Для некоторых людей, в том числе и меня, светом всей жизни является любимый и близкий человек, без которого жизнь, казалось бы, больше не имеет никакого смысла. И вот сейчас, когда я не могу увидеть этого человека, обнять, поцеловать, да просто по-человечески взять за руку, сжать её, увидеть его счастливую улыбку, от которой и у самого на каком-то инстинктивном уровне губы сами начинают подниматься, чувствую себя опустошённым и отчаянным. Вы когда-нибудь слышали про «родственные души»? Каждая девушка мечтает о подобном и верит, что когда-нибудь её дождётся, посланный судьбой, молодой человек, который будет верен ей до конца своей жизни, и умрут они в один день, как это обычно бывает во всяких пресловутых французских романах с приторно-сладким и неестественным хорошим концом. Я долгое время очень скептично относился к этому, так как в перспективе врача любовь — это всего лишь химическая реакция организма на какого-то конкретного человека, и она, как и многие другие реакции, не бывает вечной. Она может угасать, но также и разгораться вновь. У меня такое было с моими жёнами, которые говорили о том, что любят меня по-настоящему, а я лишь качал головой и тихо смеялся. Это было до того момента, как я встретил его. *** Всё начиналось безобидно и, казалось бы, обыденно. В декабре 1917-го я впервые посетил Москву, чтобы навестить моего дядю-врача. Это было тяжёлое военное время, которое я до сих пор вспоминаю с дрожью. Атмосфера в городе не резко отличалась от Киева, поэтому мне даже показалось сначала, что меня привезли обратно домой на секунду. Я был тогда ещё слишком молод, но уже не обделённый не самой лучшей репутацией. Дело в том, что я тогда только закончил свою врачебную практику в Никольском. «Что же в этом плохого?», — спросите вы, а я вам отвечу, абсолютно всё. Не буду вдаваться в подробности, так как не считаю это нужным, да и вообще вспоминать это снова я категорически отказываюсь, но те времена были одними из самых тяжёлых в моей жизни. Я был на грани срыва, как физического, так и морального, но каким бы то время не было тяжёлым и сложным, одно событие тогда стало отправной точкой в изменении моего мировоззрения. Когда мне дядя предложил пройтись самому по Москве, я не стал отказывать ему в этом, пусть и головой понимал, что он на некоторое время просто хочет куда-нибудь меня деть, пока работает. И пусть этот город я совершенно не знал, найдя схожести со своим родным Киевом, быстро освоился, и уверен, что мог бы найти дорогу домой обратно, если сверну куда-нибудь не туда. Пока бродил по городу, я рассматривал довольно однотипные постройки из белого камня, маленькие окошки, черепицы домов, на которых лежал снег и, уже замёрзшую, Москву-реку в Центре города. Внезапно, я услышал, что откуда-то доносится звонкий мужской голос. Судя по тому, что мне удалось услышать, он читал какие-то неизвестные стихи. И когда я пошёл в сторону голоса, оказался прав. Он доносился из зала для выступлений и сейчас у входа висел плакат о том, что сейчас здесь выступает со своими стихами известный поэт по имени Сергей Александрович Есенин. Я слышал о нём от Тани и Веры, но особо им никогда не интересовался. Я вообще не особо хорошо относился к нынешней поэзии из-за консервативности взглядов. Даже Ахматова не читает своих произведений в моём присутствии, хоть мы и в довольно хороших отношениях. Тем не менее, в защиту поэтам скажу, что считаю, что и я не могу писать стихов, хоть и пытался. До пушкинского уровня всё равно никому не добраться. Однако ради интереса я всё же решил заглянуть, ибо было слышно даже за дверью, что парень старался изо всех сил. Открыл дверь и первое, что увидел, так это огромнейшее количество людей. Как говорится, и стар, и млад, на любой лад. Кажется, что были абсолютно все. И каждый смотрел в сторону сцены с упоением в полнейшей тишине. Даже я оторопел от такого, ведь подобного раньше не видел никогда. Это разогрело мой интерес ещё больше, поэтому я также повернул голову в сторону сцены и был удивлён. На сцене стоял мужчина небольшого роста. Одет он был официально, но довольно просто: белая рубашка, пиджак, брюки и чёрные ботинки. Разглядеть его поближе не представлялось возможным, но уже издалека я мог видеть эти яркие золотистые кудри, которые, казалось, прыгали от каждого произнесённого слова, а в небесно-голубых глазах играло детское озорство и упоение вниманием слушателей. Судя по всему, он читал свои собственные стихи, ибо таких произведений я ещё ни разу не слышал и не видел нигде. Боюсь признаться, что тоже был очарован этой харизмой. Его слог не такой твёрдый, как у Маяковского, но и не такой мягкий, как у Цветаевой. Он был золотой серединой, к которой стремились практически все. На секунду мне показалось, что его взор был направлен на меня, и я немного удивлённо изогнул бровь и отвёл взгляд. Позже это чувство пропало, и посчитал, что мне это просто привиделось. Я даже не заметил, как прошло целых полчаса выступления, и все зрители начали громко аплодировать и постепенно расходится по домам. Я удивлённо посмотрел вокруг: практически не осталось никого. Видимо, я был действительно настолько поражён, насколько это было возможно. Я тяжело вздохнул и покачал головой, собираясь тоже уходить, но не успел я дойти выхода, как на моё плечо упала чья-то рука. — Я не видел тебя здесь когда-либо раньше, — произнёс уже достаточно знакомый мне голос. Я повернул голову в его сторону, чтобы убедиться, что мне не показалось, а вскоре и вовсе полностью повернулся, оглядывая мужчину сверху вниз. Мои догадки оказались верны: это был тот же самый поэт, выступавший на сцене. Теперь, когда я мог разглядеть его получше, лишь убедился в том, насколько молодо он выглядит. У нас разница в росте была не очень большая, но со стороны он казался ещё меньшего размера. Или он специально это делал, чтобы подчеркнуть свою юношескую натуру? Честно говоря, не могу точно сказать. На его лице играла дружелюбная улыбка, а сам он, чуть ли не светился от счастья, хоть и по его чуть заметным мешкам под глазами можно увидеть, что он очень устал. Что же, я могу его понять. Я некоторое время просто нахмуренно смотрел на него, а потом пожал плечами и ответил довольно просто: — Возможно, это потому что я в город приехал совсем недавно, поэтому и не видел. От такого ответа, у парня загорелись глаза ещё ярче, и по каким-то причинам он рассмеялся: — О, ты тоже приезжий? Понимаю-понимаю. Я тоже несколько лет назад приехал из деревни в этот город. Тут меня в округе уже все знают, да и приходят одни и те же. Я уже всех поимённо знаю. А вот тебя не видел. Этим ты меня и заинтересовал. А ты откуда, если не секрет? Я вот из Константиново. Это в Рязанской губернии которое. Выглядишь статно, значит ты не из деревни, а из большого города. Ты из Петрограда? Еле переваривая слова мужчины, я глубоко вздохнул и резким голосом сказал: — Разве это имеет значение? Это, казалось, несколько огорчило поэта. Его улыбка на секунду спала, но потом снова появилась с новой силой. — Ну, нет, но мне просто стало интересно. Но если не хочешь, можешь не говорить, — он смущённо хихикнул, — Но… Скажи, тебе ведь понравились мои стихи? Я следил за тобой и видел, как ты завороженно смотрел, и даже не смей это отрицать. Я некоторое время молчал, чтобы подобрать правильные слова. Мужчина пристально смотрел на меня, после чего я всё-таки ответил: — Неплохо, но всё ещё есть над чем работать. Поэт кивнул, соглашаясь со мной и задумчиво хмыкая. Он некоторое время молчал, и это меня начинало несколько настораживать, но внезапно парень подставил руку для рукопожатия и улыбчиво представился: — Чуть не забыл, моё имя Сергей Есенин, поэт. Возможно, ты уже видел моё имя на плакате. Но в простонародье я просто Есенин или Серёжа. Называй, как хочешь, для меня особой разницы нет. Я смотрел на него несколько сконфуженно. Но мне ничего не оставалось, кроме как представиться самому тоже. Я осторожно пожал его руку и хрипло ответил: — Михаил Булгаков. Врач. *** С тех пор прошло много времени. Тогда Сергей много раз приглашал меня сам на свои выступления и выступления других современников. Так я познакомился с Маяковским лично. Мы с первой встречи невзлюбили друг друга из-за разрозненных взглядов. Он называл меня «пережитком прошлого», а я старался молчать, чтобы не развязывать конфликты в общественных местах. Но несмотря на это, мы терпели и даже в глубине души принимали гениальность друг друга, хоть и в совершенно противоположных направлениях. Также я познакомился с Мариенгофом. Анатолий Борисович был более дружелюбно настроен, нежели Владимир Владимирович. Они с Есениным называли себя «имажинистами». Это литературное течение, которое они сами и придумали вместе. Анатолий казался очень хорошим и верным другом Сергея, и этому можно только позавидовать. Есенин, кажется, относится к их дружбе более сдержанно, хоть и пытается это скрыть за маской веселья и детского озорства. В общем, однозначно сказать что-то я не могу, но это то, что увидел собственными глазами. В общих чертах, Мариенгоф мне понравился, как человек, хоть он мне и показался несколько пустым, как поэт. Может быть, потому что Есенин на его фоне слишком ярко сиял, чтобы продвинуть творчество Анатолия, но второй, кажется, не особо от этого страдает. Так шли годы, мы стали всё чаще проводить время вместе. После революции я оставил пост лекаря и посвятил себя творчеству. Поэта это немного ошеломило, но он поддержал моё решение и даже дал несколько советов по этому поводу. Всё шло своим чередом, вскоре я переехал в Москву совсем, и наши встречи с Сергеем стали на постоянной основе. Постепенно я начал замечать в себе, что что-то в нашей крепкой дружбе меняется, но я долго не мог себе в этом признаться. Я чувствовал себя неловко, находясь рядом с ним. В моей голове путается тысяча мыслей, поэтому я стал говорить даже меньше, чем обычно, хоть я и с самого начала не был падок на разговоры. Сердце начинает биться чаще. Тахикардия? На самом деле, я лишь всё время оправдывал себя. «Плохо себя чувствую» — лишь отмазка, которую я сам хотел себе внушить. Давно уже всё понял, но я не мог понять: как я мог влюбиться в такого, казалось бы, мальчишку? Да, он всего лишь на четыре года младше меня, но всегда кажется, что я намного и намного старше. Вот прокручиваю это себе и в голове не укладывается. Просто в какой-то момент что-то щёлкнуло, и я стал видеть в нём не просто деревенского парнишку, а статного мужчину, который сделает всё, чтобы стать известным, всеми любимым поэтом. И у него это, как не странно, выходит на все сто процентов. Мне кажется, словно это какой-то сон, но я не хочу просыпаться. Он стал за эти годы самым родным мне человеком, которого я готов защищать, оберегать от всего на свете. Когда-нибудь…когда-нибудь я смогу ему признаться во всём. Ты только подожди, Серёжа. Я обязательно расскажу тебе правду. А принимать мои слова или не принимать — это уже твоё решение. Я пойму, если ты отвергнешь меня, ведь это неправильно. Эти чувства неправильны. Я не должен так себя ощущать по отношению к тебе. У меня есть жена, которая любит меня, но почему я не могу любить её также сильно, как тебя? Ответь мне. Прошу. *** Я знаю, что ты никогда больше не сможешь ответить мне. По крайней мере, не в этой жизни точно. Я не верю в реинкарнацию и другие жизни, но почему-то сейчас меня гложет надежда на то, что ты где-то есть. Прямо сейчас. Не под землёй, а на ней. Боже, Серёжа, я просто не могу тебя понять. Как тогда, при первой нашей встрече не понимал, так и сейчас не могу. И всё-таки волшебных сказок с хорошим концом не бывает. Это реальная жизнь, в которой не всегда идёт так, как ты желаешь. После твоей смерти я не мог не думать о тебе. Ты заполонил мою голову. Я расторгнул брак с Любой, и впал в тяжелейшую депрессию. А я ведь знал. Знал, что этим всё кончится. Я не являюсь психотерапевтом по специальности, но невооружённым глазом видел, как ты страдал. Пытался как-то переубедить тебя, чуть ли не слёзно умолял тебя. Ты обещал, что не умрёшь. И к чему это привело? К верёвке на шее. Я не собираюсь тебя судить, как это сделал когда-то Маяковский. Нет, я буду молчать. Даже о моих чувствах узнает только моя последняя жена — Лена. Она женщина умная, независимая. Я восхищаюсь ей. Но всё же это восхищение я не могу назвать любовью. Она хороший друг, но это всё, что я могу сказать. Она сразу заметила это и решила поговорить со мной об этом. Я не стал утаивать от неё это. И она всё поняла и приняла меня. Не бросила, осталась, за что я ей благодарен буду пожизненно. Сейчас уже март 1940-го года. Вокруг поют птицы, слышится капание тающего снега, однако…вокруг меня всё ещё кромешная тьма. Теперь уже я потерял не только свой собственный свет, но и физический. Из-за гипертонической нефропатии (это болезнь почек), я полностью потерял зрение и не могу больше писать произведения. За меня их пишет Лена, да и сейчас она пишет это всё под мою диктовку. Взял её за руку, чтобы она остановилась ненадолго. Она дрожит. Понимаю, если бы мне сказали сделать то же самое, я бы также дрожал. Но я должен сказать, что я и сам всё понимаю. Я же врач, в конце концов, хоть и отставной. Знаю, что уже всё кончено и ничего нельзя исправить. Поэтому я и сказал ей написать это, чтобы хоть какая-то часть моей души осталась в этом мире. «Мастера и Маргариту» я, кстати, закончил. Ты рад? Ты ведь так хвалил этот роман, когда я его тебе показывал. Лена обещала, что сделает всё, чтобы его напечатали. Разве это не прекрасно? Надеюсь, ты будешь счастлив услышать это. По крайней мере, с того света. *** Мне становится хуже. Думаю, что я не протяну слишком долго. Лена отказывается писать дальше, потому что не может больше слышать моих слов об этом. Но ведь даже будучи слепым, я понимал, что и она всё понимает. Думаю, что это будет последняя запись. Я всё ещё корю себя за то, что не смог признаться тебе раньше в своих чувствах. Я такой трус. Ведь возможно…возможно всё могло бы быть иначе. Ты бы не сделал этого шага, а меня бы, возможно удалось излечить. Но гадать что-то сейчас бессмысленно. Прости меня за всё, Сергей Есенин. Я люблю тебя. И…прощай. *** М. Булгаков 10 марта 1940 года