Канатоходцы

      Море было непередаваемо мягким, будто растеряло всю свою соль, разбило её в ласковую пену и утащило на глубину. Ещё по-утреннему прохладное, оно дарило запредельный восторг, касаясь разгорячённой кожи как нежнейший из любовников. Вибрировало где-то внутри, в священном своём сердце. Манило, любило и звало. Обещало сверкающее яркими чешуйками счастье — вот-вот, уже скоро, только дождись. Только останься.       Море не хотело отпускать Катю в далёкую злую Москву, по которой ходят всякие Ждановы, Малиновские и Воропаевы. Зачем Москва, зачем Россия? Когда есть налипающий на мокрые ступни белый песок, и рядом улыбается мужчина в лёгких белых же брюках, и скользит не наглым, даже несмелым взглядом вдоль бретельки твоего купальника. Какая, право слово, может быть Москва?       Катя вздохнула, поправила шляпку и, смешно прищурившись, посмотрела на солнце сквозь новые очки — подарок Юлианы. Остаться бы здесь, где она родилась заново, где её научили быть красивой и уверенной. Остаться навсегда в этой фестивальной суете, праздничной, яркой и красивой, когда от усталости кружится голова, но всё равно хочется ещё и ещё, и работа интереснее отдыха, и за кулисами веселее, чем на сцене. Может, это и есть её мир, по-настоящему её? Не только цифры, ткани и фурнитура — люди, музыка и листочки со сценарием. Сейчас выходит Маша, а Ксюше нужно приколоть булавку, а Ольга Яковлевна забыла текст. Беги к осветителям, пусть поправят правые верхние, вызови звукаря, я не слышала себя в мониторе. Жаль, что в Москве у Виноградовой уже есть помощница. И этот красивый мир выплёвывает её точно так же, как и мир моды.       — Кать… Ты такая красивая, когда мечтаешь… — восхищённо шепнул Михаил, разрушая её мысли, и чуть коснулся обнажённым плечом её плеча.       Это было непривычно — интимно, доверительно, волшебно. Как будто Катя Пушкарёва и правда могла кому-то нравиться. Она смутилась, а Миша только улыбнулся и протянул очередной коктейль собственного приготовления.       — «Прощание с летом», — пояснил он невесело,  — я включу его в меню ресторана.       Они шли к гостинице настолько медленно, насколько вообще возможно. Нужно было расставаться: ему — прыгать в такси и мчаться в аэропорт, ей — паковать чемоданы и через несколько часов ехать туда же. Одному лететь на запад, другой — на восток. Прощаться друг с другом и со сказкой. И этого настолько не хотелось, что она позволила Михаилу целовать себя на пороге гостиничного номера, долго, нежно и настойчиво, и если бы не нужно было уезжать, наверное, поцелуем бы дело не закончилось. Но Миша был уже с чемоданом, и ждала машина, а самолёт ждать не будет точно.       — На следующей неделе… Как только прилечу… Катя…       — Тебе пора…       — Кать, я…       — Иди, опоздаешь… Миша… Ах… пусти…       В той самой злой и холодной Москве всякие Ждановы и Малиновские в это время обсуждали экс-президентский визит к Пушкарёвым.       — В морду дал? — изумился Малиновский и глаза у него стали совершенно дикие.       — А что, не заметно? — огрызнулся Андрей, поворачивая голову и демонстрируя свежеразбитую губу.       — Не веду учёт твоих синяков, дружище, прости. Слушай! А Зорькин — агрессивный тип, оказывается! Знаешь, как у служебных собак: злобность хорошая, злобность отличная… У него какая была?       — Выше ожидаемого, — буркнул Жданов, промакивая снова засочившуюся кровь.       — Впечатлён, Жданчик. То есть о принцессе нашей не сказали?       — Да они и слушать не стали. Всё, Ром, я реально пас. Папа прав, пусть разбирается прокуратура.       Малиновскому показалось, что он ослышался. Роман внимательно посмотрел в злые глаза бывшего президента и текущего друга, поглощавшего виноград с таким остервенением, будто он один во всём был виноват. Покрутил носом, подождал реплику, посмотрел ещё раз.       — Я сейчас не понял, — протянул бывший вице-президент, — ты что, реально отдашь свою ненаглядную в когтистые лапы правосудия? А как же песни о вечной любви, внешность не имеет значения, вот это вот всё пошленькое и миленькое из бульварных романчиков? Что ты зыркаешь на меня, Жданов? Ты вообще не понимаешь, что ей срок светит? Если докажут. Это рейдерство практически, ещё и по сговору. А докажут обратное — то проблемы будут у тебя, потому что подставная фирма это всё ещё не законно.       Андрей молчал, тяжело глядя на Романа. Сжал в ладони виноградинку, и сок испачкал костюм, но Жданов не обратил внимания. Малиновский хмыкнул и сел на стол рядом с другом.       — Тебе совсем мозги отбили, да? — спросил он сочувственно. — Или ты думал, что прокуратура погрозит Екатерине Валерьевне пальчиком и велит вернуть тебе Zimaletto и душевный покой? Андрюша, ты очень наивный, правда.       Жданов медленно выдохнул, отряхнул руку, тихо чертыхнувшись, спрыгнул со стола и подошёл к окну под жалостливым взглядом Малиновского.       — Уйди, Ром. Просто уйди.       — Щас. Чтобы ты опять подрался? С меня Маргарита Рудольфовна шкуру спустит.       — В общем, Кать, это ещё не самое страшное, — замогильным голосом сообщил Зорькин, и Катерина зажмурилась, вцепившись в трубку гостиничного телефона. — Родители пошумят да и забудут… Когда-нибудь. Они, конечно, не поверили твоему Жданову, что ты хотела компанию украсть, хотя дядь Валере это не мешает митинговать на всю квартиру, аж сюда слышно…       — Короче, Коля, — резко оборвала нервный поток слов Пушкарёва. В глазах закипали злые слёзы. Показалось на секунду, что она снова вернулась в тот страшный день, когда открыла розовый пакет с надписью «Спасти рядового Жданова». Только теперь глубина подлости этого рядового её не удивила.       А Колька, между тем, мямлил в трубке:       — Ну… В общем… Кать, ты только это, не сильно сейчас волнуйся. Хуже то, что в эту версию, похоже, верит старший Жданов. В общем, это… Со слов твоего Андрея, Пал Олегыч собирается писать на тебя заявление в прокуратуру. Я позвонил на ресепшн Тропинкиной этой. Она говорит — правда, девочки подслушали, во-о-от, — выдал Николай и испуганно замолчал, почесывая вихрастую голову. Катя закусила губу, втянула воздух ртом и выдохнула. Возьми себя в руки, Пушкарёва, иначе тебя по асфальту размажут. Снова.       — Я всё поняла. Проследи, чтобы папе хуже не стало, если что — не слушай его, вези в больницу. Хорошо? Я потом перезвоню, надо идти, — бесцветно закончила она и нажала отбой.       Тяжёлый телефон упал на кровать гостиничного номера. Кровь зашумела в ушах, горячей волной ударила в виски и мелко застучала острыми молоточками. Катя закрыла глаза в попытках остановить накатывающее головокружение. Как подло, как низко… Впрочем, чего ещё можно было ожидать от Андрея Жданова! Стеклянный образ рыцаря без страха и упрека разбился на цветастые осколки чертовски давно. Она изрезала душу об острые края и истекла кровью на полу его кабинета, обнимая ненавистную правду на трёх листах почерком Малиновского. Жданов был очередным подонком, на которых так щедра её грустная жизнь, и с упорством это доказывал снова и снова.       Катя очень медленно открыла дверку шкафа и выволокла новенький красненький чемодан. Бросила на кровать, попав по телефону. Откинула крышку и уставилась в черную обивку невидящим взглядом.       Старшего Жданова она даже понимала. Он ей в любви не клялся, не сминал в притворной страсти воротник старенького пальто и не раздевал её в полутьме, пропахшей выдержанным виски. Он, Павел Олегович, не просил Катю Пушкарёву создавать подставную фирму и писать липовые отчёты в обмен на пошленькие открыточки. Он, в общем-то, был в своём праве.       А вот его жалкий, но, надо признать, фантастически талантливый в плане лицедейства сын превзошел самого себя. Только он и его верная болонка Малиновский могли так окрасить перед всеми Катины поступки. Сказать, что она хотела украсть фирму, убедить в этом всех! Свалить свой просчёт на некрасивую влюблённую дурочку. И теперь ещё и написать на неё заявление в прокуратуру. Для убедительности.       Катя захлопнула пустой чемодан. Подонок. Какой же ты циничный подонок, Жданов! Только такая дура как Катя могла тебя любить. Или как Кира, но у нее на тебя иммунитет. Ничего, ничего. Прокуратура, говорите? Ну что же, ей теперь терять нечего. В консервный завод! Она превратит ваш проклятый модный дом в консервный завод, и первой партией пойдёт тушёнка. Сказать, из кого?       Окрылённая злостью и обидой, Катя принялась бросать на чемодан вещи, совершенно забыв, что он закрыт. Через минуту страдалец был погребён под курганом тряпок, а на вершине новообразовавшегося захоронения мемориальным камнем красовался её старый ботинок. Она ударом сбросила его прочь, будто он был в чём-то виноват, схватила трубку и набрала номер президентского кабинета Zimaletto, молясь, чтобы Клочковой не было на месте, потому что услышать ещё и её сегодня было бы слишком.       Её молитвы были услышаны — трубку взял Жданов.       — Слушаю.       — Слушаешь? — зашипела змеёй Катерина. — Отлично. Слушай внимательно, Жданов. Ни слова не пропусти. Я уничтожу тебя. Тебя и твою фирму. По кирпичам разнесу.       — Катя?.. — услышала она растерянное. — Катенька, Катюша…       — Ненавижу тебя, — выплюнула она и бросила трубку на рычаг.        — Таааак, — протянула за её спиной Юлиана, — чемодан, я смотрю, практически собран…       — Я его ненавижу-у-у, — взвыла Катя, сидя на кровати над кучей своего тряпья.       — Чемодан?       — Жданова-а-а…       Виноградова подхватила подол белого платья, забралась на кровать рядом с ревущей Катериной, обняла вздрагивающую помощницу.       — Так и не скажешь, что такого страшного между вами произошло?       Катя замотала головой, Юлиана понимающе кивнула. В принципе, что не понятного-то? Андрюша решил поиграть с очередной девочкой, а после выбросил из своей жизни. Как всегда. Выбор девочки был, конечно, неожиданным, но кто его знает, этого Жданова. Юлиана прижала Катерину покрепче, погладила по русым волосам.       — Катя-Катя…       Она ещё долго утешала, и объясняла что-то очень правильное о прощении, о том, что в Москву должна вернуться совсем другая Катя. И уговаривала сбежать на пляж, пока есть время — отпустить обиду в синее египетское небо. А Катя плакала. Плавилась в своей ненависти и мечтала уничтожить Жданова — за подлость, за низость, за то, что его глазам и словам так хотелось верить, а больше всего за то, что она всё ещё его любила.        Наконец, она успокоилась. Ненависть нахлынула и ушла, осталась пустота и тлеющее пожарище там, где четверть часа назад была её душа. Юлиана права. Нужно было вернуться другим человеком, потому что прежняя Катерина не выиграет в этой войне. День, когда она развяжется с Zimaletto и забудет о Жданове, будет лучшим днём в её жизни, и ничто, никогда не сможет переплюнуть это облегчение. Все равно, что победить рак.       Катя встала, нелепо вытерла нос ладонью. Собралась — как учил папа. Выровнялась, как учила Юлиана. Плевать на всех. Андрей Жданов — кто это? Кира Воропаева? Не слышала. У неё другая, новая жизнь. Красивая, успешная и спокойная. И, возможно, в этой жизни будет Михаил Борщов. Наверняка будет! Уже через неделю.       Два месяца назад Жданов и Малиновский столкнули её с обрыва, и она с холодеющим сердцем, забывая кричать от забивающего дух страха, летела в бесконечную пропасть. Две недели назад её поймали у самой земли. Удержали сильными ласковыми руками. Михаил. Он удержит, он вытащит.       Она ещё не любила Мишу. Не отпустила дьявола Жданова, но Борщов уже занял мысли. Тронул чувства. Выбросить из жизни Zimaletto, перереветь — и она обязательно влюбится. Нарочно, на зло всем! Она ведь не хуже других! Особенно теперь. Раньше, чтобы доказать, что ты человек, нужно было хорошо учиться и великолепно работать. Выгрызать место под солнцем для некрасивой, неуверенной, нелепой. Теперь всё проще. Теперь бывает достаточно просто улыбнуться.       Да, её можно полюбить — похорошевшую, нашедшую где-то внутри хвалёную пушкарёвскую уверенность. И она может полюбить, если захочет, и никто не скажет больше, что обеспеченный красавец ей не пара!       — Я буду готова через пять минут. Когда трансфер в аэропорт? — спросила Катя, гордо подняв голову.       — Через полчаса. Я буду ждать тебя внизу, — грустно улыбнулась Юлиана и вышла.