Дети

      Бессонница не отступила. Сделала вид, что немного ослабела, подарив пару спокойных ночей, а потом ударила с новой силой. Дазай-сан не удерживался от комментария, каждый раз бросал резкое замечание о темных кругах под глазами прямо в лицо. Рю видел, что под левым глазом, на котором Дазай практически никогда не носил повязки, тоже пролегли черные тени — следы бессоницы. Однако учитель не терял бодрости, шаги у него, как и всегда, были скорые, размашистые. Улыбка резала в кровь, не подавая ни малейшего признака вялости. Дазай отлично контролировал свое тело.       Совершенное убийство стало первым для нового Акутагавы Рюноске, открыло счет. Рю помнил прекрасно, как посоветовал однажды Дазай не считать своих жертв. Что ж, превосходно. Он и не собирался. Только сделал едва заметную засечку, чтобы помнить об успехе на экзамене. В качестве приза за хорошие оценки он решил попросить совершенно безумное, недопустимое — Рю и сам не понимал, как такое пришло ему в голову. Но кто-то невидимый (это был точно не Расемон, стиснутый в оковах) упорно нашептывал в уши, заражая этим безумием.       Дазай-сан выслушал. Дазай-сан дал согласие.       Уже на следующий вечер Рюноске съехался с сестрой.       Теперь они засыпали вместе — Гин по-настоящему, Рю лишь делал вид. Дожидался, когда сестра наконец затихнет, и подолгу вглядывался в темноту. Гин тихо посапывала под боком, свернувшись клубком. Изредка просыпалась посреди ночи, сонно задевала пяткой брата, будто бы проверяя, не ушел ли он куда — часто ведь бросал без предупреждений. Гин хлопала слипшимися ресницами, улыбалась в темноту и снова сворачивалась на футоне, иногда даже не заботясь о том, чтобы укрыться одеялом. Когда пустая темнота надоедала Рю, он смотрел на сестру. Маленький комок, не больше кошки или собаки. Черные волосы укрывали плечи и спину.       Они спали вместе, но почти как чужие. Редко прижимались друг к другу, пытаясь согреться. В них не было той нежности, которая, скорее, подошла бы любовникам, чем родным брату и сестре. В них вообще не было никакой нежности. Может, Гин об этом и жалела, но все равно не осмеливалась сказать напрямик. Она научилась не задавать лишних вопросов, хоть и тревогу скрывала плохо. Рю с неохотой показывал ей синяки и ссадины на своем теле в ответ на неумолимое «можно посмотреть?» и беспокойный детский взгляд. Сестренка облизывала губы, не решаясь и пискнуть, с осторожностью оглаживала выступающие кости ребер и отводила глаза.       Она тоже прекрасно выучила, что такое настоящая ответственность.       Гин старательно выполняла все те обязанности, которые, как ей казалось, сделали бы ее действительно хорошей сестрой. Она отказывалась ложиться спать без брата, ждала его иногда и до полуночи, помогала снять одежду, хотя на самом деле больше мешала, чем помогала. Она знала, что Рю редко возвращается к ней без новых отметин на теле. Аптечка была всегда наготове. Гин умело обращалась с бинтами и всякий раз предлагала свою помощь с детской навязчивостью. В большинстве случаев Рюноске просто хмуро бросал ей:        — Иди спать.       Сестра не смела ослушаться приказа. Но уснуть не могла до тех пор, пока Рю не устраивался рядом с ней на футоне, слегка касаясь спиной. Гин засыпала только под его рваное дыхание…       …Когда Рю царапает первая пуля, он почему-то вспоминает о сестре. Боли он почти не чувствует — бывало и больнее. Вот только одновременно с алой вспышкой перед глазами загорается где-то в груди среди черных осколков неправильная, совсем чужая мысль.       «Может, поцеловать сестру на прощание стоило?»       Рю зажмуривается.       Нет, черт возьми, даже если бы знал, что сдохнет этим вечером наверняка, все равно бы так не сделал. Миссия провалена. Он никогда не был образцовым братиком. Он хищник. Дикий зверь.       Сестричка улыбается ему, выглядывая из потаенных уголков памяти. Он ведь всего-то сжал ее ладошку — крепко так, правда, у Гин аж пальцы побелели. Какого черта так блаженно улыбалась? Твой брат ведь опять оставил тебя. Понимаешь?       Расемон тут же предлагает заштопать рану от пули в своей броне, стягивает изорванное плечо доспехами, и вот это уже Рю чувствует намного сильнее. Хочется заорать, бешено, отчаянно, как вопит раненный зверь, что совсем не собирается сдаваться. Зачем же вы раздразниваете? Жестокость мигом находит путь среди осколков и черепков. Расемон вновь наносит удар.       В ушах звенит от металлического шума.        — В авангард я тебя не пущу, — спокойно произнес Дазай, подготавливаясь к бойне.        — Будешь нашим прикрытием. Эй, Чуя-кун! Как думаешь, достаточно для боевого крещения?        — Иди в задницу.       Чуя, устроившийся на переднем сидении автомобиля, откинулся на спинку кресла, повернул голову. Рю не видел его лица, но знал, очень хорошо знал, какими молниями его осыпали.        — Будешь путаться под ногами, и мне придется тебя вырубить. Усек, мелкий?        — Да, Накахара-сан.        — Не будь придурком, Чуя, — Дазай, сидевший рядом с Рю, рассмеялся. Положил ладонь ему на голову, и Рю сжался, задержав дыхание. Сейчас ведь погладит. Рука Дазая мягко скользнула по волосам.        — Помнишь, как я учил тебя отражать пули? Сделаешь так же. Плохие ребята, с которыми тебе придется подружиться сегодня, меткостью не славятся. А я стреляю получше. Получишь пулю в лоб от меня, если разочаруешь. Надеюсь, ты помнишь наши уроки?       Рю кивнул, чувствуя, как стынет кровь в жилах.        — Я бы справился и в одиночку, — процедил сквозь зубы Чуя. — Мне не нужен твой ребенок, Дазай. Хватит строить из себя стратега.        — Но я и есть стратег. Тебе придется с этим смириться.       Когда его наконец выпустили в бой, Рю последовал за Чуей темной тенью. С трудом сдерживая желание мазнуть по Чуе Расемоном. «Интересно, увернется или нет?»        — Хочешь увидеть могущество гравитации, парень? — усмехнулся Чуя. Хрустнул пальцами и бесшумно скользнул в проем пробитой двери. Налетчики. Хищники. Им оставалось только перерезать уже загнанных в угол. Взорваться пчелиным роем и разбомбить осажденное убежище врага. Рю согласно тряс головой, когда оба молодых преступника — подростки, дорвавшиеся до больного развлечения — великодушно предложили принять участие в игре и ему, жалкому новичку.       Красный огонь Чуи, на который просто невозможно не засматриваться, разинув рот перед этим смертельным могуществом, маячит где-то впереди. Слезы брызжут из глаз, но Чую все равно можно если не разглядеть, то услышать. Чуя слишком уж громко ломает чужие кости, слишком уж громко сносит головы, заливаясь звонким криком. Боевой клич, черт.       Расемон со свистом рассекает воздух, вставая на манер щита. Рю скрючивается под натиском врага. Алый щит попадает под нещадный обстрел. Додумались все-таки, что стоит подстрелить этого сопляка.       «Путаешься под ногами, Рю».       В сознании пульсирует только одно слово: ликвидировать. Не защитить. Не атаковать. Ликвидировать. По-научному холодное, бесстрастное, преступное слово, которым так упивался Дазай, подцепив его в разговоре с боссом. Единственная команда, которой он обучил Рюноске на отлично. Обезумевший хищник не способен на большее. Стали бы великолепные партнеры тащить его за собой, если бы стратегия была посложнее? Нет, разумеется, нет.       Ликвидировать. Идеальное задание для него.       Рю сворачивает щит на пару мгновений, чтобы с замиранием сердца выдать свой козырь. Они отрабатывали его с Дазаем долго, хоть и не было шанса проверить, как действует он во всей красе. Не нашли бы они столько подопытных, согласных на кровавую смерть. Даже если бы опустошили все пыточные, подвластные Дазаю.       Дазай говорил, что Расемон похож на собаку. На жуткую псину, явно больную бешенством. Собак Дазай ненавидел.        — Ты должен хорошо дрессировать его. Приучать к командам. Пока что он знает только одну. И подтирать за ним лужи крови не очень-то приятно.       Дазай требовал новых техник. И то, что они с таким трудом воспитали через боль, через многократные побои, заставило лицо Дазая озариться довольной улыбкой.        — Как назовешь? — спросил он. Рю не знал ответа на этот вопрос.       Дазай предложил что-то вроде «цветущая сакура». Наверное, было действительно похоже. Рю ни разу за четырнадцать лет своей жизни не засматривался на то, как опадают вишневые деревья.       Цветущая сакура. Длинный стебель поднимается ввысь, а на кончике побега смешно дергается захваченный в металлические тиски человек. Кажется, уже мертвый. Но кого это волнует? Тысячи игл пронзают тело. Рю сжимается в комок, глаза плотно закрыты, голова прижата к груди. Он не смотрит, но он знает, он точно знает, что тысячи игр мягко выходят из мертвой плоти. Кровь брызгает во все стороны, попадает вроде бы даже на волосы. Лоскуты человеческого тела тяжело падают в угол, отброшенные хлестким движением дьявольского стебля.       Дазай-сан, вы это видите? Пожалуйста! Рю так сильно хочется, чтобы он это видел. Так сильно, что притупляется боль.       Рю больше не думает о сестре. О чем это вы? Ликвидировать. Одно слово.       Он прилежно вырезает людей. Может, его даже похвалят. Почему бы и нет? Он ведь старается, размазывая кровь по серой стене. Рю спотыкается об оторванную ногу, падает, ударяясь коленями. Расемон обволакивает щитом. Мерзкие собачьи челюсти на лету хватают пули.       Внезапно Рю чувствует тишину. Тишина давит, душит, не дает покоя. Даже не капает нигде тонкой струйкой пущенная кровь. Рюноске беспокойно озирается по сторонам.       Расемон, пущенный на разведку, упирается мордой в твердую ладонь. Синий огонь сжигает Расемона заживо. Плечи Рю больше не обхватывают когтистые звериные лапы. Только старый плащ, продырявленный пулями. Какой-то совсем уж непривычно тонкий, липкий от крови.        — Отдыхай, Акутагава-кун, — произносит Дазай. Рю торопится подняться, но его как будто снова простреливают — на этот раз прямо в сердце. Он морщится, из глотки вырывается отчаянный щенячий скулеж.       «Похвалите, Дазай-сан? Я убил. Для вас. Я убил всех, кого только учуял Расемон».       Пожалуйста, только не заряжайте пистолет!       Дазай треплет по волосам, даже не глядя в просящие глаза Рю.        — Отдыхай, — жестоко повторяет он. Рю смаргивает слезы. Он, наверное, выглядит сейчас особенно отвратно, верно, Дазай-сан? Вам противно смотреть на воспитанного вами зверя?       Рю безошибочно узнает шаги Чуи, который подходит со спины.        — Дазай. Ему плечо прострелили, — тихо говорит Чуя. Черт возьми! И обязательно нужно говорить об этом? Удружили, Накахара-сан.       Нервный голос Дазая доносится теперь откуда-то издалека:        — Ну, так перевяжи его. Не маленький, сам умеешь.        — Почему я должен о нем заботиться, а?       Рю не видит. Не хочет видеть. Дазаю ведь правда плевать.        — Не надо! — Рюноске почти срывается на крик. Чуя больно давит на здоровое плечо.        — Не дергайся, — говорит он. Рю отчетливо видит перед собой его разбитые губы, возбужденные глаза, так и горящие легким безумием.        — Не хочу это признавать, но на этот раз чертов Дазай прав. Тебе лучше отдохнуть, шкет, — раздраженно шепчет Чуя.        — Я все слышу, — подает голос Дазай. — Скоро ты начнешь ценить меня по-настоящему, партнер.        — А я вообще не с тобой разговариваю.       Дазай одиноко обходит трупы, заинтересованно тыкает чистым, блестящим ботинком в растерзанное тело. Выжидает, пока напарник с неосторожной грубостью помогает ученику.       Рю сплевывает кровью в сторону, грудная клетка тяжело вздымается, незащищенное доспехами тело, мягкое, слабое, ноет от боли. Расемон сворачивается клубком и закрывает кровавые глазницы. Расемон уходит в спячку, забирая остаток сил.       Расемон проваливается в сон, даже не замечая, как на его черной шее окончательно защелкивают шипастый ошейник.