Полевые цветы

***

Надев солнцезащитные очки, я подумал, как он смотрит на то, на что смотрю я? У нас ведь разные представления о жизни. Это было бы зашкварно увидеть мир его глазами. Но я заметил, как каждый раз Ландерс становится другим рядом со мной. И вообще он со всеми людьми разный. Некоторые вещи в жизни должны оставаться такие, как есть. Вот поставить бы их в застекленную витрину и пусть там стоят! Так нельзя, я знаю, но именно это и плохо. Словом, вот о чем я думал, когда ехал за своим пиздаболом. Голос у него такой скрипучий-скрипучий, а как распустит язык не остановишь. Все разговаривает и разговаривает, и самое страшное то, что не говорит ничего путного. Вот и недавно сморозил, что он прям таки мастер по езде на велосипеде без рук. Мол, я и так могу и так. Я, конечно, посмеялся, что даже медведя можно научить кататься, но Пауль так настаивал, что мы решили поспорить. А тут ещё и появилось предложения Тилля съездить к дому его старого знакомого. «Надо же когда-то и отдыхать», — заявил он. И это сыграло мне на руку. Буквально, прижав к стене Ландерса, я сказал, что мы едем и точка. Пусть демонстрирует свои умения. А то, только и умеет, что подъебывать меня. Наконец я припарковался возле его дома и набрал смс, чтобы эта принцесса выходила. Минут через пять он появился на улице со спортивной сумкой в руках и махнул мне в знак приветствия Выглядел он — шик. Честное слово. Белый джемпер, свободные шорты карго с накладными карманами цвета хаки и такая черненькая шапочка. Пауль всё время надевал что-то на голову, но эта шапочка ему особо шла. Такой весь брутальный милитари стиль. Умора, но когда я увидел его, мне захотелось жениться на нём. Конченый какой-то. Пауль мне очень нравился, но это не значило, что я терял голову и был влюблен в него по уши, но я вдруг почувствовал, что хочу жениться! Ей-богу, я конченый. Ничего не скажешь. — Рихард! — воскликнул он. — Пойдём поможешь мне велик вкинуть, — Ландерс всегда разговаривал очень громко, даже неудобно было с ним среди людей. Так и хотелось ему сказать «парень, ты что глухой?!» Я опустил стекло с пассажирской стороны, пока он вкидывал свои вещи на заднее сиденье. — Какой ещё велик? Тилль же говорил там есть… — Ну, говорил и говорил. А это вчера купленный, спортивный, со скоростями, навороченный. Короче, охуенный! Давай, пойдем, — хлопнул он дверцей. — Абсолютно гениально, Ландерс! — крикнул я. — И куда же я должен его впихнуть? — Впихивать будешь… — он заулыбался и остановился на половине фразе. — Кмх… — Бабам? — улыбаюсь я. — Это ты хотел сказать? — ошибаешься, маленький чертенок, мы оба знаем кто кому и что будет впихивать. Правда, мы ещё не… Ой, ладно, вам это знать не обязательно! Тем не менее я высаживаюсь из машины и иду за ним. Ох и эта его походочка! Интересно это правда, что, если долго кататься на велике, то походка меняется? Шнайдер рассказывал, что знал одного чувака, который участвовал в этих знаменитых гонках Тур де Франс и ему, вроде натирало седло, и вот, когда он встал с велосипеда, то выглядел, как заезженная шлюха. — Стоп, Пауль, — я замедлился. — Ты же вчера у меня деньги занимал. — Ага, — усмехается. — Верну через недельку. Просто всё на карточке, а мне срочно нужна была наличка. — Наличка? — приподнимаю я брови. — Дай угадаю. На вот это дерьмо? — смотрю на, по его словах, «охуенный», велик. — Ну, чего ты начинаешь, а? Он правда классный, даже твою задницу выдержит. — Ох, блять, — вздыхаю я и закатываю глаза. Умник. Дилан Моран* отдыхает.

***

По дороге в деревню мы немного целовались. Я сначала выделывался- мол, ну, куда я за рулем. То, се, но он быстро запудрил мне мозги, и я сдался. Дважды я резко тормозил, и Ландерс сползал с сиденья, ударяясь об какую-то хреновину. На третий раз, понял и, ехидно улыбаясь, начал свистеть. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь свистел так, как этот сукин сын. Настраивает, бывало, гитару или меняет струны — он очень любил это дело, и как начнет. Порой мог даже насвистеть что-то из классической музыки, вроде Бетховена, Баха, Вивальди, а меня это просто в бешенство вводило. Перекривляет, сученыш. Мол, я песню Engel насвистываю каждый раз. Но в основном Пауль свистел Judas Priest. Как возьмет что-нибудь и насвистывает так легко, так хорошо, пока развешивает в шкафу свое тряпье, — просто конец света. Я, конечно, никогда ему не говорил, что он, по моему мнению, классно свистит и, что я для виду злюсь. Ведь не скажешь ему так ни с того ни с сего: «Слушай, солнце, мне так нравится, как ты свистишь!». По-моему, странно.  — Обещай, что подстрижешься. Вот такие «ежики» уже выходят из моды. А у тебя красивенькие волосы, поэтому не позорь их. Ага. Задница у меня красивенькая, а не волосы. Вы никогда не увидите столько дурачества, шуточек и ухмылок от другого человека, кроме Ландерса. Каждое свое предложение он так выговаривает, что аж дым из ушей идет, да еще и трындит громко — мол, пусть все слышат, какое я разумное! Оставив за собой неравномерно застроенную длинную улицу, я свернул влево, переехал через полотно железной дороги, потом через мост, и начал нервничать, потому что ебаный навигатор начал выделываться и мы ехали чисто наугад. Затем Пауль позвонил Тиллю и тот уже кое как объяснил дорогу. Мы поднимались в гору по отлогому шоссе, навстречу лесистым склонам. Там, на поросшей травой площадке, немного выше, стояло здание, обращенное фасадом на юго-запад, с милым балкончиком. По левую сторону разбегались тропинки, терявшиеся в плотной черноте хвойных лесов. Говоря по правде, я не нахожу все это уж таким потрясающим. Ну, луг, ну трава, ну лесок, дальше, наверное, небольшое озеро. Эти пейзажи мне быстро надоедают. И вам, я думаю, тоже.

***

— У меня гениальная идея! — всегда у Тилля эти «гениальные» идеи! То давай резиновый хуй Шнаю дадим, то Флаке на сцене поимеем, ага. Знаю я их. — Вы, надолго с Ландерсом? Когда вернетесь? — Да не знаю. Не скоро, наверное, — я никогда еще не отвечал так искренне. — А что?  — Пойдем к озеру, пока не стемнело, а? Рыбы наловим, ухи забабахаем… — вот такие идеи у него каждый раз. Я даже пропустил мимо ушей, что он там дальше говорил. — Ну, так что? Завтра бы с утра и покатались. А сейчас, пока не поздно. Я наклонился, сорвал травинку и начал пальцами разделять ее на тоненькие полоски, обдумывая. — Хэй, Рих! — крикнул Пауль, усаживаясь жопочкой на свой велик. — Поехали? Я заулыбался. Так вот почему ему так печет прокатнуться. Хочется покрасоваться в тех коротеньких шортах, что еле-еле зад прикрывают! Ещё и переоделся, чертенок! — Сейчас иду, — воскликнул я, усмехаясь. — Жду! Я взглянул на охуевшее лицо Тилля. — Такие шорты носят только… — он нахмурил брови, уже сам откровенно разглядывая укоризненную вещь. — Только кто? — А? — обернулся он. — Никто, — улыбается. — Кроме Ландерса. Я так понимаю вы не пейзажи будете разглядывать? — Именно их и будем, — сглатываю, — разглядывать. Поехали мы херовенькой тропинкой к лесу, там, судя по информации, должна была быть где-то ровная асфальтная дорога, где Ландерс и проявил бы свой талант. А может он и не для этого меня позвал? Я взял велик из гаража знакомого Линдеманна и заверил его, что ничего с этой долбаной железякой не случится. Я всё равно был занят другим. Ну, вы б видели эти серенькие шорты, в которых задом только и крутить. Они ему чертовски подходили. Что правда, то правда. Не думайте, что Пауль этого не понимал. Он только и делал, что выезжал вперед, чтобы я видел, какой у него шикарный попунчик. А он действительно был шикарным. Тут уж ничего не скажешь. — Мм, а воздух тут превосходный! Скажи? — отозвался Ландерс. Я с любопытством глубоко вдохнул в себя чуждый воздух. Он был свеж — и только. В нем не хватало ароматов, содержания, влаги, он легко входил в легкие и ничего не говорил душе. — Воздух, как воздух, — другое дело твой бампер. Господи, отвлекись, Круспе! Я шлепнул себя по щеке, чтобы прогнать эти мысли. — Здесь по-моему достаточно ровная дорога. Что думаешь? Начнешь демонстрацию? Он чуть улыбнулся. — Как странно ты говоришь. — Разве я говорю странно? — спросил я с некоторой тревогой. — Что в моих словах странного? Ты сам предложил этот спор. — Да ничего, — пожал он плечами. — Это так минутное впечатление о поездке. Это намек на то, что я скучный? — Ничего не понимаю. Что не так? — спрашиваю. — Ты так перескакиваешь с одного на…  — Знаешь, что я тебе скажу? — отвечает он. — Может, только из-за тебя я купил велик, поехал сюда, и вообще надел эти шорты. Да, да, да, — усмехается, — я же вижу, что тебе нравится. Если бы не ты, я, наверное, был бы уже где-то в черта на рогах! Где-то в джунглях или в самого черта в зубах! Ты, по сути, единственный человек, ради которого я здесь. Мне сразу стало как-то не по себе. Ландерс такое не часто говорит, поэтому я поднял глаза в небо и кивнул, словно у меня такое же мнение о нём. Но по его лицу сразу было видно, что он хочет сменить этот идиотский разговор. — Ладно, — выдыхает, — смотри. На сколько мы там спорили? Тридцать секунд хватит? — Для этой дороги, да. Но, может быть, доедим уже к асфальту — Нахер, этот асфальт. У меня ноги уже отваливаются, — решительно заявил он. — Считай! Ландерс вырвался вперёд, полностью отпустив руль. Я начал считать себе в голове, прилично охуевая от того, что у него здорово получалось. Даже какие-то там ямки он умело объезжал, управляя лишь ногами. И не страшно ему? «Четырнадцать», — мысленно считал я, — пятнадцать». — Сколько? — Шестнадцать, семнадцать… восемнадцать! Вдруг Паулем овладел смех, бурный, неудержимый смех; этот смех так потряс его грудную клетку, что он чуть не навернулся. Но каким-то образом удержался, когда его повело в левую сторону. — Блять! — крикнул он, хватаясь за руль, но было уже поздно. Пауль прямо на моих глазах полетел с велосипедом в другую сторону. Всё случилось в одну секунду, я даже не понял, что произошло. Он упал у подножия мощной сосны, а возле него рассыпался комок пыли, который тянулся как облако или белый туман между деревьями. — Твою ж мать! — воскликнул я и спрыгнул со своего велика, навзничь бросая его. — Пауль, ты живой? Его кожа на лице натянулась, губы скривились в болезненной гримасе, нос заострился, а под глазами легли свинцовые тени, как у покойника. Он посмотрел на меня. — Живее всех живых, — криво улыбнулся он, поднимаясь. — Чёрт, — на ладонях были пятна крови и содранная кожа, как будто по ним наждачной бумагой прошлись. Я помог ему вылезти из-под велосипеда. — Пизда шортам, — он сел, расправил ноги и я увидел под ним небольшую лужу крови. Колени были в худшем состоянии. Я опустился рядом с Паулем, чтобы в поле моего зрения оставалось только его лицо. Мои руки дернулись вверх к бегунку на легкой куртке, онемевшие, гудящие, пока кровь растекалась по его ногам. — Что ты делаешь? — изумленно спросил Ландерс. — Оказываю, блять, первую помощь, — воскликнул я, снимая с себя футболку. Я видел, как его губы сложились в моё имя, но я не услышал его. У меня начали бешено трястись руки. Я прижал клубок футболки к ране на правом колене, потому что именно так нужно поступать в подобных случаях? Пауль скорчился и шикнул от боли. — Да всё нормально, Рих. Не стоило. Он приложил ладонь ко лбу. И когда та стала влажной от крови, испугался. — Чёрт, — усмехнулся Ландерс. — Пару ссадин, а течет, как из бабы во время месячных. — Не надо было выебываться, — прошептал я, замечая, как на серой футболке появляются тёмные пятна. — Там просто был камешек. Я не заметил. Его лицо заставит меня сконцентрироваться, даже если мой пульс будет неровным, а сердце собьется с ритма. Ну, довыделывался.  — Неважно, камешек или не камешек… Нехуй без рук ездить, понял? Для чего их тебе Господь-бог дал? — Ты сам потащил меня сюда, — улыбнулся он. — И согласился на спор. Так что часть вины за мои изуродованные конечности лежит на твоих плечах. — Я потащил тебя, потому что ты пиздишь многовато. А за свои слова нужно отвечать. И вообще… — я протянул левую руку и прикоснулся к его лицу, — не я зачинщик этого спора. Его кожа была совсем гладкая, как у младенца, теплая на ощупь. Моя ладонь обняла его щеку, а его ресницы гладили мой большой палец.

***