Дети

      В салоне автомобиля непривычно тепло, сливочно-белая кожа кресел чистая-чистая, изумительно чистая — кажется, что любое прикосновение к ней обязательно оставит черные разводы. Сестра забирается на сидение с ногами, испуганно жмется в угол, а на ее лице кровавыми отблесками играют огненные отражения. Ночной город, раскинувшийся за окнами, искрится миллиардами фальшивых звезд. Гин страшно. Ей страшно до безумия, и этот мерзкий липкий страх так и норовит схватить своими грязными лапками.       В салоне тепло-тепло-тепло, поэтому Рюноске знает абсолютно точно: сестру бьет дрожь вовсе не от холода. И все же он осторожно, недоверчиво косясь на темную фигуру рядом, стаскивает с себя плащ. Гин смотрит куда-то в пустоту, медленно шевелит опухшими губами. Гин не сопротивляется — послушно позволяет укутать себя в черную ткань. Рюноске обнимает сестру за плечи, и бешеная дрожь ее тела чуть было не передается ему. Ему очень хочется сказать, что все будет в порядке, что они в безопасности, что бояться больше нечего, вот только сам он, черт возьми, отчаянно пытается от страха не сойти с ума.       Черный ангел-хранитель, вальяжно раскинувшийся на соседнем сидении, со скучающим видом смотрит в окно.        — В первый раз в большом городе, Акутагава-кун? — равнодушно спрашивает он, даже не глядя в их сторону. Ему, в общем-то, и не нужен ответ. Рюноске болезненно сглатывает. В горле сухо, а язык совсем не слушается.        — Да, — хрипло отвечает он, прислушиваясь к частому дыханию сестры. Гин утыкается окровавленной сопливой мордочкой ему в грудь и тихо всхлипывает. Рюноске, уже присягнувший на верность своему черному ангелу, прекрасно понимает, что нарушит свою клятву без промедлений, если ангел, обернувшийся вдруг демоном, посмеет прикоснуться к сестре.        — Давай кое о чем договоримся, Акутагава-кун. Если тебе вдруг захочется меня убить, а тебе захочется, поверь, то подумай тысячу раз перед тем, как нанести удар.       Рюноске вздрагивает. Нет, нет, нет, какого черта? Какого черта он видит его насквозь? Рюноске чувствует себя до омерзения слабым и уязвимым. Да, он слабый. А слабые не должны восставать против сильных. Нельзя кусать руку, которая тебя кормит.        — Ты меня понял? Что нужно отвечать?        — Да, Дазай-сан.        — Умница, — снисходительно бросает Дазай, и эта язвительная похвала становится спасительным глотком воздуха. Нет, он не восстанет. Да, он сделает все, как вы прикажете. Маленькое перепуганное сердце сестры бьется диким зверьком, пойманным в капкан. Он выполнит любой, любой, черт возьми, приказ! Только не трогайте Гин. Пожалуйста…       «Ты должен быть благодарен!» — безжалостно стучит в висках. Собственная жизнь, конечно, та еще дрянь, о которую не стоит марать руки. Он был бы рад смерти, быстрой, точно выстрел или яркая вспышка молнии. Может, умирать на самом деле больно. Да только выживание больнее намного. Он не нуждался в спасении — его спасение было той самой смертью, что давно уже караулила, хищными глазами высматривала из-за угла. Он бы встретил смерть как старого друга, хоть у чудовищ и не бывает друзей. Но пусть она притворится, ладно? Пусть притворится, что хоть немного рада заполучить наконец маленького убийцу.       Но если бы она промахнулась, если бы нарочно нацелилась мимо, ни о какой дружбе не могло быть и речи. Нет, он не умеет любить. Но мстит неплохо. Мстит кроваво, беспощадно, задыхаясь от гнева, яростно загоняя бесконечные черные лезвия в чужую плоть. Если бы смерть вдруг, сладко облизываясь, замахнулась на сестру, то пришлось бы обойтись смерти разрезанными на куски безобразными трупами.       Да, Рю, ты должен быть благодарен… Но не за свою спасенную жизнь. Там и спасать-то нечего. Встань на колени перед тем, кто не оставил твою сестру погибать в этом аду, кто по случайности переписал ее судьбу, подарил ей будущее, позволил ей дышать. Встань на колени и следуй приказам.       Глаза у Гин отвратительно пусты. В них лишь черный туман да отражения неоновых огней. Гин страдает уже вторую неделю, мучается от жара, отказывается от еды — потому что больно, потому что невыносимо, потому что выворачивает наизнанку. Гин бегает по краю пропасти, Гин утопает в бреду.       «Братик… Я видела его. Он снова пришел за нами…»       Давний кошмар, забытая страшная сказка возвращается вновь. Тогда Гин была совсем еще крохой, самостоятельно не могла сделать ни шагу, вечно цеплялась за ободранный конец шарфа и неотступно следовала за братом повсюду. Он не думал о том, как сильно, как отчаянно она нуждалась в нем. Он просто не понимал этого. Не мог понять. Не мог понять, почему она бросалась на шею, заливаясь горькими слезами, когда он возвращался к ней после недельной отлучки. Он часто выбирался из укрытия на разведку. Часто пропадал, удивляясь самому себе, что каким-то чудом находил в конце концов дорогу домой… Если, конечно, только можно было назвать эту богом забытую дыру домом.       Рю плевать хотел на разбитые в кровь колени и исцарапанные ладони. И равнодушно относился к свисту пуль над головой. «Мне было страшно!» — ревела сестра, стискивая в объятиях. Он недовольно морщился, пытался отодрать от себя девчонку всеми силами. Ему потребовалось тысячелетие, чтобы осознать, что за пронзительным «мне было страшно» скрывалось невысказанное «мне было страшно за тебя».       Огненный бог ночным кошмаром навестил сестричку как раз в отсутствие брата. Она тихонько плакала по ночам, всхлипывая, дергала Рюноске за рукав, трясла за плечи, просила воды. Худенькие грязные плечи вздрагивали, когда она судорожно глотала из фляги, вцепившись в нее обеими руками. Он гладил ее по волосам и не находил слов. Огненный бог был худшим из ночных кошмаров, потому что он-то как раз был реален.       Гин неожиданно вырывается из объятий и испуганно смотрит на Дазая. Рюноске не успевает ничего сделать — Дазай уже перехватывает ее взгляд.        — Она умеет разговаривать, Акутагава? — голос звучит так презрительно, что в одну секунду становится понятно: между ними огромная пропасть. Дазай молод, ему едва-едва шестнадцать, а возле его ног уже лежит весь мир. Длинные холеные пальцы аккуратно поправляют белые бинты на запястьях, ослабляют узел черного галстука. Словно он его душит, словно не дает дышать.        — Она боится, — тихо отвечает Рюноске. — А еще она больна.        — Ты тоже выглядишь неважно. Вас нужно будет подлатать.       Он улыбается так странно, что Рюноске теряется в догадках. Что же на уме у Дазая?       Причинит боль или вдруг погладит по голове?       Гин упорно пытается взглядом просверлить в нем дыру. Воспаленное воображение ядовитыми неоновыми красками рисует ей самые безумные картинки. Дазай — навеки герой ее страшной сказки. Их страшной сказки. Его черная тень медленно-медленно въедается в кожу, оставляя горящие огнем ожоги. Рюноске молча поправляет съехавший с плеча Гин плащ, укрывая бледную кожу от внимательного глаза Дазая. Гин всего лишь ребенок. Пожалуйста, не трогайте ее. Пожалуйста!       Когда автомобиль останавливается, Дазай заглядывает прямо в глаза и спокойно, так, будто просчитал все уже наперед, произносит:        — Теперь вам придется ненадолго расстаться.        — Нет! — выдыхает Гин.       «Нет!» — молнией бьет в самое сердце. Тонкие пальчики сестры впиваются в кожу.        — Пожалуйста, не надо, — шепчет она. Глаза у нее вновь человеческие, умоляющие. И мольбы ее обращены не к всемогущему Дазаю. У Гин свое божество.        — Братик, пожалуйста, не уходи!       Щеки почему-то обжигает, черная фигура Дазая расплывается неясным пятном. Рюноске яростно трет глаза. Да быть не может! А все-таки это так. Это его, его, черт побери, проклятые, омерзительно горячие слезы льются по лицу. Голос Дазая теперь звучит непонятно откуда:        — Обещаю, что все будет в порядке.       Холодные пальцы неожиданно обвивают запястье. Сердце уходит в пятки.        — Скажи сестре, что все будет в порядке, — медленно повторяет Дазай.