Дети

       — Ты помнишь свое первое убийство, Акутагава?       Ветер бьет прямо в грудь, и Рюноске делает шаг назад. Потом еще один шаг. И еще. Не хватало только свалиться с крыши, неосторожно оказавшись на самом краю. Опухшие глаза слезятся от солнца — огненный диск, повисший над городом, жарит нещадно. Лоб моментально становится горячим. А затем снова плюется холодным потоком ветер. Ветер разматывает бинты на тонкой шее Дазая, треплет неровные концы, играет, надеясь утащить, унести прочь. Дазай равнодушно смотрит куда-то вперед, ничего особенного не высматривая своими тусклыми уставшими глазами. Белые губы фальшиво улыбаются.        — Помнишь?       «А вы помните свое первое самоубийство, Дазай-сан?»       Рю даже не сомневается, что попыток было много. Чересчур много для юного сердца, чересчур много для шестнадцати лет.       Ни шагу вперед, Дазай-сан. Стойте там, где стоите. Да, домик невысокий, этажа четыре или, может, пять — Рю помнит плохо, сколько лестничных пролетов осталось позади, когда вскарабкался он на крышу. Незаметный серый домик, с макушки которого запросто можно слететь и расшибиться в кровавую кашу. Рю косится на Дазая, восставшего из мертвых всего лишь несколько дней назад, и тихо произносит:        — Вы хотите, чтобы я вам рассказал?        — Нет. Чем глубже засунешь голову, тем больше зачерпнешь новой жалости к себе. А нам это сейчас совсем не нужно.       Рю тут же ставит мощный блок, что прочностью может посоперничать со стальным щитом Расемона. Черная лента обвивает скользкие от крови воспоминания и безжалостно стягивает им глотки. Мерзкие, клыкастые, с аппетитом сосущие кровь — наподобие пиявок. Вам не разрешено даже пищать. Заткнитесь, твари.       В мертвой черноте сознания блестит лишь клинок Расемона. Если немного развернуть, то полыхнет лезвие алым. В точности так же, как и во все бесчисленные прошлые разы.        — Я понимаю, что ты чувствовал. Скорее всего, злость. Или страх, что еще вероятнее. У борьбы за существование правила редко меняются. Если ты слаб, то всегда найдется хищник, готовый с удовольствием похрустеть твоими косточками. Хочешь жить? Выпускай когти сам, иди на охоту. Так было всегда. Ты вырос в этой грязи. А потом я вытащил тебя оттуда.       Голос у него вдруг становится неестественно хриплым, Дазай болезненно сглатывает. Затем и вовсе заходится в кашле, закрывая рот исцарапанным кулаком. Рю пытается заглянуть учителю в лицо — кажется, у Дазая на глазах тоже поблескивают слезы от давящей, невысказанной боли. Кажется… Рю смаргивает слезу, жмурится и отворачивается от солнца.        — Я научил тебя драться, — тихо говорит Дазай, кое-как справившись с приступом. — Теперь я, как хороший семпай, обязан научить тебя убивать. Считай, что это еще одна тренировка. Финальный аккорд.       Он нетерпеливо дергает Рю за рукав плаща, больше не принадлежащего ему самому.        — Знаешь, что такое аккорд?       Скулы полыхают от смущения.        — Что-то из музыки? — робко спрашивает Рюноске. Дазай хищно оскаливается, обнажая белые клыки, поправляет бинт на шее.        — Верно, Акутагава-кун. Иногда ты бываешь слишком умным для трущобной псины.       Он бросает еще один равнодушный взгляд в сторону далекого горизонта — там, где-то там раскинулись просторы чудовищной Чаши, наполненной вонью, болезнями, одичавшими бездомными.        — Но ты достаточно умен для моего ученика. Меня это устраивает. Не разочаруй.       Рю проглатывает эту фальшивку, неумело раскрашенную под настоящее, искреннее и теплое одобрение. Он уже привык ловить такие подачки — подхватывать на лету и впиваться зубами так крепко, что ноют потом десны.        — Вот и проветрились, — мурлычет Дазай, и Рю тотчас же дергается, когда он, недавний самоубийца, резко поворачивается на каблуках. Спиной к ветру, спиной к солнцу. Спиной вперед, может, падать вниз не так страшно? Даже если под тобой не три, не пять, а сорок этажей черного небоскреба.       «Стойте, где стоите».       Расемон еще ни разу не пробовал кого-то спасать, не причиняя никому смертельных увечий. Рю чувствует, как напряжен каждый мускул. Если потребуется, если сделает чертов непостижимый демон-Дазай шаг в адскую пропасть, прочные паутинки Расемона не дадут поцеловать неровный асфальт. Если потребуется, он спасет, хоть и спасать не умеет. Хоть и не было на то приказа.       Дазай закидывает руки за голову, беспечно потягивается и — к огромному облегчению Рю — отходит от опасного края. Наверное, доза самоубийств уже превышена. Настало время убить кого-нибудь другого.       Рю чувствует чужую руку на своем плече и понимает, что пьянеет. Что глаза вот-вот нальются кровью. Что вряд ли сможет отвечать за себя, если вот так, вкрадчиво, с неумолимой силой в жестоком мягком голосе будут шептать прямо в уши:        — Убьешь для меня?       Дазай, склонившись над его ухом, сжимает губы в тонкую ниточку, невинно так улыбается — будто бы ободряюще. «Не бойся, Акутагава, я буду наблюдать за тобой». А в глазах у него пустота. Такая, что в ней можно навсегда затеряться.       «Выпускай когти. Становись хищником сам. Иди на охоту».       Вот только до настоящей охоты еще ох как далеко. Еще так долго нужно ждать, чтобы впервые почувствовать, как горит над головой след от пущенной врагом пули. Ощутить за своей спиной темную мощь организации, что заставляет неприятеля содрогаться в ужасе, бежать прочь, сверкая пятками, или поднимать мелкие, никчемнее восстания, порожденные страхом и только страхом. Рю еще нескоро вылезет из-за школьной парты. Остается только наслаждаться последним экзаменом, снова глотать наживку, обманывать себя и верить в то, что избитый больной ребенок нужен, по-настоящему нужен грозной мафии.       «Убьешь для меня?»       Рюноске вздрагивает. Нет, совершенно точно не повторял Дазай-сан эти злые слова, обмазанные сладким ядом. Рубашка липнет к потному телу, по спине царапают мурашки. Рю хочется заорать во всю глотку — так пронзительно, что стайка серых голубей, примостившихся на крыше, незамедлительно взметнется в воздух. Рю нельзя терять контроль. Расемону запрещено заряжать оружие раньше положенного срока.       «Знай свое место!»       Дазай останавливается, пропуская Рюноске вперед. Хрупкая заржавленная лесенка ведет на чердак. На чердак, наскоро превращенный в камеру пыток. На чердак, где Рюноске предстоит сдать свой выпускной экзамен. Хладнокровно, четко следуя каждому из железных правил.       Ключ щелкает в замке. Дазай отпирает темную комнатенку с такой осторожностью, будто за дверью буйствует дикий зверь, только-только пойманный, насилу загнанный в угол и вовсе не намеренный сдаваться. Рю заходит будто бы к тигру в клетку, беспокойно озирается по сторонам, взгляд бегает по заваленному хламом заброшенную чердаку, скользит по пыльным картонным коробкам, прячется от яркого, прожигающего насквозь солнечного луча, что бьется сквозь плохо залепленное бумагой окошко. А потом вдруг Рю понимает, что никакого зверя в этой клетке не было. До этой самой секунды.       До этой самой секунды, когда они оба вошли внутрь. Дазай застывает у входа и словно растворяется в тени, мгновенно отходя в темноту. Не ищи поддержки, Акутагава-кун, справляйся сам. Дазай и так сделал все, что мог, заботливо разделывая для тебя человеческое тело. Дазаю пришлось вспомнить все самые изощренные пытки, о каких он только слышал, засучить рукава белой рубашки и, не заботясь о том, что непременно замарает бинты, приступить к делу.       Ну же, Рю-кун. Убьешь… для него?       Задачка-то несложная. Всего-то нужно убрать никому уже не нужного свидетеля, из которого и так уже выжали все соки, вытащили клещами всю-всю необходимую информацию — правда, вместе с несколькими коренными зубами. Дазай мог и умело выдергивать ногтевые пластины, аккуратно, быстро, будто проводит операцию, от исхода которой зависит все. Опытный ученик прославленного хирурга, отмеченный наградами. Самый любимый и самый талантливый.       «Сколько человек ты уже убил, используя способность?» — звучно раздаются в голове давние слова Дазая, вырванные из памяти. Что ж ты ломаешься, Рю? Посмотри уже своей жертве в глаза. Пусть и залиты они кровью так обильно, что не увидит твоя живая мишень, кто целится в самое сердце. В жирное мясистое сердце, которое все сжимается, движется, пульсирует. Полуживой комок, который нужно пронзить. Давай, Расемон! Будешь медлить — и твой хозяин провалит экзамен, утонув в собственной крови.       Рю, не мигая, смотрит в полупустые окровавленные глазницы. Зверь готовится к прыжку, разминая лапы. Еще пару секунд. За экзамен должен быть выцарапан размашистым почерком Дазая высший балл. На меньше Рю согласиться просто не может.        — Расемон.       Зверь застывает в воздухе. Красивая, практически идеальная атака. Завороженный Рю чуть было не забывает отдать последний приказ.       Расемон входит в обвисшее тело плавно, легко. Мертвец дергается совсем как живой. Черные лезвия режут все глубже и глубже, будто надеясь вырвать из продырявленной глотки еще один жалостливый хрип.       Липкая кровь врага приятно греет щеки.