Очень сладкие дела

      Эдик находит его на дальней курилке за павильоном. Тот будто специально ушёл туда, чтобы его не нашли, но, с другой стороны, будто на подсознательном уровне зная, что кому надо — тот найдёт. Он уже успел переодеть китель и вернуться в свою повседневную одежду — огромную безразмерную толстовку, в которой он выглядел, как подросток в одежде старшего брата, однако загнанное выражение всё ещё присутствовало на его лице. Пальцы нервно сжимают сигарету, а глаза неотрывно смотрят в пустоту. Естественно, когда Эдик подходит ближе, он его замечает, но ни одной мышцей своего тела не подаёт виду.              — Фим, — негромко зовёт Эдик. Он не знает, что ещё сказать — руки опускаются от безысходности, но он не хочет отпускать его просто так. Он вообще его отпускать не хочет, но в этом не признаётся даже мысленно сам себе.              Ефим бросает на него быстрый взгляд, но ничего не отвечает. Делает затяжку и выдыхает дым вверх. Эдик, наоборот, опускает взгляд в пол, тяжело вздыхает и нервно потирает усы. Хочется зажмуриться и стоять так на месте, просто рядом с Ефимом, и чувствовать его присутствие. А вот возвращаться обратно на съёмочную площадку не хочется абсолютно, ведь это будет означать, что всё будет по-новому, по-другому, не так, как раньше.              — Ну, давай уже, — колко бросает Ефим через плечо, — начинай читать мне морали о том, какой я плохой, неправильный, невоспитанный, жалкий, неблагодарный. Я прям слышу, как тебе хочется.              — Блять, дядь, — выдыхает Эдик и на мгновение действительно жмурится.              — Ничего страшного, я могу выдержать ещё немного грязи в свой адрес, — гнёт свою линию Ефим, всё ещё не глядя на Эдика. Тот внезапно поднимает голову и резко выпаливает:              — Та перестань уже, — он смотрит на Ефима в упор, ожидая ответный взгляд, но Ефим, наоборот, стушёвывается и пытается отвернуться. Тлеющая сигарета летит в урну, и парень суёт руки в карманы толстовки. Горбится как-то для него неестественно и опускает голову. Опять молчит.              — Ладно, я, переживу, но Юлька-то, — снова пытается до него достучаться Эдик. — Мог хотя бы «пока» сказать. Вы ж дружили.              — Да это бред, — бормочет Ефим, а затем неожиданно оборачивается и наконец-то смотрит в ответ. — Это просто проект, это шоу. Здесь всё не по-настоящему. Какая дружба, Эдик? Я сегодня вот уеду, а завтра никто и не вспомнит про меня тут. Все только порадуются, что конкурента очередного лишились. Я знаю, потому что сам такой. Так что ничего, проживут без моего «пока».              Он замолкает после своей неожиданной эмоциональной тирады и смотрит на Эдика, как упрямый ребёнок. Эдик же взгляд не отводит, не осуждает, но что-то в сердце от услышанного вздрагивает.              — Значит, «не по-настоящему»? — переспрашивает он, чем заметно смягчает пыл Ефима. Тот вздыхает и опять опускает взгляд, будто на ментальном уровне понимая, что имеет в виду Эдик.              — Это другое, — отвечает он тихо, но затем, сдаваясь, всё же добавляет. — Но и это тоже несерьёзно.              — Ты шутишь? — тут же, опешив, восклицает Канарян. В его взгляде всё ещё нет осуждения, но теперь там плещется едва заметная обида. — Мы ж об этом уже говорили. Не раз. О чём ты вообще?              Ефим вздрагивает, доставая руки из карманов и обнимая себя за плечи. На Эдика он не смотрит, но даже без этого тот может заметить, как блестят его глаза от сдерживаемых слёз.              — Ну, сколько мы знакомы? Полтора месяца? Два? Разве это серьёзно? Да и что такого было-то? Ну, тусили мы вместе, ну, за ручки подержались, пару раз поцеловались. Подумаешь. Вот я сейчас уеду и всё, это закончится. Может это и правда был просто «курортный роман»?              — Ты охуел, Ефим? — Эдик медленно ощущает, как его заполняет не свойственный ему обычно гнев и держать себя в руках становится сложно. Он подходит к парню на шаг ближе, сжимая кулаки, но Ефим не реагирует, даже не отходит. Будто ждёт и хочет получить удар, будто думает, что заслужил. — «Несерьёзно», считаешь? А что ты, блять, хотел? Чтоб я тебя на свидания водил? Или сразу под венец? Или, может, с родителями хочешь познакомиться?              — Я не о том, — пытается вставить Ефим, но Эдик не позволяет ему объясниться.              — Да мне поебать, веришь-нет? Ты думаешь, что я стал бы с тобой сосаться и за ручки держаться, если б всё несерьёзно было? Да ты вообще первый мужик, с которым я... К которому я... Да, блять, ты тупо первый, понимаешь?              Ефим поднимает взгляд и, глядя в глаза Эдика, понимает. Осознаёт свою глупость и беспомощность и жалость к самому себе тоже теперь испытывает с новой силой. Он оступился, сдался, опустил руки и по вине собственной глупости сейчас едет домой. А мог бы бороться, мог бы и дальше подниматься на балкон с Эдиком, делить с ним одну комнату на двоих, радоваться своим победам, радоваться его победам, радоваться их общим победам, просто жить этими эмоциями, а не паковать чемоданы и ехать домой. Дурак. Какой же дурак.              — Эдик, я... — начинает он, но запинается. Ком в горле не даёт ему продолжить, и Эдик считывает это по одному его виду. Он вздыхает и воровато осматривается по сторонам, чтобы выглядеть кого-то постороннего в окрестностях. Убедившись, что никто не смотрит, Эдик протягивает руку к Ефиму и тянет его на себя.              — Ну, всё, харе влагу тут разводить, — бормочет он, когда Ефим послушно сдаётся в его объятия. — Домой поедешь, отдохнёшь, а потом как начнёшь снова свои сладкие шедевры творить и всё будет хорошо.              — Я не хочу уезжать, — будто камень с души скидывая, произносит Ефим. Он цепляется пальцами за китель на спине Эдика, не желая его отпускать, а Эдик и сам бы вот так стоял, прижимая мелкого к себе и оберегая от всего того, что ожидает его за пределами проекта.              — Я знаю, — коротко отвечает он, а затем неожиданно даже для самого себя коротко чмокает Ефима в щёку. Парень шмыгает носом и прижимается к нему ещё ближе.              — Пообещай, что не забудешь меня сразу, — просит он, а затем всё же отстраняется и смотрит Эдику прямо в глаза. — Я знаю, что не забудешь, но я просто очень хочу услышать, как ты это скажешь.              — Дядь, ну, чё за хрень? — Эдик одёргивает руки и отходит на шаг. Опускает взгляд, и Ефим понимает, что ему удалось смутить самого Канаряна всего одной безобидной просьбой.              — Пожалуйста, — просит он снова, слабо улыбаясь и пытаясь вернуть себе своё естественное игривое поведение. Эдик тоже невольно давит улыбку и сдаётся.              — Ну, конечно, блять, не забуду, дядь, о чём ты вообще говоришь?              Ефим обнимает его снова, всего на пару мгновений, а затем отпускает, как раз в тот момент, когда к курилке направляется кто-то из съёмочной группы. Парень по инерции утирает глаза, хоть они уже совсем и не влажные, и вымученно улыбается.              — Я верю, что ты сможешь затащить этот проект, — говорит он, а затем разворачивается, чтобы уйти. За ним уже должен был приехать автобус. Он снова не прощается, не говорит «пока», но Эдику оно и не нужно. Он не хочет прощаться.              Перед тем, как покинуть курилку, Ефим всё же оборачивается.              — Можешь убедить там Юлю и Сашу, что я не совсем говнюк, ладно?              Он смеётся в своей типичной беззаботной манере, посылает Эдику воздушный поцелуй и уходит. Эдик надеется, что не из его жизни и не навсегда.