система поиска смысла жизни

У Ханако не голос — мед. Тягучий, но пробовать не хочется. Сладкий на слух — на вид, да что-то темное было под пеленой веселости. Что-то, что может ужалить, если копнуть слишком глубоко. Или если открыться слишком сильно. Но она все равно не знала, каково это. Аки больше всего на свете любила чистоту и порядок. Чистота в доме, порядок — в голове. Но, отбрасывая все остальные насущные и не очень материи — и вопросы, которые скручивали ее и больной разум в сжатую до предела пружину, она невероятно хотела забыть все и навести порядок в мыслях. Распутать, размотать веревки, распределить по полкам, найти упорядоченность эмоций: боль к боли, печаль к печали, радость к радости — для нее было мало места. А едкая желчь отчаяния разлилась, просочилась — и затопила все, о чем она думала. Боль поглощала, заставляя захлебываться, жить в этом состоянии. Потом выкашливать легкие, полные иррационального гнева. Повторить. Будто иного и не было дано. Она не жаловалась. Тот ад, который был в ее голове, останется там, потому что замок, на который она закрылась, был слишком крепким. И даже боль с отчаянием его не могли разъесть. — Давай, давай! — подбадривал Ханако. — Тебя ждет еще много туалетов, — тянул он весело. Понимал ли он, как это бесполезно? Иоши его все равно не слушала. Наваждение, которое вдруг накрыло ее чем-то живым, когда он расчесывал ей волосы, куда-то сошло, и не осталось толком ничего, только бездна, которая желала взглянуть в ответ. Ее собственная бездна. Она поглотила бы каждого, кто бы до нее добрался. Оттого Иоши молчала; молчала, когда Ханако послушно оборвал свою речь и сел наблюдать на балкон, поднимая ноги и не получая ответа. Тряпка прошлась у стены, оставляя за собой резкий запах хлорки. В памяти всплыли ассоциации — и Аки открыла окно шире. — Не могу понять, — протянул мальчишка. — Ты злишься, Аки-чан? Расстроена? Или, может быть, разочарована? — его хитрое лицо перед ее собственным вызвало болезненное раздражение, которое привычно было схвачено рваным выдохом за горло — и спрятано, спрятано. — Ну, тем, как я использую твое тело… Можно ли как-то заткнуть его рот, полный искрометных, лишь по его мнению, шуток? — Тебе правда лучше перестать, — она резко сменила направление, шаг за шагом проходясь по поверхности шваброй. — А, вот сейчас ты зла. Вероятно, ее лицо слишком сильно потеряло свою усталую эмоциональную сухость. Она хотела промолчать снова, но мысли начали путать сознание: она сама сюда пришла, сама ему навязалась, наверное, должен был быть смысл во всем этом. Должны были быть хоть какие-то беседы, даже если у нее — снова — не было сил. Наверное, она должна себя пересилить. — Пожалуй. Но вообще… — как охарактеризовать это состояние для того, кто не поймет? Кому и не нужно понимать. — Я не знаю? Пропало настроение. — Как быстро у тебя настроение меняется, — пробурчал призрак, видимо, обиженно. — Если бы я могла это контролировать… — Аки устало вздохнула, глядя призраку в глаза, и было видно, что хотела продолжить, но что-то оборвалось. Покачав головой, она не смогла. Ханако оперся подбородком о ладонь и задумчиво молчал, рассматривая ее, закончившую с полом, утирающую пот рукавом со лба. Они пересеклись взглядами и никто ничего не сказал. Он только успел подумать, что будет весело, как с головой накрыло разочарование. Уж кто-кто тут был расстроен, так это Седьмой. — Ты можешь быть свободна. Небольшая пауза, ее пустой взгляд наполнился слабой концентрацией недоумения. И правда, он же злостно обещал, что она будет работать тут до седьмого пота, пока руки не отнимутся… Но как же было невыносимо. — Ты уверен? — Ага, — улыбнулся он, не пряча за этой эмоцией ничего, кроме тошнотворной фальши. — Что ж, — она слила воду и достаточно ловко спрятала все инструменты в дополнительное место, где и находилось все это добро — между кабинок и стены, — я приду завтра. Ханако ничего не ответил. Он и так был достаточно мертв, но эта девушка поглощала последние крохи сил. Каким-то образом. Невообразимо. Именно таких людей — призрак сцепил руки в замок, закрывая глаза и отгоняя наваждения, — именно таких людей он старался избегать все то время, когда еще был жив.

***

Осенние лучи бесчувственно касались предметов и лиц. Солнце заходило все раньше и голубое небо было все дальше от запертых в зданиях людях, а тьма — глубже и ближе. Тучи нависали уже привычно, но в этот раз не были черными, просто окрашивались в красные цвета заката. Остатки света мерцали где-то на концах высоких деревьев, исчезающих за воротами школы. Никого не осталось в раздевалке, Иоши окинула помещение взглядом и постаралась увидеть что-то хорошее, что-то прекрасное в свете за окном, который едва делал светлее вымощенный пол… Но в карих глазах настоящее все равно осталось серым. Она придет домой и не найдет там ничего, ради чего стоило бы продолжать жить. Ради чего ей строить планы о счастливом будущем, ради чего ей стараться сейчас? Ради чего биться? Аки взяла зонтик, не замечая, что в корзине остается еще один. И оставление его без внимания было подобно оставлению без внимания фатальной ошибки, которая, несомненно, будет стоить ей жизни. Невнимательность — самый ли тяжкий порок? Но рука, обвитая браслетом из крупных бусин, зажимает ей рот и не дает ступить и шагу. Школьница столь легка, что ее существование на конкретном месте можно стереть столь же быстро. Опустевшая раздевалка мгновенно поглощает вскрик удивления и глухой стук упавшего зонта. Темный спортзал встречает ее дощатым полом, когда фигура, притащившая ее сюда, жестко швыряет тело, возвышаясь сверху. Что-то острое касается шеи, хотя кожа не чувствует давления. — Я не могу смотреть на то, как ты бродишь по школе, — знакомый голос окунул в холод. — И я вынужден изгнать тебя, злой дух. Зрение обострилось: расширив глаза она видела, как лезвие катаны рассекало затхлый воздух. Резкий выброс адреналина обжег легкие, когда ноги отбросили тело в сторону в обход сознания, пока крик не успевал сорваться с губ. — Будешь убегать? — лицо человека было еле узнаваемо. Никогда нельзя было бы подумать, что Минамото Теру может смотреть так. Но люди могли быть подлыми, а еще они умели ненавидеть настолько, что с их лиц слетала всякая человечность. Капля пота стекла от виска к подбородку, и Аки даже не могла точно сказать, не слезы ли это. Ей не было дано особых физических данных, не было дано выиграть в этой абсолютно бесчестной битве против японского меча. — Ты ошибаешься, — и все, что ей было дано — пытаться говорить. — Я никакой не злой дух! — наверное, сейчас у нее особенно живое лицо. — Добрых духов не бывает, — ответ был быстр, как будто выучен, и стремительно несся к шее, как лезвие гильотины. Ее одноклассник легкой поступью сокращал расстояние, в то время, как она даже не смогла подняться на ноги. Он правда убьет ее? Прямо сейчас? Катана пронзила ладонь, которой она пыталась защитить себя. Рукав начал намокать, одежда прилипала к коже. Но почему-то одноклассник медлил, вглядываясь ей в лицо, искаженное истинным страхом. — Хакодзедай! — одно слово вынудило Минамото разорвать дистанцию, рвано извлекая железо из плоти. Вскрик потонул в раздавшемся взрыве. Заискрились желтые молнии, подсвечивая медленно оседающую пыль. Чья-то рука обвила талию, и перед глазами встал нож. Иоши не видела лица, но впервые почувствовала, что это тело рядом с ней — действительно холодное. — Какой позор, — голос зловеще растягивал гласные. — Столь сильный экзорцист, да не может отличить живого от мертвого. — Седьмая тайна. Аки не могла вымолвить и слова. Слишком сильно боль сковывала мысли. Появление Ханако не остановило противника. Слова не остановили. Это все казалось бесполезным. И весь этот клубок ощущений стягивал горло сильнее, усугубляя привычную меру отчаяния. — Раньше я не трогал тебя, поскольку ты не вмешивался и не лез под руку. Однако… — Ты ранил мою ассистентку, — будто бы они перебрасывались причинами, почему они собираются продолжать этот бой на холодном оружии. Хватка на талии ослабла, когда мальчик шепотом остановил рой бессвязных мыслей: — Беги, — это единственное слово щелкнуло в ее голове, уничтожая скованную часть сознания, наполняя тело послушным движением. — Сейчас ты мешаешь, — слова Теру заглушали стук крови в висках, когда она низким стартом бросилась к дальнему выходу из спортзала — не настолько уж она была глупа, чтобы двигаться к тому проходу, что был заслонен потенциальным убийцей. Находясь все ближе к цели она все сильнее выбивалась из сил — как бы не был велик страх, он не смог снять физические ограничения. Не своди глаз с выхода, не оборачивайся. Но, почти достигнув цели, что-то в груди вынудило приковать свой взгляд к полю боя. И в тот же миг раздался душераздирающий крик. Аки не знала, что этот голос может так кричать. Дыхание участилось от паники. Она не хотела, чтобы существование единственного, кто замечал ее в этой школе, было прервано таким образом. Иоши Аки в принципе не хотела, чтобы именно она становилась причиной, по которой у кого-то отнимали жизнь. Взгляд упал на корзину со спортивным инвентарем. Она не спрашивала себя, должна ли она поменять маршрут, должна ли взять эту биту. В первый раз за долгие годы, она знала лишь то, что у нее есть цель.

***

Минамото думал, что у него не будет дрожать рука. Но лицо девчонки, которую он не сумел спасти от монстра той ночью, испуганное и непонимающее, поднимало в нем волны отвращения к своей слабости. К своей медлительности и жалости. Все это — опасные недостатки его воспитания. И все это — испытание, где он должен закончить начатое, чтобы потом молиться за ее упокой. Хакодзедай, немного нетипичный для таких призраков, но доказывающий, что Аки к ним теперь причисляется, улетел, но Минамото Теру позволил этому случиться. Тогда это было не важно. Но когда лезвие пронзило чужую руку он не смог пустить энергию — не смог сконцентрироваться. Внимание привлекало чужое бледное лицо. Мог ли он оставить ее блуждать по этой школе? Мог ли он смотреть на ее посмертное существование сквозь пальцы? Раз сам виноват, что для нее все кончилось так рано. Потом пришло облегчение с привкусом гнили, потому что оно было отвратительно Теру по своей сути. Он позволил Седьмой тайне отвлечь себя, хотя, несомненно, должен был окончить начатое. Лишь сейчас девчонке было позволено сбежать. Только тогда он понял, чей помощник и кому улетел доносить на эту ситуацию. Но теперь, когда Седьмой, связанный браслетом, лежал и кричал, пока духовная энергия медленно проникала до ядра души, Минамото с удивлением поймал чужое приближение. Когда Иоши замахивалась битой, он был готов принять удар на руку — это не составило бы труда, но он бы завершил начатое, изгнав Седьмого. Но он с удивлением понял, какова траектория удара, уже второй раз за этот бой постыдно разрывая дистанцию и прекращая процесс изгнания. «Она хотела сломать клинок!» Она целилась даже не по Минамото, а по слабому месту меча, который бы точно сломался, придись удар по нему с такой стороны. Но вместо этого дерево разрезало воздух прямиком над лежавшим призраком, которого Теру в этот же момент развязал. На самом деле… он уже и не хотел далее продолжать бой. Все это ломало его самого, а не клинок, которым он овладел достаточно хорошо, чтобы не допускать его разрушения. Но владеть собой, оказывается, намного тяжелее. — Уходи, — кровь капала на пол с рукоятки чужого оружия, когда она чересчур храбро заслонила собой тайну, которая до сих пор не могла подняться — брали остаточные судороги. — Хорошо ли ты подумала? Ты защищаешь убийцу, — воззвал Теру, надеясь сбавить девичий пыл: не было похоже, что, в отличие от него, она собирается остановиться. Но ее лицо совсем не изменилось, будто она не слышала слов. — Присмотрись к его ножу. — Хорошо ли ты подумал? — очевидно, передразнивала она его. — Чей клинок длиннее? Минамото быстро вернул своему лицу спокойствие, хотя слова одноклассницы пошатнули его. Это звучало как обвинение в большем зле, а ведь из двух — выбирают меньшее. — Этот бой тебе не выиграть. — Это бой между человеком, которому нечего терять, и глупцом, который думает, что я не превращу его жизнь в ад, если он сделает еще хоть шаг. Что за жуткое лицо. Теру было непривычно наживать себе врагов, которые могли пойти на столь открытый конфликт. Особенно, среди девушек. Но во всей ее фигуре была только необузданная ярость, что не оставляла места страху. Ей и в правду больше нечего терять. — Что ж. Значит, не в этот раз, — он капитулировал, медленно заводя меч обратно в ножны, незаметно наблюдая за чужой реакцией тела. — Я все же задолжал тебе. Девушка расслабилась в ответ, не ломая впечатления о себе. Она и правда не хотела этого боя. Он ушел, чувствуя, как бита с грохотом падает на пол. Как и говорил отец: ему нужно научиться дольше наблюдать. Ему многому надо научиться. Нет предела совершенству.