Очень сладкие дела

      Они заходят в свою комнату — скорее, устало заваливаются, — отрезая от себя все звуки из коридора. Где-то там Давид и Витя о чём-то переговариваются с Женей, Юля говорит по телефону и люди снуют туда-сюда. А у них тишина. Ни единого звука. Дверь закрывается наглухо, будто отделяя их от всего внешнего мира. Сквозь тишину лишь пытаются прорваться недосказанные слова, но оба не дают им свободу.              Эдик снимает верхнюю одежду, решительно прошагивая ко шкафу. Ему надо себя чем-то увлечь, чтобы ни о чём не нужно было думать, и смотреть на своего соседа тоже не нужно было. Ефим же замирает у порога с не до конца расстёгнутым пальто. Уставился куда-то в пустоту, покусывая губы. Мыслями он не здесь, а всё ещё там, на павильоне, который они покинули всего где-то час назад. Скомкано попрощались с Никитой, обменялись парой слов с оставшимися соперниками и поднялись в свой номер. Ефим видел это всё как в тумане, как в пьяной дымке. Лишь когда перед их уходом Юля подошла к нему, взяв под руку, и негромко сказала, что если ему нужно будет с кем-то поговорить, то она с радостью примет его у себя, Ефим будто бы обрёл чувство реальности. Метнув выразительный взгляд в сторону Канаряна, который стоял поодаль от всех, бездумно глядя в телефон, женщина удалилась, чтобы позвонить дочери, а Ефим пришёл в ужас, поймав осознание всего, что произошло.              До комнаты добирались молча. То же молчание окутывало их и сейчас, но не приятным тёплым одеялом, а рваным куском тряпья, вынуждая ёжиться и дрожать. Ефим испытывал это чувство и раньше, почти две недели уже, но сегодня подобный холод был неприятен до зубного скрежета. Эдик своих эмоций снова пытался не показывать, но с точностью до девяносто девяти процентов испытывал всё то же самое.              Ефим ощущает на себе пристальный взгляд нутром, поэтому смотрит на Эдика в ответ. И без того обветренные губы пересохли, и он бы хотел что-то сейчас сказать, но слова сделали бы только хуже. Взгляд тёмных глаз, такой далёкий и такой близкий одновременно, кажется осуждающим, но Ефиму хочется верить, что всего лишь только кажется. Эдик так и не произносит ни слова, отворачивается и с глубоким вздохом идёт к своей кровати, на ходу снимая колючий свитер и оставаясь в одной футболке. Момент упущен?              Понимая, что он, как дурак, стоит сейчас возле двери в пальто, Ефим вынуждает себя вернуться к жизни. Он раздевается, пытаясь не бросать взгляды в сторону, и аккуратно убирает свою одежду в шкаф. Когда наконец-то оборачивается, Эдик уже сидит на кровати и устало потирает веки. Выглядит он сейчас даже старше своего возраста, и Ефим отмечает это не в шутку, как в тот день, когда увидел Эдика с дикой щетиной и долго смеялся над тем, что «живёт в одной комнате с дедом», и не с сарказмом, как каждый раз, когда Эдик смотрел на него хмуро и недовольно. Он отмечает это с неким страхом, и это чувство такое неожиданное, что его хочется тут же удалить, отмести, забыть. Ефим делает шаг, уже открывая рот, чтобы наконец-то что-то сказать, когда Эдик снова смотрит на него. Заёбаный.              — Не надо, дядь, — почти сипит он — голос сел от долгих разговоров на съёмках и после них, а затем — долгого молчания. — Я знаю, шо ты сейчас будешь мне затирать.              — Не знаешь, — спокойно откликается Ефим, даже не узнавая свой голос. Подходит ближе как-то нерешительно и опускается на край его кровати, держа вынужденную дистанцию. Отношения между ними были напряжёнными уже какое-то время, так что даже такое расстояние — уже рекорд.              — Знаю, — отвечает Эдик упрямо. Отводит взгляд и нервно касается усов. Как всегда. Ефиму хочется взять его за руку, как раньше, переплести пальцы, рассмотреть будто бы уже забытые татуировки по новой или хотя бы получить в свой адрес улыбку. С подрагивающим в груди сердцем он заставляет себя сидеть неподвижно. — Будешь говорить о том, как рад, что мы оба остались на проекте и тыры-пыры. Я сейчас вообще не настроен на такой разговор.              — Эдик, — негромко прерывает его парень, будто бы одним упоминанием имени умоляя посмотреть на него снова. Но тот лишь качает головой, так что Ефим идёт на крайние меры. Тянет руку и хочет коснуться ею хотя бы плеча Эдика. Сейчас как никогда хочется быть рядом, быть ближе. Хочется забыть все обиды и все ссоры и просто, чёрт побери, быть вместе пока есть время. Кто его знает, что будет завтра? Кто его знает, что будет через неделю? А сейчас вот Эдик здесь, не пакует чемоданы и не едет домой. Сидит, пусть и злой, обиженный и такой непонятный, рядом. Это ведь замечательно, и это нужно ценить.              Эдик морщится и дёргается, пытаясь увернуться от прикосновения, но потом всё же замирает, позволяя ладони Ефима скользнуть на его затылок. Так они и сидят какое-то время: Эдик недовольно пялится в ковёр под ногами, а Ефим мягко поглаживает короткие волоски и любовно рассматривает его профиль.              — Я только сегодня осознал, что это всё реально может закончиться, — произносит Ефим спустя безумно долгие мгновения в тишине. Эдик, будто ждал этих слов, тяжело вздыхает и едва ощутимо качает головой: то ли не верит, что парень затронул-таки эту тему, то ли просто снова хочет оттолкнуть от себя его руку.              — Сам же говорил, что жизнь не заканчивается после проекта и всё такое, — бормочет он. Сидит неподвижно, пока пальцы Ефима продолжают поглаживать его голову. Боится признаться сам себе, что подобные прикосновения до ужасного приятны.              — Жизнь-то не заканчивается, — отвечает Ефим с ощутимой тоской в голосе, — но всё вот это закончится. Проект, съёмки и... Вот это.              Его рука замирает, делая очевидным смысл его последних слов, и Эдик наконец-то поднимает голову. Смотрит глаза в глаза, как когда-то раньше, ещё в самом начале. Смотрит долго, взгляд не прячет, и от этого на сердце почему-то сразу теплеет, будто лето наступило раньше. Ефим невольно улыбается уголками губ, успокаивающе и будто говоря таким образом «всё нормально», хоть это «всё» абсолютно далеко от нормы.              Эдик тянет его на себя в довольно непривычном для него эмоциональном порыве. Руки сжимаются на спине в подобии объятий, а голова устраивается на плече. И Ефим послушно льнёт к нему, как всегда — ему только дай знак. Он обвивает шею Эдика обеими руками, прижимается щекой к его плечу и вдыхает полной грудью. Такое забытое чувство уюта и нежности по-новой накрывает с головой. И плевать на подтекст объятий, плевать на сказанные раннее слова.              — Если меня всё-таки попрут... — начинает было Эдик, но Ефим на него шикает.              — Заткнись, — отвечает коротко. Эдик издаёт горький смешок прямо ему в ухо и пару раз хлопает его по спине.              — Не, дядь, это важно, — всё-таки продолжает. Отстраняет от себя Ефима и смотрит на него, как обеспокоенный родитель, дающий наставления ребёнку. — Если меня-таки попрут, то ты тут без меня будешь въёбывать, как проклятый, и выиграешь всем назло.              — А если попрут меня? – спрашивает Ефим с нескрываемой грустью в голосе. Эдик закатывает глаза на мгновение, а затем внезапно усмехается.              — А если попрут тебя, то я, бля, эту победу выгрызу, а потом приеду к тебе и буду хвастаться своим миллионом.              Ефим невольно прыскает со смеху, совершенно не представляя себе Эдика хвастающимся хоть чем-то. Он нервно хихикает, а затем качает головой.              — Я сегодня чуть с ума не сошёл, пока судьи объявляли вердикт, — произносит он тихо. — Я просто представить не мог...              — Ну, всё, хватит, — Эдик обрывает его довольно резко, но беззлобно. Треплет его по плечу, после чего перемещает ладонь выше, касаясь щеки. — Я тут, видишь? Не уйду, пока кто-то не сольёт Витю с Давидом.              Ефим улыбается ему искренне, так, как умеет только он, и Эдик не может не улыбнуться в ответ, пусть и сдержанно. Он переводит тему, чтобы случайно не сказать рвущихся наружу поспешных слов, и предлагает ложиться спать, так как день был долгий, а завтра снова съёмки. Ефим кивает, а затем смотрит на свою холодную кровать у стены, спать в которой не было абсолютно никакого желания. Переводит взгляд обратно на Эдика и, неожиданно для его характера, ломается, не решается.              — А можно?.. — не оканчивает фразу и лишь едва заметно тычет пальцем в кровать, на который они сидят. Эдик на мгновение приходит в ступор, не зная, что ответить, однако сдерживать себя больше не хочет.              Короткий кивок и такое ёмкое «можно».