Дети

      Все, о чем только может думать Рюноске, — это чертова Гин. Ему хочется крепко-крепко заткнуть уши, вышвырнуть из головы пронзительный жалобный детский крик.       Оставьте ваши обещания для кого-нибудь другого. Ничего не может быть в порядке. Ничего не будет в порядке. Плачущий голос дробит искалеченное сознание на части, забивает испуганную душонку в угол. Имя сестры пульсирует в сердце, горит пулевым ранением.       Ему всегда ведь было в общем-то все равно — где же теперь засбоило? Рюноске хочется орать во весь голос, раздирая горло. Проклятый мир живых, по-настоящему живых людей своим ослепительным сиянием режет глаза — Рюноске всю жизнь жил по соседству с мертвецами. Каково это — жить?.. Что за тайна кроется в ровном теплом дыхании?       Мир мертвых зубодробительными воплями настойчиво зовет обратно. Перед глазами темнеет, но остренькая усмешка Дазая прорезает темноту. Дазай больно сжимает плечо и оглушительно щелкает пальцами перед самым носом.        — Просыпайся. Ты еще не заслужил отдых.       От Дазая так и веет смертью, хоть он и, безусловно, так прочно спаян с этим миром живых теплых людей с умными жестокими глазами. Эти люди метят на место всемогущих дерзких богов. У них безупречные костюмы, без единого пятнышка, гоняют эти полубоги на самых скорых дорогущих автомобилях, которые, кажется, можно испачкать или исцарапать одним лишь неосторожным взглядом. Рюноске нищий, Рюноске — оборванец, ему в этом мире нет места. Рюноске слабый. А тут пируют сильные. Упиваются своей властью.       Дазай его тащит за собой как грязную бездомную псину, руки замарать не боится — крепко вцепляется в загривок, сверлит взглядом. «Давай, мальчик, попрощайся со своей сестренкой. И не тяни блядское время. Время слишком дорого». Когда Дазай с силой выволакивает его из машины, прямиком под холодные паутинки дождя, Рю широко-широко распахивает глаза. Если бы Дазай впечатал его в асфальт со всей дури, он бы даже не пискнул. Слабым в этом новом мире, кажется, не позволено подавать голос. Рюноске падает на мокрую дорогу. Пальцы разъезжаются по луже. Дыхание перехватывает. Рю поднимает голову и встречается глазами со своим жестоким ангелом. На черном костюме рисуют узоры капли дождя. Дазай глядит заинтересованно, чуть ли даже не весело, и от улыбки этого перебинтованного мальчишки хочется орать еще сильнее. Дазай улыбается, и это страшно настолько, что на секунду у Рюноске начисто из головы вылетает, что пока он валяется в грязной луже, сестру уносит проклятая роскошная тачка. Сестра теряется в далеком лабиринте скользких улиц.        — Какой же ты дикий, — разочарованно выдает Дазай.        — Простите, — хрипит Рюноске в ответ. Ему не хочется разочаровывать Дазая. Дазай — спаситель, Дазай — проводник в новый мир. Если держаться рядом с ним, то, может, и повезет. Может, не сожрут заживо.       Руку Дазай, конечно же, не протянет.       Рюноске беспокойно озирается по сторонам — дождливый город растворяется во мраке. Ледяные струйки дождя бьют по щекам. Эти поцелуи-удары дождя знакомы до боли, и Рюноске кажется, что он просто бредит. Что все это — кроваво-дождливый сон, что ненадолго решил сменить привычный кошмар родных трущоб. Стоит только открыть глаза пошире, осмотреться получше, и вот тогда-то протянется перед глазами ряд уродливо слипшихся шалашей, вырастут ржавые груды металла. Ноги снова по колено утонут в грязи.       Рюноске пялится на огромный город, сотканный из огней и жалобный взгляд посылает в бесконечное черное небо. Городское небо омерзительно беззвездно, и Рюноске еще острее чувствует себя потерявшимся слабым ребенком.        — Насмотрелся? — говорит Дазай. — А теперь поднимайся, Акутагава-кун.       Рю хочется исполнить приказ мгновенно, но покалеченные легкие вдруг вспыхивают. В глазах снова разливается тьма. Его выворачивает наизнанку, тело пронзают тысячи игл. Рю сплевывает кровавый сгусток.       «Если бы ты схаркнул на его ботинки, тебя бы уже пристрелили как шавку», — зло напоминает еще один чужой голос, поселившийся в голове.        — Ну же, Акутагава. Вставай.       Дазай вдруг отворачивается и устремляет взор куда-то в пустоту. Дает время. Или просто ему уже до одури противно наблюдаться за тем, как больного ребенка ломает изнутри.       Дазай не смотрит на него. Но как только Рю воскресает с горем пополам, произносит чуть ли не с одобрением:        — Наконец-то!       На мокрые плечи падает черная ткань. Рюноске поначалу даже и не понимает, что это тот самый плащ, который великодушный Дазай сбросил со своего плеча, чтобы укрыть нищего. Тот самый, в который Рю яростно укутывал Гин. Как же он снова вернулся к нему?       Расемон послушно заползает в новую одежду. Рюноске чувствует это каждой клеткой своего тела. Огромный плащ скрывает все тело, намокшая материя липнет к коже. Расемон въедается все глубже и глубже.        — Будет очень глупо, если ты, пройдя весь этот ад, умрешь от простуды. Не думаешь? Шевелись, Акутагава.       Собственное имя каждый раз отзывается ударом. Рюноске вздрагивает. Он несмело тащится на ватных ногах за новым господином и понимает, что влип настолько, что хуже уже и не придумаешь.       Рю и не сразу даже замечает, что они не одни. Что высокий человек в черном, сохраняя дистанцию, бесшумно следует за ними. Если даже Дазаю нужен защитник, то, может, он не так уж и силен? Не становятся же в шестнадцать лет властелинами вселенной? Грязный животный инстинкт просыпается внезапно. Лучшая защита — это все же нападение. Они с Расемоном это прекрасно знают, они с Расемоном вызубрили это наизусть.       Дазай запускает его в дом, придерживая тяжелые двери, и еле-еле сдерживается, чтоб не подтолкнуть пинком. Дазаю скучно. Детей он, кажется, тоже не особо любит. Особенно таких, кто может загнать в спину лезвие. Спасибо за новое оружие, Дазай-сан. Если бы черный демон был котом, он наверняка бы довольно замурлыкал.       В здании снова неожиданно тепло. Рюноске невольно ловит себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз был в доме. В чьем-то доме, в чьем-то настоящем доме, не в грязной лачуге, что вот-вот развалится от малейшего дуновения ветра. Что уж и говорить об ураганах. Рюноске застывает, и на пол живенько натекает небольшая грязная лужица. В доме тепло, в доме невыносимо приятно, и думать о том, что вот сейчас бы сбежать, разрезав Дазая черными лентами-клинками, совсем уже не хочется. Да и на улице мокнет под дождем безымянный зверь, телохранитель молодого преступника. Зачем бежать, если в награду будет только пуля в лоб. Проклятое тепло и смертельная усталость берут верх. В теплом подъезде хочется повалиться спящим и проспать целую вечность, не думая хоть во сне о нанесенных ранах.       Дазай проходит вперед, щелкает по жестяной панельке в стене, нажимает на аккуратную блестящую кнопку. Металлические двери расходятся удивительно плавно, беззвучно.        — Знакомься, это лифт. Тебе еще многое предстоит увидеть, так что не падай в обморок, — Дазай легонько толкает в спину. Лифт ослепляет зеркальной поверхностью. Рюноске непонимающе глядит на свое собственное отражение. От взгляда на себя со стороны начинает подташнивать.        — Что со мной будет? — спрашивает он. Ему просто необходимо разобраться, понимаете? Он не дрожит за свою шкуру.       Дазай словно только и ждет вопросов.        — Для начала отполируем до блеска. Выглядишь ты ужасно.        — Почему вы не убили меня?        — А зачем? Мне это невыгодно. Убить тебя я всегда успею. А так ты можешь принести кое-какую пользу мафии. Ты никогда не думал о природе своих сил?        — Нет.       Дверцы лифта снова плавно раздвигаются. Длинный плащ тащится за Рюноске грязным шлейфом. Он осторожно наматывает ткань на руку, косясь на Дазая. Дазай выуживает откуда-то связку длинных ключей.        — Если тебе повезет, тебя примут. Если тебе повезет еще больше, окажешься под моим руководством.        — А вам не страшно? — с опаской спрашивает Рю. Дазай беззвучно смеется.        — Я имел дело с одаренными пострашнее тебя. А еще я знаю, что ты меня все равно не убьешь. Так чего мне бояться?       Дверь квартиры отворяется со скрипом. Это настоящая квартира для настоящих живых людей. Уличному псу строго-настрого запрещено совать свой нос в такие места. Рюноске тупо смотрит в пустоту.        — Заходи, — приказывает Дазай. — Сегодня будешь моим гостем.       И снова толкает вперед — прилипнуть к порогу не удается. Рю знает, что размазать Дазая кровавым пятном по чистеньким обоям уже не удастся, но отчаянный плач сестры все еще доносится как из бездонной ямы.        — А что будет с Гин?       Кулаки сжимаются сами собой. Дазай захлопывает входную дверь, небрежно, совершенно по-детски сбрасывает обувь.        — Я уже все сказал, и повторять не собираюсь.       Щелчок выключателя, вспышка света, вспышка боли, что режет глаза. И властный голос Дазая:        — Раздевайся.       Прежде чем Рюноске успевает что-либо понять, с него уже стаскивают одежду. Ему чудится, как глухо рычит Расемон, не желая расставаться с хозяином. Рюноске отчаянно хватает Дазая за руки. Ему совершенно плевать, что его сейчас ударят.       Дазай бьет наотмашь, и Рю кое-как сохраняет равновесие, чтоб не грохнуться тут же на пол. Рю к боли привык давным-давно, но из глаз предательски брызжут слезы. Дазай откидывает в сторону пиджак, закатывает рукава белой рубашки. Ленты бинтов вьются, наверное, чуть ли не до плеч, и Рю, как завороженный, пялится на эти длинные израненные руки.        — Раздевайся и побыстрее, — шипит Дазай. — Знаешь, кто такой босс мафии? Это человек, который явно не оценит, что я притащил к нему щенка с помойки. Сейчас полезешь в воду. Ты меня понял?        — Вы не заставите…        — Заставлю. Снимешь свои лохмотья сам или мне помочь?       Рюноске открывает рот, но Дазай мгновенно заставляет заткнуться:        — Это не вопрос, Акутагава. Раздевайся. Живо!       Он послушно стаскивает с себя одежду, насквозь пропитанную улицей. Дазай смотрит на него самым отъявленным садистом, изучает каждую косточку. Да, да, спасибо, Рюноске и так прекрасно это знает: он отвратителен. Рюноске дрожит, не понимая, то ли это от холода, то ли от злости, что закипает внутри, то ли от боли унижения, когда его, грязного, голого, презрительно осматривает хищный глаз.        — У тебя есть двадцать минут, — говорит Дазай, когда затаскивает в ванную. Пальцы сжимают руку стальным обручем, а когда отпускают, на коже остается болезненный красный след. Дазай выворачивает все краны, брезгливо споласкивает руки.        — У тебя есть двадцать минут, — повторяет он. — Я не собираюсь быть твоей нянькой. Мне все равно, как ты это сделаешь. Хоть отдирай кожу с мясом. Через двадцать минут ты должен вылизать себя дочиста.       Рюноске от блеска и холодной чистоты кафельной плитки уже просто дуреет. Горячая струя шумным водопадом льется из крана. Дазай встает в дверном проеме, скрещивает руки на груди.        — Мне нужно за тобой следить что ли? — раздраженно говорит он. Это тоже, кажется, не вопрос. Это приказ. Приказ быть послушным, приказ лезть в воду. Рю ненавидит уязвимость, Рю ненавидит быть безоружным.        — Девятнадцать минут, — напоминает Дазай. Рю несмело хватается за блестящий край ванны и сует ногу под струю.       Вода чернеет в одно мгновение.