Уфа 2040

Гарик очень плохо помнил свое детство. То, где мама была жива. Вспоминал свой заросший двор, других детей. Выбитое окно какой-то кирпичной коробки, притаившейся в деревьях. Внутри было пыльно, играть там не разрешали. Из стены торчали какие-то железки, на полу валялись осколки и шприцы, медицинские маски и порванные резиновые перчатки. Такие же каменные пустышки были и в других дворах. И тут, рядом с «Дружбой» тоже. Только здесь предприимчивые соседи сорвали с крыши рубероид и разбили плиты, чтобы достать арматуру. А само здание добивали почтенный возраст и смены времен года. Сигурд рассказывал, что из этих каменных развалюшек раньше добывали электричество. Но объяснить, почему сейчас нельзя сделать так, чтобы все снова заработало, не мог. Как не мог заставить свою насквозь проржавевшую машину снова начать ездить. Бензин закончился давно, почти сразу после катастрофы. Оказалось, что эта волшебная жидкость не может храниться вечно. Старики, которые ещё помнили тот бывший мир, ворчали. Раньше было лучше. Но Марвин, выходя утром на крыльцо, с удовольствием отмечал, какой сладкий, горький или пряный нынче воздух. И какая вокруг тишина. Как в раю. Мальчик никогда не видел спичек и зажигалок. Вернее, видел. Мусорные кучи из оврагов и старых зданий никуда не делись. Работающими не видел. Но и об утрате этого легкого способа добыть огонь не сожалел. В клубе все спокойно высекали огонь из подручных средств. Деревом об дерево или огнивом. Помогали соседям, если у кого-то зимой по недосмотру гасла буржуйка. Меняли на гречку и перловку сальные лучины, сами делали свечи, если удавалось достать немного воска. Но этот обмен был сложным и долгим. Мед, воск, пергу и пыльцу привозили из деревень. Доставался такой товар тяжело и стоил дорого. Меняли дефицит на глиняную или стальную посуду. Берестяная уже не подходила. Найденные на складах и заброшках кастрюли занимали целый рюкзак. Тот, кто вез посуду, больше ничего не мог взять с собой. Тащить что-то действительно большое на велосипеде было неудобно и опасно. Как назло, особенно ценились у деревенских огромные алюминиевые кастрюли и фляги. Им не было сноса. А вот швейцарский нож, даже очень старый, менялся на мёд один к одному. Собираясь в гости, Чингиз взвесил в руках два маленьких ковшика. Взял алюминиевый, а эмалированный оставил в клубе. Там ручка была покрепче. А ещё Гарик никогда не знал быстрых путешествий. По городу ездили на велосипедах и самокатах. Зимой на лыжах. Правда, у кого-то сохранились и летние лыжи с колесиками, и даже роликовые коньки. Только плохонький асфальт уже не годился для такого нежного транспорта. Изредка встречались лошади. Их разведением ведал бывший ипподром. А главными покупателями стали бандиты. Не те, которые воруют овощи и насилуют женщин. Настоящие воротилы. Лошадь была транспортом статусным. Если у тебя есть конь, а то и целая конюшня, значит, есть и лишнее зерно. Наездников Гарик отличал с первого взгляда. Мордатые широкоплечие мужчины встречались на улицах редко. Они давно уже перебрались из разрушающегося города в заброшенные коттеджи. Те, где были свои котельные и септики. Свои солнечные батареи. Если же на лошади сидела красиво одетая девушка с длинными чистыми волосами, то это была гейша. Гарик знал, что проститутка, но Сигурд велел называть их гейшами. Девушки и юноши попроще, бритые наголо, в обычной камуфляжной одежде армейского образца сюда не заезжали. Работники ипподрома жили далеко от «Дружбы». Идти туда, чтобы просто посмотреть на лошадей, смысла не было. Сейчас вообще без дела мало кто болтался. Натуральное хозяйство, даже маленькое, отнимало много времени. Старых друзей и то навещали почти всегда по делу. Раньше, когда ещё по городу ходили автобусы, до любого подросткового клуба можно было доехать минут за двадцать. Ну, за час, если предстояло тащиться на окраину. В Черниковку или Инорс. Сейчас, чтобы посетить даже самый ближний клуб, предстояло потратить половину дня. И мероприятие это требовало напряжения всех сил. Во-первых, предстояло решить, кто пойдет. Отправиться в такое путешествие в одиночку мог только хороший бегун, велосипедист. Либо тот, к кому никакой бандит и близко не подойдет. В Дружбе таким человеком был Сигурд. Его широкие плечи и холодный взгляд обрывали любую дискуссию ещё до начала. В сложные моменты ненужного ему разговора он, не смущаясь, переходил на эльфийский. Но мог и в глаз дать, если собеседник уж очень настаивал. А во-вторых нужно было оставить кого-то в клубе. Пустые помещения, даже запертые, неизменно привлекали мародеров. Никакой другой связи, кроме старых железных ящиков для писем, давно уже не было. Сообщить о своем визите можно было либо послав письмо, либо отправив гонца. Порою такие письма проделывали долгое интересное путешествие через несколько рук, прежде, чем попасть к адресату. Важные и не очень вопросы, пожелания и дружеские подначки ползли по Уфе со скоростью пешехода, задерживаясь иногда по несколько дней. Старшие «друзья» рассказывали, что раньше можно было решить любой вопрос за считанные минуты одним звонком. Что это были за звонки и во что надо было звонить, Гарик очень смутно себе представлял. У кого-то ещё оставались тяжелые черные прямоугольники из стекла и пластика, «звонилки». Чингиз даже пробовал объяснить, как эти аппараты работали. Высоченная ржавая башня телецентра была от "Дружбы" в двух шагах. Мальчик несколько раз влезал по её шершавым стойкам на самую крышу облупившегося здания. Но подняться к коричневым тарелкам антенн так и не решился. Только время зря потратишь. Все равно электричества нет и уже давно ничего не работает. Собираться начали затемно. Гарика очень редко брали с собой в гости. И чтобы не путаться под ногами и ничего не напортить, он побрел в общую спальню. С трудом вскарабкался на верхние нары. Попытался было вздремнуть, но сон не шел. Разбитая коленка опухла так, что нога с трудом сгибалась. Шершавая камуфляжная штанина больно царапала по свежей ранке. В коридоре стучали, шуршали, звенели и тихо переговаривались. Выкатывали велосипеды во двор. Значит Гарика точно с собой не берут. Когда нужно было куда-то ехать на велосипеде или самокатах, его обычно оставляли в клубе. Уфа, построенная на холмистой местности, была непростым городом для велосипедиста. Длинная, большая. С неудобным бугристым асфальтом и крутыми долгими подъемами. Вещей с собой почти не брали. Это был деловой визит, а не дружеский. С Андрюхой никто не дружил. Сам он происходил из полумифической «Говорящей воды». Индейский клуб снялся с места первым, когда ещё была надежда на восстановление прежнего быта. В домах горел свет и текла горячая вода по железным и пластиковым трубам. Тогда ещё можно было самим накачать бензин на ярких заправочных станциях, а мосты через реку Белую были достаточно крепкими для проезда грузовика. Клуб собрался за несколько дней. Их отъезд выглядел бегством на фоне разворачивающейся в городе трагедии. Страхом язычников перед гневом Богов. Никто не знал, что с ними стало и где эти люди сейчас. Поговаривали, что они собирались в Бурзян. В Капову пещеру. Там лагерь разворачивали последние несколько лет, место было хорошо знакомо всем участникам. Дикие лошади, чистая, медленно текущая река. Густые леса и маленькое число местных жителей давали надежду на выживание. Сюда не добрался городской мор. Бурзян и в лучшие годы не мог похвастаться высокой плотность населения. Несколько небольших юрт и высоких треугольных типии никому там не мешали. Судить о популярности оставшихся в городе клубов можно было по количеству проживающего в них народа. Ролевики, хотя и занимались до катастрофы одним общим делом и ездили на одни и те же игры, между собой были мало схожи. В «Дружбе» эти нестыковки не так бросались в глаза. А может это у Гарика взгляд замылился и вместо различий подмечал только сходные черты. Зато он хорошо видел, как сильно отличаются члены других клубов, забегавшие в гости или по делам иногда. Когда-то самым ближним к «Дружбе» клубом была музыкальная творческая «Улыбка». Однажды Марвин специально провел мальчика мимо опустевшей пятиэтажки в лесу, прежде бывшим тихим заросшим двором. Между деревьев страшно и черно зиял прямоугольник входа. Висел на одной петле покореженный железный обломок от спиленной двери. Двадцать лет назад здесь случился пожар. Никто не пострадал. В клубе на тот момент уже несколько недель никого не было. А потом уже некому было возвращаться. Да и незачем. Единственный оставшийся участник бывшей «Улыбки», Ярвен, приходил в «Дружбу» только по большим праздникам. На Новый год, День летнего солнцестояния или День отмены карантина. Пятидесятилетний мужчина, он выглядел совсем молодым. В отличие от «друзей» очень коротко стригся, а морщин у него совсем не было. Он приносил с собой гитару и пел красивые и странные песни. А потом они с Сигурдом долго сидели в полутьме и молча пили какие-то ароматные настои. Алкоголь в «Дружбе» шел либо на розжиг, либо на дезинфекцию. Всех, кто считал иначе, сюда не принимали и в гости не приглашали. Ярвен не жил в клубе, как «друзья». Сперва он оставался у себя в квартире, пока в доме ещё было отопление, электричество и вода. А после, как и все, перебрался в подвал. Он вообще был странный. Чингиз рассказывал, что пока все потихоньку разворовывали строительные, продуктовые и винные магазины, Ярвен грабил музыкальные отделы. Забирал к себе домой струны для арфы и гитары, хорошие дорогие флейты, ноты. Сейчас музыканту все были рады. Когда не осталось электрической музыки, и никто больше не играл на «звонилках», Ярвен со своими песнями был желанным гостем на любом празднике. Говорили, что у него где-то есть семья. Когда ни о какой катастрофе даже и речи не шло, его жена с дочкой поехали отдыхать за границу. А через несколько дней вдруг «закрыли небо». В эти сказки Гарик не очень-то верил. Вон же оно, небо. Прямо над головой, совершенно чистое, открытое. Сам Ярвен относился к своей нелегкой судьбе философски. «Улыбка» рассыпалась, как горсть бисера. Кто-то был в Москве, кто-то поехал навестить бабушку в деревне. Руководитель с сестрой отправились смотреть полигон для игры, да так и не объявились больше. Осиротевшему Ярвену было приятно думать, что все они живы. Что не лежат в братских могилах на разных концах города большеглазые и светловолосые близнецы. Что просто пропали без вести танцоры и поэты, которые однажды возвратятся. И что когда-нибудь снова будут балы и поэтические чаепития. Глаза у мужчины были ясные, но взгляд немного плыл. А вот с Андреем никто никаких ароматных чаев не пил. Человек он был сложный. Его клуб, а он позиционировал себя именно обладателем клуба, а не руководителем, сменил множество зданий и составов. Названный в злую минуту «Феникс», клуб много раз сгорал без остатка, исчезал и закрывался. Менялись помещения, клубные занятия. Из «Феникса» толпами бежали люди. Но вскоре приходили новые участники и все повторялось. Только Андрюха, как самый главный гвоздь, удерживал свою клубную махину на плаву. Но несмотря на скверный характер, работник он был хороший. Помещение клуба всегда было хорошо отремонтировано, двор ухожен. Андрей тоже не замечал, что мир изменился. Он с удовольствием мастерил, копал, шил и сам готовил. Как хомяк, он тащил в клуб все, что мог добыть или украсть. Он никогда не был голоден. Мясо он с удовольствием менял на крупу и посуду. Сам не охотился, но мог убить и освежевать овцу, выделать шкуру. А дважды в год требовал целого барана. На Самайн, в ноябре и на день рождения Роберта Бернса. Гарик по незнанию сначала думал, что это какой-то его родственник. Но потом узнал, что поэт. «Феникс» нес в недоверчивый уфимский социум дело шотландской культуры. Здесь тоже после карантина ничего не поменялось. Просто Андрей перестал носить летом штаны и окончательно переоделся в клетчатый плед. Сигурд чувствовал в нем родственную душу и давно уже пытался заманить в «Дружбу» на должность завхоза. Но хозяин «Феникса» жался и отказывался не первый год. Видно, где-то его приперло, раз сам в гости позвал. – Спишь? – шепотом поинтересовался Чингиз, сунув нос в приоткрытую дверь спальни, – нас до завтра не будет. Не забудь утром хлеб замесить. Вечером Вождь придет.