Уфа 2040

– Ну, давай. Показывай своё боевое ранение! – потребовал Чингиз, широко улыбаясь. Чингиз, или Чингисхан, был из тех никогда не унывающих ребят, которые всем и всегда улыбаются. Глядя на них ты и сам начинаешь чувствовать какое-то непривычное движение мышц на лице. Но улыбаться долго было Гарику неприятно. Уже через минуту щеки начинали дрожать от напряжения, а губы неестественно сводило. Тогда он снова превращался в мрачного тринадцатилетнего «старичка». Переставал отличаться от сверстников. Те шмыгали мимо «клуба», не останавливаясь. Хрен его знает, чего ожидать от сумасшедших широкоплечих парней, занявших целый подвал в шести подъездном доме. «Друзья» провожали их мрачными взглядами. Такие вот маленькие тощие оборвыши могли запросто протиснуться через решетку. Украсть в «клубе» оружие или банку консервов. И только Чингиз неизменно всем улыбался. Он раньше был учителем физкультуры. Преподавал немного боевые искусства. А теперь, как мог, учил всех желающих. Не сказать, чтобы у него к этому делу был какой-то особый талант. В «Клубе» были учителя и получше. Просто улыбчивый добродушный Чингиз вызывал больше доверия. Гарик закатал штанину и предъявил на суд старшего «друга» разбитую коленку. Пока дошел от концертного зала до «клуба», нога чуть распухла. – До свадьбы заживет! – уверенно заявил Чингиз. – Велосипед цел? – недовольно проворчал Марвин, первый стрелок «клуба» и первый же клубный ворчун. Он, хоть и занимался раньше преподаванием, особенно не усердствовал. Подростков не жаловал, к девушкам был почти равнодушен. И тех и других он считал повышенными источниками разрушения и беспокойства. Гарик яростно замотал головой. Велосипед был ему ещё не по росту. А подгонять своего железного коня под каждого, кому захотелось с ветерком прокатиться до ближайшего опустевшего железного ящика, через который оставшиеся в городе ролевики обменивались посланиями, Чингиз не разрешал. Берег технику. Да Гарик в жизни бы не решился скатываться вниз по крутому спуску, выходящему на набережную. Дорога, хоть и пролегала вдоль красивой реки, и упиралась в большой разгромленный магазин, ему не нравилась. С одной стороны ходить с поручениями он любил. Хоть и далеко, и тяжело, зато чувствуешь себя настоящим героем. С другой, мероприятие это было небезопасное. Заросший деревьями парк спускался к реке. Дорогу эту строили наспех, чтобы показать гостям города ровный асфальт в честь какого-то праздника. Но как только широкая ровная асфальтовая змея сворачивала за ближайший холм, путь резко обрывался. Дальше полуразобранная вздыбленная брусчатка чередовалась с песчаными ямами. Там, куда гостей не планировали возить, ровная дорога была уже не актуальна. А теперь и вовсе перестала быть нужна. Пешком ходить и без асфальта можно. – Где ты так отметился? – Марвин скорчил некое подобие ободряющей улыбки и прошел мимо. На самом деле огромная ссадина на чужой коленке его совершенно не интересовала. Вопросы Марвина почти всегда были «риторическими» и ответов не требовали. – На углу возле концертного зала асфальт провалился, – Гарик шмыгнул носом, тоже показывая свое презрение к пустяковым ранам, – не заметил. – Смотри под ноги! – устало посоветовал «друг», – а то наживешь себе вторую отметину на лобешнике. На самом деле Марвина зовут Андреем. А Чингисхана Анваром. Здесь, в клубе, у всех вместо простых человеческих имен какие-то книжные прозвища. Даже Гарик получил свое второе имя в честь маленького сироты со шрамом на лбу в виде молнии. Покойные родители называли его Степкой. Но когда он три года назад появился здесь, голодный и оборванный, ему сказали, что теперь он Гарри. За большой шрам, которым наградил его свихнувшийся сосед по лестничной клетке, когда поймал Степку на воровстве. А потом сами же сократили его до Гарика. Пока не подрастет. «Друзьями» же их называют обитатели окружающих домов за покосившуюся выцветшую вывеску «Дружба», когда-то украшавшую парадный вход в их подростковый клуб. Вот так. Клуба нет, а вывеска осталась. Вывески вообще живучие. Намного выносливее людей. Может быть вообще бессмертные. Те, что украшают уличную часть дома, во всяком случае. Разграбленные магазины, разрушающиеся кафе, пустой гулкий банк, превращенный в уличный туалет. В одном доме с Дружбой обитала когда-то загадочная контора «КПРФ». Так от неё вообще кроме яркой алой вывески с белыми буквами ничего не осталось. Гарик как-то заходил поглядеть. Всю мебель из помещений давно вынесли, окна разбили. Даже решетки с них утащили какие-то умельцы. Говорят, металл тогда ещё принимали на переработку. Марвин меланхолично крутил в руках тоненькие длинные палочки. Стрелы. Делал он их постоянно, самозабвенно. Если верить Дашке, которая до катастрофы успела окончить институт и стать психологом, у него какая-то легкая степень аутизма. Посему люди Марвину безразличны. Он любит побегать один, пострелять по движущейся цели. Он в клубе главный охотник и добытчик. Благо лес недалеко. Хочешь, стреляй белок в ближайшем парке. А хочешь – иди за реку. Там настоящая охота. Встречаются и лисы и одичавшие козы. Если совсем уж далеко забраться, то можно подстрелить корову или лошадь. Только куда её девать, такую гору мяса? Года два назад всем клубом пришлось солить и коптить подстреленного лося. Намучались потом с крысами. Так что теперь добытая в честном бою живность была не больше барана. Брезговал Марвин только кошками и собаками. Большую часть дня он проводил либо за тренировками либо за стрельбой по учебной мишени. В клубе он преподавал лучную стрельбу. Желающих научиться было немного. Наплыв учеников случался зимой, когда весь клуб готовился уехать на какую-нибудь ролевую игру. Кто же знал, что через двадцать лет игра сама найдет маленькую «Дружбу» и возьмет в осаду навечно. Вообще-то Марвин вегетарианец. Дичь он стрелял исключительно из спортивного интереса. Но сам не ел, следил за здоровьем. Потому не пил, не курил. Время от времени голодал с лечебными целями. Этого Гарик никак не мог принять. Что такое голод, он знал прекрасно. Но никогда не думал, что голодать можно по собственному желанию. Вторым клубным вегетарианцем был Сигурд. Эти двое, хоть и родились в одном городе, выглядели и жили так, словно сошли со страниц разных книг. Марвин яркий брюнет, правда с проседью. Из своих сорока пяти лет он тридцать прожил один. Одевался исключительно в черное. От чего его тоненькая фигурка казалась похожей на скелет. Сигурда (по ненужному уже паспорту, Максима) до сорока пяти лет опекала мама. Ему скоро семьдесят, а у него ни одного седого волоса. Во всяком случае, в его русой роскошной гриве никакой седины не просматривается. Сигурд-Максим тоже был раньше преподавателем. Учил подростков бегать и отжиматься. Драться на мечах и ножах. И тоже никогда не думал, что от его умений может быть практическая польза. Но когда жизнь пошла под откос, из магазинов пропала еда, а на улицах исчезли люди и расплодились бродячие собаки, вспомнил, что он ещё и плотник. На построенном им кораблике весь клуб несколько раз отправлялся вниз по течению. Рыбачить и так, поглядеть, кто ещё в городе остался. Сигурд выглядит и ведет себя так, словно огромная мировая катастрофа его вовсе не касается. Ему как будто даже нравится так жить. Носить грубую льняную рубаху, широкие штаны и самодельные ботинки из мягкой кожи. А ещё Максим плетет отличные кольчуги. Говорит, что могут пригодиться. Единственное, чему никак не могли научиться «друзья», это выращивать овощи. Пока были живы бабушки из ближайших многоэтажек, соседние газоны плодоносили то свеклой, то капустой. Правда, достаточно вяло. В свое время, если верить старожилам, на газоны ссыпали техническую землю из-под каких-нибудь заводов. Трава на ней ещё худо-бедно зеленела, а вот питаться произрастающими на таких грядках овощами было попросту опасно. Но мародеры, грипп и прочие естественные причины со временем сократили число старушек и посевов. На смену «полезным» бабульками пришли новые старики. Эти уже ничего не умели. Гарик по малолетству не застал эти домашние огороды. За фруктами и овощами, пшеницей, гречкой и ячменем, приходилось ездить по деревням. А там, как повезет. Могли обменять хабар на услуги землекопов. Полив, пахота и прополка так же служили неплохой валютой. Но год на год не приходился. В хорошее лето крестьяне были приветливые и сговорчивые. Дождливые годы делали их злыми и жадными. Этого Гарик не одобрял. Но относился с пониманием. Заморозки и вредители забирали свою дань, бандиты свою. На долю городских попрошаек вроде «Друзей» оставались крохи. В городе сеяли только на «проспекте», ближе к Сельскохозяйственному институту. Бесконечные крутые склоны бывшей автомагистрали и сейчас кое-где разделяли грядки. Но к каждой такой делянке нужно было приставить по сторожу. Воровали страшно. Отчаянно. Хотя, казалось бы, половина города, даже в центре, оставалась застроена частными домами. Но одно дело копать каким-нибудь трактором, культиватором. На худой конец запряженной в плуг прирученной лошадью. Для Гарика время «до» смешало все исторические эпохи. Ему казалось, что на лошадях и роботах пахали одновременно. И совсем другое ковырять заросшую дерном землю простой лопатой. Особенно неприятно делать это, зная, что в любой момент твою репу, брюкву или морковь соберет кто-то чужой. Украдет ночью или заберет силой днем. Да ещё заставит самого выкапывать недозрелые корнеплоды. Вот никто особо и не напрягается. Украсть всегда проще, чем сделать, вырастить. До недавнего времени мальчик и сам так думал. – Так ты письмо принес? – нетерпеливо потряс его Чингисхан, – не потерял по дороге? – Не, – спохватился Гарик, спешно засовывая руку за пазуху в поисках заветного свернутого обрывка бумаги. – Что пишут? – улыбнулся Чингиз. – П-р-их-оди-тье, Зы-авт-рыа. – Через силу, запинаясь, прочел мальчик, – Приходите! Завтра! – Созрел, стало быть, Андрюха, – равнодушно констатировал Марвин, – кто пойдет?