Random.

We are the gods now, Теперь мы боги, Cause I love you for infinity Потому что я люблю тебя до бесконечности

Тайные отношения хороши только до тех пор, пока не перестают быть тайными. У всех свои причины скрывать что-то, но тем неприятнее рано или поздно обнажать свой секрет. Несколько месяцев для Макото и Кёко были наполнены тщательно скрываемыми переписками, свиданиями в безлюдных парках и маленьких кафе, «ночёвками у подруги» и особым шармом загадочности. – Кёко! – девушка обернулась на голос и моментально оказалась в кольце рук Наэги, по инерции уткнувшись носом в складки его формы. -Мне сказали, что ты упала и рассекла голову! – Макото отодвинул Киригири от себя, только чтобы запустить пальцы в копну белоснежных волос и начать осторожно ощупывать её голову. – Ты цела? Стоп, тебе можно вставать? Нельзя? Так почему ты стоишь?! Даже не так – почему ты стоишь здесь, а не лежишь у себя дома? – Отставить панику, – предельно спокойно отрезала Кёко. – Нельзя же так легко верить слухам – успокойся. – Верить?! Успокоиться?! – округлил глаза парень, задыхаясь от праведного возмущения. – В моей фантазии ты уже была в реанимации, так что это я ещё спокоен! – Так, – глубоко вдохнула девушка. – У меня всё хорошо. Меня просто толкнули – виновный отделался лёгким испугом, – она сжала запястье Макото, который ещё нервно поглаживал её голову, и двинула его ближе к затылку. Пальцы нащупали плотную шишку, а Кёко поморщилась. – Ох… – паника медленно оставляла его. – Оххх… И именно в эту секунду ближайшей двери надо было распахнуться. Двери. В. Кабинет. Директора. И отца Кёко, до кучи. Появившийся на пороге мужчина застал интереснейшую картину. Какой-то мелкий пацан трогал своими ручонками голову его любимой доченьки. А та улыбалась, словно… И вдруг в голове ошалевшего отца резко сложились все странные прогулки допоздна, задержки после пар, улыбки телефону, когда тот звонком оповещал о новом сообщении, «ночёвки у подруги»... Голубые глаза медленно налились кровью. – Беги, – сказала Кёко, и в одном слове соединились и совет, и приказ, и пожелание, и молитва. И Макото послушался! А кто бы на его месте не послушался? Наэги бросился наутёк, но Киригири Дзин не был стандартным директором, способным только просиживать рабочий день в новомодном комфортабельном кресле. Решительно отодвинув в сторону доводы разума и всю респектабельность, соответствующую его высокой должности, он кинулся за ним следом по многолюдным коридорам академии. Причём Макото двигался с такой скоростью, что студенты вокруг не понимали, то ли парень это был, то ли видение, а Киригири-сан генерировал на бегу впечатляющее количество проклятий, хотя и скорость там была такая, что каждое из них уносил встречный ветер. Неизвестно, чем закончился бы этот спектакль, если бы со второго этажа по лестнице не хлынула разноголосая и разномастная толпа студентов, несущаяся в столовую со скоростью чуть менее впечатляющей, чем у охотника и его очень несчастной жертвы. Наэги сходу нырнул в неё, как в морскую пучину, и благополучно затерялся среди своих же – вот она, победа маленького роста! Всем шампанского! Высокий никогда бы не скрылся от разъярённого отца своей девушки, который моментально потерял из виду потенциального клиента морга. И пока его очень эмоциональные заверения в скорой весьма болезненной смерти парня уносились в пустоту, последний уже был далеко. – Макото, ты где? – его девушка позвонила тогда, когда, по её расчётам, Макото был либо в безопасности, либо мёртв. – Не скажу, – заговорщицким шёпотом отозвался парень, протискивая себя сквозь стеллажи в захламлённой кладовой академии. – Ты и твоя семья детективов… По-любому, Киригири-сан уже установил прослушку на наши мобильники. Наверное, это и означало иметь особую связь с человеком – как ещё объяснить, что Наэги буквально почувствовал, как его девушка закатила глаза. – Не жди меня, я сам тебя найду, – он вдруг остановился и с нежностью взглянул на лопату, привалившуюся к поломанному спорт-инвентарю. Рассуждал, сделать ли подкоп или нанести ей упреждающий удар. Себе. По голове. Так наверняка будет меньше повреждений, чем от тяжёлой руки Киригири Дзина. После единичной встречи с таким человеком, как отец Кёко, любой, обладающий здравым смыслом, пошёл бы на попятную, но Макото со всей серьёзностью заявлял, что обменял его на удивительную везучесть и любовь абсолютного детектива. Поэтому спустя пару дней, он, как ни в чём не бывало, позвал её вечером на прогулку. Они говорили о мелочах и рутинных проблемах: об экзаменах, об арендодателе Макото, о друзьях, а ещё они ценили уютную тишину между ними, когда хватало только бодрящего вечернего воздуха и тёплой руки, уверенно сжимающей маленькую ладошку, обтянутую тонкой тканью перчатки. Наэги неторопливо вёл её по ухоженным аллеям, пока без лишних просьб не подходил к фургончику с кофе, чтобы потом вручить слегка озябшей девушке сладкий капучино с карамелью. И было бесконечно приятно потом, убедившись, что никого нет рядом, целовать сладкие губы, доверчиво приоткрывающиеся ему в ответ. Кёко смущённо комкала пальцами его пальто, не решаясь притянуть ближе, пока он ненавязчиво обнимал её талию. А вот оборвав поцелуй, увидеть – сука, да как так?! – Киригири Дзина было чертовски неприятно. Особенно учитывая, что в прохладном воздухе от него подозрительно поднимался пар. – Беги, Макото, – Кёко никогда не допускала ошибок по невнимательности, никогда. А вот сейчас – начала. Имя парня, произнесённое ей был всё равно, что детонатор для тонны тротила. В итоге всё закончилось теми же отчаянным догонялкам. Попетляв по городу полчаса, – а это было удивительно, учитывая, что оба двигались со скоростью автомобиля и ни разу не сбросили ход даже на сантиметр в секунду – они, наконец, остановились. Точнее, Макото просто залетел в прозрачную закрывающуюся будку со стационарным телефоном и ушёл в глубокий афронт, пока Киригири-сан пытался вытащить его оттуда силой всепрожигающего взгляда. О том, что отец его девушки начнёт доставать парня из окопчика силой, он не беспокоился, в конце концов, Дзин Киригири был не только заслуженным руководителем знаменитой академии, но и добропорядочным гражданином, не посмевшим бы ломать общественную собственность в угоду своим эгоистичным желаниям. Фух. Длинное вышло предложение. – А ну выходи оттуда! – рявкнул мужчина и, не сдержавшись, хлопнул по дверце ладонью, отчего будка вздрогнула вместе с Макото. – Знаешь же, что чем позже выйдешь, тем хуже будет. Выползай, кому говорю! – Неее, – тут же открестился Наэги. – Я, может, и доходяга, но точно не дурак. – Ты трус, – прорычал Киригири-сан, у которого чуть ли не пар шёл через ноздри. – Чтобы моя девочка, да с таким как ты! Да никогда! Макото благоразумно проглотил комментарий о том, что никогда уже пару месяцев как стало «когда», что в упрямстве Кёко ещё сможет посоперничать с взбешённым отцом и что Киригири-сан может собрать хоть целую группу идеальных парней, абсолютных кавалеров для его любимой дочери, но она уже выбрала неидеального Макото и была уверена в своём выборе. Как и он в своём. А если неугомонный отче всё же пойдёт на такие крайности, то – что ж – у наследницы почтенной семьи появится постоянный любовник. И пока Дзин Киригири пытался своими крайне забористыми ругательствами то ли выманить парня, то ли вызвать дождь, Наэги рассуждал о том, что он – маленький, худенький, и поэтому сможет продержаться без воды и еды впечатляюще долго. Да и в любом случае, смерть от истощения тоже не казалась ему и вполовину такой страшной, как Киригири-сан. Но, видимо, кто-то незримый всё же сжалился над парнем, потому что его судьбу уже во второй раз решил Случай. Какой-то водила резко выехал из-за угла, но слегка не рассчитал с управлением на повороте. Аварии, к счастью, не случилось, но шины издали такой пронзительный взвизг, что мужчина машинально обернулся на звук, а Макото воспользовался шансом. Шансом, которым никто, кроме него, не смог бы воспользоваться и буквально пулей вылетел из своего окопа. За ним клубилась пыль, ему в след вызверенный отец посылал всех демонов, каких только мог вспомнить, а Усейн Болд утирал скупую слезу белой зависти. – Он меня точно убьёт, – эти слова невольно первыми вырвались изо рта, когда на следующий день он встретился с Кёко. Тонкая белая бровь выразительно выгнулась. – Ничего. Я смогу раскрыть дело, каким бы запутанным оно ни оказалось, – буднично отозвалась девушка, глядя на то, как с глухим воем её парень сполз по сидению вниз. – Прости, но если мы снова столкнёмся с ним, то я буду прятаться за тобой, как последняя тряпка, – прямо заявил Макото, при этом беспокойный взгляд бегал туда-сюда, словно ожидая, что Киригири-сан выпрыгнет с топором в любую секунду. Например, из-за того папоротника в углу. Теперь миролюбивое растение с каждой секундой казалось ему всё подозрительнее и подозрительнее. – Надо поставить свечку в церкви. И податься в буддизм. И в Ислам. Тогда я буду под защитой сразу трёх Богов. – Не хочу тебя расстраивать, но, взглянув на моего папу, они только хлопнут тебя по плечу и скажут «прости, такое вне нашей компетенции». – Я труп, – побелев, прошептал Макото. Когда официантка принесла своим постоянным клиентам кофе, у Кёко зазвонил телефон. Аой собиралась уточнить кое-что о грядущем проекте и после пяти минут разговора, девушка поняла, что всё это время Макото смотрел, не мигая, в одну точку. Сквозь большие чистые окна беспрепятственно просачивались лучи весеннего солнца, освещая задумчивое лицо. Его травянисто-зелёные глаза иногда меняли оттенок, и Кёко прекрасно понимала, что это зависит исключительно от освещения, но не могла не любоваться тем, как под солнцем светлые прожилки, совершенно неравномерно разбросанные по радужке, создавали удивительный оттенок. Это было необъяснимо красиво. – Что такое? Задумался о том, чтобы сбежать за границу? – решила осведомиться она. – Тогда я готова посодействовать, потому что скоро ты уже даже в своей квартире не сможешь спрятаться от моего папы. «Я твой дом труба шатал» в его исполнении будет прекрасен. – Что? – Макото словно очнулся. – А, нет… Я таких радужных надежд вообще не питаю. Тем более, квартира у меня съёмная и, когда хозяин предъявит мне счёт за ремонт после погрома, который несомненно учинит твой кровожадный папа, то я сам повешусь. И тогда Киригири-сан устроит в академии недельные гуляния, будет пить, не просыхая. Чокаясь. И так ты лишишься отца. Мне такого не нужно. – Жаль, что папа не установил-таки прослушку, – весело хмыкнула Кёко, скрещивая руки на груди. – Думаю, его тронула бы такая забота. Ответом ей стала слабая улыбка. В чувствительность Киригири-сана он не верил. На самом деле, он думал о том, что всё-таки жалко это, не обладать никаким талантом, вроде пения, рисования или чего-то такого. Ему казалось, что такие вещи смогут выразить то, что он никогда не сможет оформить в слова. Её ум. Её воля. Некая сверхъестественная красота альбиноса. Неявная, но несомненная забота о нём. Тщательно скрываемая мягкость. Она сама, его опора. – Кёко, а что тебя порадовало бы? – прямо спросил Наэги, делая глоток кофе. – Закрытый план по раскрываемости, – тут же отреагировала она. – А что? Хочешь сам пойти к моему отцу? Типа «сам стану телом, чтобы ты закрыла дело»? – Ну, если я совсем не придумаю, что дарить тебе на день рождения… Спроси у Кёко, кто её лучший друг, и она уверенно ответит «моя голова». Дружить с собственной головой - большая редкость для человека. Чего не скажешь о её отношениях с собственными чувствами. Для Киригири оставалось загадкой множество иррациональных, но необходимых человеку вещей. Почему с Макото хотелось так же бездумно глубоко и радостно вдыхать ароматный весенний воздух? Идти тем же пружинистым шагом? Надеяться, что собственные глаза сверкают тем же жизнеутверждающим блеском? Приходить в небольшую съёмную квартиру зачастую ей нравилось даже больше, чем возвращаться в шикарный семейный дом. Когда Кёко заходила, то Макото, как правило, судорожно бегал по дому, наводя порядок – с работой и учёбой убираться получалось только по случаю. В своей домашней толстовке неопределённого размера он казался ещё более миниатюрным, чем даже был на самом деле. Обычно, затолкав пылесос на своё место, он сразу вёл её на кухню, где начинал суетливо раскладывать печенье, конфеты и нарезать бутерброды. – Эй, Кёко, будешь кофе? – Макото щёлкнул переключателем электрочайника и прошлёпал босыми ногами к шкафчику рядом с девушкой. – Недавно мама вернулась из-за границы и привезла какой-то безумно вкусный кофе. Он раскрыл створки и потянулся к самой верхней полке, при этом нижний край толстовки пополз вверх, обнажая плоский подтянутый живот. Против воли Кёко сглотнула и отвела взгляд. Отвратительный жар залил щёки, из-за чего она инстинктивно спрятала лицо за пологом волос. В академии она, так или иначе, сталкивалась с абсолютными спортсменами с потрясающими фигурами. На работе ей приходилось работать с трупами. Но краснеть из-за такой мелочи? Здравствуйте, я – ваши чувства к Макото Наэги. Всё ещё было непонятно, как он смог легко войти в её жизнь, куда она так осторожно пускала людей. Чем поразил? Добротой? Непробиваемым оптимизмом? Заботливостью? Острым умом? Пониманием? Но этими качествами обладали все, кого Кёко с уверенностью могла назвать друзьями. Наверное, дело в том, как эти качества сочетаются в каждом отдельном человеке, в какую мозаику складываются. И в Макото эта мозаика была шедевром. Однажды они завалились к нему в квартиру мокрые до последней нитки, клацающие зубами так, что, как утверждал Наэги, всех подкроватных монстров и съёмных барабашек перепугали. Макото тогда, оставляя маленькие мокрые следы, бросился на кухню. И пока медленно закипала вода в чайнике, он торопливо потащил свою девушку в комнату. – Сейчас одолжу тебе что-нибудь из своих вещей, – затараторил он. – Обязательно переоденься! Ты можешь заболеть, если останешься в мокром и… – и оборвался на полуслове, когда понял, что всё это время сжимал её кисть в такой же безнадёжно мокрой перчатке. – Да, ты прав. Оставаться в мокрой одежде чревато, – флегматично отозвалась Кёко, словно не заметив заминку, и поёжилась. Макото точно знал, что холод был не при чём. На секунду крепче сжав тонкое запястье, он поочерёдно оттянул ткань на кончике каждого пальца, после чего медленно снял сопротивляющуюся влажную перчатку. Это абсолютно глупо, но Кёко была уверена, что парень мог слышать, как бешено колотилось её сердце. Он снимал перчатку или защитный слой с её души? Несколько мучительных секунд он рассматривал обезображенную ладонь и впервые обычно живое лицо Макото не выражало никаких эмоций. Это напугало ещё больше. Из последних сил контролируемый страх за сохранность уязвимого сердца вопил, чтобы она вырвала руку из его пальцев, но доверять хотелось больше, чем бояться, даже если потом придётся… Макото вдруг поднёс её руку к своему лицу и бережно прижался губами к запястью, где обозначался резкий контраст между застарелыми ожогами и исчиста-белой кожей. После этого он прижал ладонь к своей щеке и тогда же удивительное по своей силе выражение полностью исказило его лицо. Он бесконечно сожалел, что не мог поцеловать шрамы на её сердце. Было так волнительно ощущать под пальцами не равнодушно гладкую ткань, а чужую кожу, нежную, тёплую. Она чувствовала это прикосновение всем своим существом, до самой сильной дрожи в её жизни. Кёко несколько секунд позволила себе наслаждаться этим моментом, после чего одним движением оказалась рядом и, обняв его шею руками, поцеловала. Избавиться от одежды совершенно просто, когда избавился от последней стены между друг другом. Именно после этого вечера небольшая квартира недалеко от академии обрела для обоих особый смысл. Туда они часто приходили вместе после вечерних пар и там становились, кажется, другими людьми. Не было его смущения, не было её обычной отчуждённости. Белая, лишённая пигмента кожа, дразнила, буквально умоляла, чтобы Макото прихватывал её губами, покусывал, оставляя красный след. Да и самоконтроль оставался где-то за пределами спальни. Иначе Кёко не могла объяснить, что голова сама собой откидывалась назад, открывая шею, что тело выгибалось в стремлении быть ближе, что сквозь плотно сжатые губы вырывались вздохи и тихие стоны. Её сопротивление чувству, поглощавшему разум, было самопыткой, после которой удовольствие становилось острее, слаще. Дрожащие руки сами собой тянулись к нему, судорожно сдёргивали одежду. Вот так, ближе, теплее… В какие именно моменты она теряла одежду, Кёко не смогла бы вспомнить даже под пытками. Макото неосознанно наслаждался этой медленной капитуляцией. Его губы и пальцы двигались гармонично, словно делая уверенные штрихи, завершающие картину. Эта игра была восхитительней от того, что парень сам едва был в сознании от её ласк. Пока его ладони двигались по внутренней стороне бедра, она чувственно прихватывала мочку уха зубами - мурашки от этого псевдоукуса, кажется, бежали прямо в мозг. Движения губ над её грудью сопровождались росчерками коротких ноготков по спине. Каждый засос на теле возвращался к нему едва ощутимым скольжением выпирающей тазовой косточки по горячей плоти. Что бы ни руководило движениями её тела, это было слишком… Их прелюдия всегда доходила до той высшей точки напряжения, когда следующее за этим наслаждение оглушало, лишая всякой возможности думать. Кёко соскальзывала в этот омут медленно, пока не становилась абсолютно счастлива с своём иррациональном безумии. Она обнимала его бёдрами, подстраиваясь под уверенные движения, дарящие искомое удовольствие, сжимала пальцами вечно растрёпанные волосы, притягивая его для поцелуя… …По выходным в районе было тихо. Снаружи шуршала метла дворника, а внутри маленькой кухни играл плейлист Макото. Пока Кёко пила чай без сахара, заедая его любимым пирожным с заварным кремом, Наэги заплетал её длинные волосы в косу. – Ты слышал, что в конце месяца обещают конец света? – лениво протянула девушка, слизывая крем. – Серьёзно? – его пальцы остановились в её волосах. – Ну да. Грядут все беды разом: кариес у новорожденных, свиной грипп у птиц, пересадка волос у лысых и так далее. Макото на несколько секунд крепко задумался, а потом поднялся и подошёл к висящему на стене телефону. Пальцы застучали по кнопкам, пока парень, зажав трубку между плечом и ухом, наливал им обоим новый чай. – Алло? Доброе утро, Киригири-сан! Скажите, не хотели бы Вы поужинать с нами, скажем, завтра? По выходным в районе было тихо. Снаружи шуршала метла дворника, а внутри маленькой кухни играл плейлист Макото и раздавался хохот Кёко.