Random.

And I'll do anything to be your love И я сделаю что угодно, чтобы быть твоей любовью, Or be your sacrifice Или же пожертвую собой во имя этого

В общем, физкультура. Этот предмет был краеугольным камнем всех проблем в академии, начиная от нормативов и заканчивая физруком, который, словно потусторонняя нечисть, порою появлялся на других парах, забирал несколько учеников на «помочь», после чего они возвращались в середине последнего занятия с ничего не выражающими лицами и остекленевшими глазами. Чиаки смотрела на волейбольный мяч в своей руке философски – со спортом она была на «вы», на «спорт-сама», на «мистер спорт» и прочие уважительные прозвища. Поэтому все эти командные игры были той ещё проблемой – Нанами бы так не переживала об этом, если бы от неё, в том числе, не зависел успех всей команды. – Грусть тебе не к лицу, – она внезапно почувствовала, как кто-то бесцеремонно ткнул её пальцем в щёку и провёл им выше, потянув уголок губ вверх. – Комаэда-кун, – вздохнула она, не отрывая от мяча взгляда. – В такие минуты я начинаю понимать, почему ты так часто шутишь про смерть… Это действительно умереть как смешно. – Тю, надо всегда сохранять оптимизм, – парень непринуждённо тряхнул белыми вьющимися волосами. – К тому же, – своей лучезарной улыбкой он осветил ближайшие метров пять. – С моей удачей мы не пропадём. – Мы не пропадём, а попадём, – очень тихо заметила Чиаки, но слова заглушил пронзительный свист физрука. Староста со вздохом облегчения скинула мяч Овари и приложила все усилия, чтобы просто не мешать одногруппникам. Всё, что она делала, это убирала себя с дороги более удачливых игроков и тихо завидовала Нагито, чиллящему на скамейке запасных. Но именно в тот момент, когда Нанами подумала, что парень полностью оправдывает свой титул, физрук решил, что с Овари хватит игры, а с остальных студентов хватит Овари, и поменял её с Комаэдой местами, а Чиаки поставил на подачу. – Давай-давай, Нанами! – подбадривал её сенсей, одновременно показывая руками, как провести подачу. Несчастный взгляд скользнул с физрука через Нагито, ободряюще соединившего указательный и большой пальцы в кольцо, на мяч. Взвесив его в руке, она, не давая себе времени на колебания, резко подкинула и, инстинктивно зажмурившись, ударила. Звук от удара рукой был скорее похож на выстрел, на хэдшот. В голову Нагито. Сначала Чиаки даже не поняла, что произошло. Боязливо открыв один глаз, она увидела, как полёт мяча вдруг резко изменил траекторию, а потом в установившейся тишине резво застучал об пол мяч и отчётливо прозвучал специфический звук. Словно из крана начало капать. – Комаэда! – голос учителя прокатился по залу и, кажется, вернул студентам ощущение реальности. Но последним, как ни странно, очнулся именно Нагито, до этого, не мигая, уставившийся в пустоту перед собой и совершенно не замечавшего крови, резво заструившейся из разбитого носа. Его рука, скорее, инстинктивно взлетела к пострадавшему лицу, в то время как взгляд всё ещё оставался совершенно потерянным. – Комаэда, алло! – учитель звонко защёлкал пальцами прямо перед его лицом, пока одногруппники вокруг пришли в движение и окружили парня. – Сколько пальцев ты видишь? Нагито заторможенно моргнул. – Три, – наконец, отозвался он. Учитель позволил себе короткий вздох облегчения. Впрочем, радость была недолгой. Как выяснилось, Цумики Микан была на практике, поэтому подозрительно покачивающегося Комаэду надо было срочно проводить в медпункт. – Я отведу, – в центр круга наконец смогла протиснуться отчаянно краснеющая Чиаки. Ещё никогда в жизни ей не было так стыдно. – Только не убей его, – учитель на всякий случай перекрестил этих офигеть каких спортсменов. На таких никаких вздохов и закатываний глаз не напасёшься. Чиаки осторожно закинула руку Нагито себе на плечо и обняла за талию, после чего медленно направилась к выходу из зала. Его походка была шаткой, и их периодически кренило вбок. Она почувствовала, как он судорожно вцепился в её плечо пальцами и крепче прижала его к себе. – Ита-а-ак, – он первым нарушил тишину, до этого перебиваемую только тяжёлым дыханием Чиаки – на вид Комаэда был гораздо легче. – Я же говорил, что с моей удачей мы не пропадём. На следующем шаге староста непроизвольно споткнулась, что чуть не стоило обоим бесславного падения. – То есть это так ты решил проблему с физкультурой! – Нанами не помнила, когда в последний раз вообще повышала голос. – Я чуть нос тебе не сломала! – Нам нужен был план, но никто не говорил, что он должен быть хорошим, – отозвался он уже довольно гнусавым голосом. Дежурный врач, едва увидела пострадавшего, вздохнула и быстро уложила Нагито на кушетку. Стерев с лица парня кровь, она заткнула ноздри ваткой и осторожно мазнула по сильно распухшему носу противовоспалительной мазью. По иронии судьбы, сразу после этого в медкабинет залетел красный от продолжительного бега староста из параллельной группы и, задыхаясь, объявил о том, что на стадионе произошёл несчастный случай. Врач даже не удивилась и, моментально подхватив переносную аптечку, выбежала в коридор, напоследок крикнув, чтобы Нагито немного полежал, а после того, как головокружение отпустит, пошёл домой. Едва дверь закрылась, Чиаки склонилась над одногруппником, с тревогой вглядываясь в лицо болезненного зеленоватого оттенка. – Ты как? – Как Волан-де-Морт, – он с сомнением потрогал свой нос и поморщился. – Не смешно, – она осуждающе покачала головой. – Вот надо было тебе идти на крайности. – Я был готов принести себя в жертву во имя этой благородной цели, – вдруг громким речитативом заголосил Нагито, начиная заламывать руки. – Это был мой долг! Ради всех страждущих! Прошу – позаботься о моей семье… а, и передай в библиотеку, что книгу я опять просрочу, однако убивать меня уже не надо. «Но слёз не будет на очах – плач оскорбил бы славный прах!»* Нанами испытала сильнейшее желание побиться головой об стену. – Кстати говоря, – вернувшись к своему обычному голосу, Нагито состроил максимально серьёзное выражение лица, хотя его глаза продолжали бессовестно смеяться. – Ты же не бросишь меня? Вдруг я упаду в обморок по пути домой? Или у меня закружится голова и я попаду под грузовик? Или какой-нибудь самоубийца спрыгнет с крыши и приземлится прямо на меня? – Конечно, не брошу, – предельно серьёзно отозвалась Нанами. – Я провожу тебя домой. Против воли его рот изумлённо приоткрылся. С его удачей, даже прыгни под грузовик, парень остался бы цел. Наверняка, у машины прокололо бы колесо, из-за чего она свернула бы в совершенно другую сторону в последний момент, или какой-нибудь самоубийца спрыгнул бы с крыши, и машина в итоге переехала бы его вместо Комаэды. – Ты не шутишь? – всё же решил уточнить Нагито. Тонкие брови в недовольной манере сошлись над переносицей. – С чего бы? – неподдельно возмутилась она. – Да… с чего бы… – без тени сарказма, очень задумчиво повторил он… ~ …Время промежуточных экзаменов в академии – это самый жестокий спорт, это бокс на выбывание, это смешанная борьба, это рестлинг. В строго фиксированное время в Пике Надежды вместо жизнерадостных, пышащих молодостью и энергией студентов коридоры заполоняют бледные существа, неспособные назвать даже собственное имя. За места в библиотеке и столовой идёт такая ожесточённейшая борьба, что триста спартанцев, взглянув на неё, попытались бы свалить по-тихому и побыстрее. – Соня-сан, думаешь, промежуточные экзамены сошли бы за казнь в Новоселике? – руки Микан всё прорывались начать дёргать волосы на голове. Из разных углов библиотеки доносился то плач, то стон, то мат. – Нет. Это нарушает положения женевской конвенции по правам человека, – час назад у Невермайнд дёргался левый глаз, а сейчас – вся левая сторона тела. – Какие именно? – округлила глаза Цумики. – Да все, – лицо Чиаки было спокойным, но какого-то непонятного цвета. Отложив книгу, она потянулась за термосом с давно остывшим кофе, сонно отметив про себе, что надо зайти в столовую за кипятком. – Ну, знаешь, Нанами-сан, тебе вообще не о чем переживать, – Микан с крайне унылым видом пыталась соединить обломки карандаша, сломанного где-то на двенадцатом вопросе. – Ты же на каждой практике тащишь всю группу… Ямамото-сенсей тебя любит. – Зато я его не люблю, – Чиаки недовольно скривилась, вспомнив заносчивого препода, у которого корона на голове весила больше, чем титул Сони. – Это потому что Нанами-сан любит только меня! – Нагито вдруг вырос за спиной у Чиаки и стиснул её в объятиях. Чиаки испуганно вздрогнула, и кофе, словно только этого и ждав, выплеснулся на тщательно оформленные конспекты. На стол вокруг не попало ни капли. – Да?! – совершенно – знаете ли - охуела Соня, а Микан, недолго думая, последовала за ней. – Да, – невозможно довольным голосом подтвердил он, прижимаясь щекой к светлой макушке. Никогда бы Невермайнд, не подумала, что в случае Комаэды стрелой Купидона окажется волейбольный мяч. – Тебе, Комаэда-кун, гораздо лучше? – вопрос вырвался сам собой с раздражёнными нотками – конспекты были безнадёжно испорчены. – От одного только твоего присутствия! – радостно подтвердил он, начиная покачиваться вместе с Чиаки в руках. Сначала она хотела вырваться и пойти плакать. Над испорченными конспектами, над отвратительным преподом, над экзаменами – у неё было пять минут свободного времени, так что рыдания укладывались в расписание, но потом внезапная мысль ворвалась в её сознание. – Подожди, сейчас кое-что проверим, – она вдруг закинула руку за голову и коснулась его макушки, зарывшись пальцами в волосы. Нагито замер, с любопытством взглянув на старосту. Очень осторожно он погладился головой о её ладонь, совершенно неуместно наслаждаясь ощущением того, как хрупкие пальчики рассеянно поглаживают нежную кожу головы. И пока одногруппницы широко распахнутыми глазами наблюдали за этой маленькой интерлюдией, у Сони вдруг звякнул телефон, оповещая о сообщении. – У Кузурю-куна, Тсумики-сан, меня и Нанами-сан автоматы по общей экономике! – телефон выпал из задрожавших пальцев. – У кого?! У Ямамото-сенсея?! – Микан отчаянно пыталась вспомнить, как оказать себе первую помощь в случае инфаркта, но в голове только мелькали дебиты с кредитами. Медленно Чиаки убрала руку с головы Нагито и удивлённо взглянула на свою ладонь. – Вау, сработало… ~ По меланхоличной Чиаки не скажешь, но она изо всех сил старалась оправдать своё право на учёбу в Пике Надежды, так что экзамены неизменно становились серьёзным испытанием её выдержки. Она училась ночами, просила маму прятать от неё все игры в доме и пила кофе до тех пор, пока по утрам её начинал будить не будильник, а неравномерный стук замученного сердца. Тем не менее, в конце она всегда могла с гордостью сказать, что заслужила свою оценку. – Ну? – Хаджиме нетерпеливо заглянул через плечо подруги. – Девяносто три?! – Да! – девушка обессиленно рухнула на ближайший стул и облегчённо засмеялась. – А у меня девяносто пять! – с соседней парты Нагито радостно помахал своим бланком. – Чего?! – комплексы Хинаты уже плясали кукарачу рядом с ним. – Когда только успел всё выучить?! – Я не учил, – парень беспечно болтал ногами, сидя на парте. – От балды проставил галочки. Безмятежно счастливое лицо Нанами буквально окаменело. Кровь стремительно отхлынула от него – красные от недосыпа глаза теперь казались ещё темнее. – Н-нанами-сан, ты не злись, – совсем тонким голоском позвала её Микан. – У тебя же девяносто три – всё здорово! – Да нормально… я не злюсь, – голос Чиаки словно доносился из преисподней. – Я вообще по пятницам всегда весёлая. – Ано… Сегодня четверг. – Вот именно! – скомканный бланк полетел в неприлично радостного Комаэду. Она была в ярости, но это ведь тоже было своего рода вниманием к нему, да? Это делало Нагито счастливее… ~ – Эй, Нанами-сан, – Соня перегнулась через парту подруги и ловко стащила хрустящий огурчик из её бенто. – А как вы с Комаэда-куном начали встречаться? – В каком смысле? – Ну он же такой... – Микан тщетно пыталась подобрать какой-нибудь эвфемизм. – Ебанутый, – не стала церемониться Хиоко под протестующий писк одногруппницы. – А, ну, после того, как он пригласил меня в кафе, – Нанами задумчиво возвела глаза к потолку. – Пришла я, значит, пораньше – сижу, жду его, играю, – она вздохнула, как бы обозначая, что сейчас последует кульминация истории. – И вдруг он врывается в кафе с шариками, конфетти и криком "СДНЁМРОЖДЕНИЯ!!!", пугая официантов и меня, в том числе. А потом весь вечер мы ели торт, который нам подарило кафе на праздник – вот и всё. На лицах подруг отразился тяжёлый мыслительный процесс. Такое бывает, когда очевидная информация в голове ни с того, ни с сего подвергается сомнению. – Так ведь... – Соня на всякий случай прокашлялась. – У тебя день рождения через три месяца. – Так и есть, – и глазом не моргнула староста. – Аааа... – одногруппницы с поразительной синхронностью глубокомысленно протянули первую гласную алфавита. ~ Может, всё и началось с дурацкого волейбольного мяча и разбитого носа – неважно, если сейчас с ней был человек, которого бесконечно сильно хотелось оберегать, в первую очередь, от него самого. Каждое её слово, поступок, обращённый к нему, был направлен против всепоглощающей ненависти Нагито к самому себе. Каждый раз она словно предлагала ему взглянуть её глазами на себя, на глубоко несчастного человека, способного на сильнейшую преданность и любовь. Но для него всё было далеко не так определённо, как для Чиаки. Он долгое время не мог различить отношения и хорошее отношение к нему. В какой-то момент он позволил себе думать, что последнее не могло зайти так далеко, чтобы она ходила с ним в больницы и сидела рядом всё время в этих нескончаемых очередях. Чтобы она приглашала его домой, где её родители всегда встречали его чаем и местом за семейным столом. Чтобы она незаметно выходила за ним из аудитории во время сильнейших приступов мигрени и была рядом, прижимая его голову к себе, осторожно перебирая волосы, пока не подействуют таблетки. Ведь иначе бы он впервые в жизни не почувствовал настолько сильного желания отдавать нечто в ответ. Объятия. Поддержку. Он бы хотел подарить ей всю свою удачу. Однако приходилось ограничиваться материальными вещами. Нагито с радостью покупал ей игры на Steam'е, каждый раз наслаждаясь ответной счастливой улыбкой. Он стал вытаскивать её на вечерние неторопливые пробежки, когда Чиаки призналась, что сама она не может взять свою спортивную форму в руки. Физрук наблюдал за улучшающимися оценками старосты и плакал от счастья. Одно её появление в его большом давно опустевшем доме наполняло его тем, что, кажется, уже ушло из него навсегда. И даже когда она забирала что-то из него, пустота словно становилась меньше, незначительней. Неважно, что это было, конспекты, или испечённые ей же синнабоны, или толстовка, в которую Нагито закутывал её, когда к вечеру сильно холодало… ~ …Они просто смотрели фильм у неё в комнате, когда Чиаки вдруг задремала. К этой её привычке Нагито привык практически сразу, но вот сегодня, когда её голова безвольно опустилась ему на плечо, а тёплое дыхание коснулось шеи… Комаэда вздрогнул так сильно, что невольно скинул её с себя. – Что случилось? – Чиаки сонно растирала глаза запястьем, фокусируя зрение на виноватом лице своего парня. – Прости, пожалуйста… – он чувствовал себя ужасно. – Просто… было щекотно… Нанами непонимающе моргнула. – Понимаешь, моё проблемное состояние здоровья, помимо всего прочего, в значительной степени отразилось на коже – привет аллергиям и солнечным ожогам, если я не контролирую своё пребывание на солнце. На морозе она быстро краснеет. Даже от обычного средства для мытья посуды проблемы. Это всё так… неприятно, – он глубоко вздохнул. – Не обращай внимания. Видимо, сегодня просто повышенная чувствительность. Сонливость полностью исчезла из глаз Нанами, уступив место любопытству. Она вдруг протянула руку и осторожно провела подушечкой пальца по синеватому жгуту яремной вены – ответная реакция на заставила себя ждать. – Ты чего?.. – неловко засмеялся он. На открытых руках отчётливо проступили крупные мурашки. Ведомая необъяснимой смелостью, она встала на колени и, опершись о плечи Комаэды, наклонилась, осторожно прижавшись губами к впадинке под самым ухом. Нагито не был готов. Чувство, проскочившее по нервам, вызвало волну мурашек, прокатившуюся до самого затылка. Это было нечто невыносимо приятное, отличавшееся от всего, что ему доводилось чувствовать до этого. Коснувшись чувствительной кожи лишь на секунду, оно до сих пор едва уловимо пульсировало где-то в том месте, где только что были мягкие губы. Он не знал, что может быть чувствителен не только к боли. – Можно… ещё раз?.. – Нагито услышал тихий голос и лишь спустя мгновение понял, что он принадлежал ему. В этот раз у него вообще не было времени на подготовку. Следующий поцелуй был оставлен чуть ниже и задержался на шее дольше предыдущего. И больше Чиаки даже не нужна была его просьба. Губы скользили по чувствительной шее то призрачно легко, то останавливаясь на пульсирующей жилке, то слегка втягивая и прихватывая кожу. Дыхание с каждой секундой становилось всё тяжелее, перед зажмуренными глазами плясали разноцветные пятна, зубы уже закусывали губу до крови. В этой ласке было что-то за гранью обычной дразнящей прелюдии – для Нагито в этих поцелуях был скрыт сакральный смысл. Комаэда был уверен, что с этого момента всё резко осложнилось для него. После всего того, что было между ними, важного, незначительного, необходимого, неудачного, - разного - он уже не мог не тянуться к ней, за прикосновением, объятием и, тем более, поцелуем. Но теперь он стал чувствовать это болезненно остро. В области солнечного сплетения скапливалось странное, незнакомое чувство, тяжёлое, вытягивающее из тела тепло, чтобы разогревшись томно заскользить вниз. С каждой встречей Нагито всё больше сторонился Чиаки физически, иногда часами гуляя с ней без единого прикосновения - справляться с этим чувством становилось всё труднее. Жгучий стыд мучил, но всё ещё был слабее сводящего с ума желания. Из-за этого он видел в нём нечто грязное, отвратительное, что-то, чего Чиаки не заслуживала. Разве он не должен быть благодарен ей за то, что она обратила внимание на такой мусор, как он? Разве он может требовать нечто большое? Разве он вообще имеет право чувствовать себя любимым? Такие вопросы, которые он задавал сам себе, отрезвляли, но ненадолго. Уж точно не тогда, когда он, задумавшись, выпадал из реальности, а она совершенно неожиданно целовала его, прикусывая нижнюю губу, посасывая... И какой от них толк, когда она приходила к нему домой, загоняя в ловушку каждым взглядом, неосознанным касанием и ещё много чем, дразнящим, манящим. Нагито наивно полагал, что хорошо скрывает свои чувства. Однажды после нескольких часов, как обычно, проведённых у него дома, он собирался, сославшись на телефонный звонок или что-то подобное, избежать прощания. Но прямо перед своим уходом она успела ухватить его за футболку раньше, чем он смог сбежать, и потянула вниз. Он испытал сразу и страх, и облегчение, когда она прижалась губами к его рту и сразу нежно углубила поцелуй. До этого он не до конца осознавал, как сильно скучал по её губам. – Эй, Нагито, – прошептала Чиаки после того, как ему снова приходилось через силу заводить собственные руки за спину, чтобы… не позволить себе лишнего. – Не пытайся быть хорошим мальчиком. Не пытайся нравиться или казаться, – её пальцы мягко обхватили его запястья и после секундной борьбы потянули вперёд. – Больше всего я хочу, чтобы ты научился любить себя так же, как люблю тебя я. После этих слов что-то щёлкнуло внутри. Может, наконец, страх быть непонятым если не исчез, то отступил совсем глубоко. Он, наконец, смог обнять её так, как всегда хотел, зарываясь пальцами в мягкие волосы, скользя ладонью по узкой спине. Поцелуй больше не был пыткой, он обещал будоражащее кровь продолжение. Губы сталкивались, кусая, причиняя ещё незнакомую Нагито сладкую боль. – Останься, – шёпот вырывался где-то между поцелуями и чувственными укусами на её шее. Для неё мир никогда ещё не казался настолько ярче и красочнее виртуального, чем когда его дрожащие пальцы пытались вслепую расправиться с мелкими пуговицами на блузке. Чем когда собственные ладони, словно по наитию, скользнув под его футболку, очертили впалый живот и слегка выпирающие рёбра. Чем, когда она, поддаваясь инстинкту, прижалась бёдрами к его бёдрам, чем когда до слуха долетел хриплый стон. Нагито всё ещё жадно целовал Чиаки, пока, полагаясь на свою удачу, вёл к кровати. Где-то по пути он избавился от футболки. Бесит. Он отчаянно хотел чувствовать маленькие приятно-прохладные ладони своей – о ками-сама, спасибо – чувствительной кожей. Она касалась его с присущим ей невинным любопытством, вела ладонью по часто вздымающей груди, царапала ноготками вертикальную впалую линию, пересекающую живот, самыми кончиками пальцев скользила за край пояса. Если до этого его могла свести с ума только чистая, сильная надежда, значит, сейчас это её он алчно исследовал губами? Она чувственно выгибалась под ним, вжимаясь своим телом в его? Она просила его о большем? Для того, кто столько времени боялся просто прикоснуться к ней, он действовал поразительно уверенно. Чиаки не могла прогнать из головы тяжёлый туман, не могла перестать дрожать, не могла зафиксировать в сознании моменты, когда пропали юбка и гольфы. Она и подумать не могла, что собственное тело может перестать слушаться – всё что она могла, это цепляться за плечи Нагито, пока его губы скользили по внутренней стороне бедра, невыносимо близко от… – Ох!.. – светло-карие глаза распахнулись, невидяще уставившись перед собой. Чиаки не заметила, как выгнулась навстречу осторожному прикосновению языка. Реакция на столь незначительную ласку была поразительной. Он повторил движение, но увереннее, почувствовав, как её пальцы судорожно сжали его волосы, пытаясь не то остановить, не то притянуть ближе. Откуда-то сверху донёсся первый слабый стон… Это не дало ему остановиться – новое скольжение языка, глубже, чувственнее, и ещё. И снова. – Н-нагито… – воздух застрял в сухом горле. – Пожалуйста… я больше не могу… Дрожа всем телом, он навис над ней, заглядывая прямо в чёрную бездну зрачка, всё ещё не веря, что он был причиной этого полубезумного взгляда. Загипнотизированный туманной темнотой её глаз, Нагито не сразу заметил, как её руки стали стаскивать с худых бёдер штаны вместе с бельём. – Чиаки, может не… надо, – застарелое сомнение в самом себе, в том, что он может ей дать, снова противно заскреблось внутри. И на всякий случай Нагито закрыл глаза. Видеть её обнажённую, с краснеющими следами от его же поцелуев по всему телу было слишком для него… Честно, она была слишком хороша для него. – Знаешь, – Чиаки обняла его шею руками, притягивая, чувствуя, как его дрожь перерастает практически в пляску, когда соприкоснулись их тела. Или всё-таки души? – Если не пройти этот уровень, ты не сможешь двигаться дальше, – формулировать мысли в таком положении… было затруднительно. Но она должна была это сказать. – Однажды тебе придётся принять себя, со всеми своими чувствами, желаниями и тараканами, иначе наши отношения рано или поздно – рано, я думаю, – зайдут в тупик. А я этого не хочу. Я хочу быть рядом с тобой. И… я хочу тебя… Это конечная. Край. Всё. Ему буквально сорвало крышу, окончательно и бесповоротно. Нагито точно решил для себя, что не хочет останавливаться, не хочет возвращаться назад, где не было её и этих чувств. – Помоги мне, – хриплый стон. Длинные пальцы сжали её бёдра. – Пожалуйста… Сорваться в эту пропасть оказалось так просто… С каждым порывистым движением внутри неё, с каждым вырывающимся стоном всё, что душило его годами, отпускало, конечно, оставляя шрамы. Но это было абсолютно неважно в хаосе плотного, окутывающего жара, вкуса неконтролируемых поцелуев, ласкающих движений её рук. Он уверен, что ему больше не нужна была его удача… ~ …Расчёска осторожно проходила сквозь вьющиеся белые пряди, пока Чиаки собирала волосы Нагито в хвостик на затылке. Упрямые завитки, лезущие на лоб, она закрепила обычными заколками, открывая лицо. – Ты уверена, Чиаки? – тем временем вопросил Комаэда. – Я же даже воду не могу вскипятить, не превратив её в грязь. – Именно поэтому мы собираемся готовить, – она отошла от него и надела нежно-розовый фартук. – Воспринимай это, как игру. Заодно прокачаем твою выживаемость навыком готовки. – Боюсь, если я приготовлю что-нибудь, то выживаемость резко снизится. Нагито не шутил. Его кулинарные способности были близки к дееспособности, но… если рядом была Чиаки, может, что-нибудь и получится. В смысле, рядом с ней всё становилось лучше. В том числе, он сам. Примечания: *Джордж Байрон «Ты кончил жизни путь герой»