Каштановые свечи

Наверное, единственное в демонической природе, к чему Неро никогда не сможет привыкнуть и что каждый раз будет выбивать почву у него из-под ног, — это запахи. Сладкие, вязкие, налипающие на грудную клетку изнутри, методично вымывающие из рассудка все человеческое, что еще каким-то образом задержалось в пышущем жаром теле молодого, голодного инкуба. Он помнит — хоть и старается не вспоминать, — как почувствовал их впервые. Той весной ему, кажется, едва исполнилось десять, а у высоких литых ворот приюта громадными пушистыми гроздьями цвели каштаны. Девчонки, тайком сбежавшие из своей спальни перед самым рассветом, сначала очень громко и назойливо шлепали босыми пятками по коридору, а потом взяли штурмом комнату мальчиков, оккупировав высокие окна, выходящие тяжелыми створками на темные кроны деревьев. Они шептались о чем-то своем, девчачьем, и посмеивались над сонными, ничего не соображающими мальчишками, ожидая, что скоро те начнут умолять их поделиться величайшими секретами, из-за которых половина приюта ютилась на хлипких деревянных подоконниках в ожидании первых каштановых цветков, раскрывающихся навстречу солнцу. Пахло прохладой. И еще какой-то странной горечью от случайно обломанных веток, до этого стучащих в стекло и пугающих ребят по ночам. Неро только потом понял, что так пахли не ветки, а сами бутоны. Белоснежные и махровые, щекотно утыкающиеся в губы, если свеситься к ним с подоконника. Сладость, ударившая в голову сразу, как только Неро выпрямился и отступил обратно в душное помещение, борясь с танцующими в глазах искрами, принадлежала не каштанам. Ему хватило ума удивиться этому вслух ровно в тот момент, когда их шумящую и галдящую компанию поймала на горячем напуганная воспитательница, разглядевшая в наивном ребенке крепнущего дьявола. Разумеется, Неро вывезли из приюта еще до обеда. Серьезные мужчины посадили его в салон автомобиля, пропахшего нагретым пластиком, всунули в руки пакет яблочного сока без трубочки и еще очень долго беседовали о чем-то со строгой дамой, брезгливо поглядывающей на своего бывшего воспитанника через поднятое стекло, не пропускающее лишние звуки. Тогда Неро знал о демонах только из страшилок, существовавших исключительно ради того, чтобы приютские дети не бродили по этажам ночью или не спускались в подвал. А охотников он и вовсе считал образцом подражания наравне с героями из цветастых комиксов или даже пожарными. К тому, что на деле те окажутся обыкновенными уставшими взрослыми, Неро был совершенно не готов. Но это детское разочарование всегда казалось ему пустышкой на фоне дальнейшего существования в роли кровожадного монстра, измеряющего ценность человеческих чувств только по степени их питательности. Какой идиот однажды внушил людям эту нелепицу? Неро не знает и, если честно, не горит желанием переубеждать каждого придурка, случайно узнавшего, кем является его новый знакомый, и резко расхотевшего с ним пить. Ему хватает двух закадычных друзей, чтобы не выть в подушку от несправедливости мира. Слишком часто. Просто иногда случаются дни, когда болезненные — когда-то самые лучшие — воспоминания пробуждаются из-за какой-нибудь мелочи и гудят в висках, как осы в потревоженном гнезде. Как ни отмахивайся — все равно вернутся терзать излюбленное лакомство. Но впервые они возвращаются таким образом. Неро сидит на высоком стуле в полумраке бара в окружении двух болтливых полукровок — своих обожаемых, выбешивающих его друзей, — упрямо подгибает подрагивающие ноги и старается не дышать. Чаще, чем нужно для поддержания своей паршивой жизни. Но в легкие с каждым жалким, судорожным вздохом все равно пробирается липкий дурман, смыкающий обманчиво ласковые объятья под дергающимся кадыком. Пахнет горечью. Тонкой, тяжелой, мягко тыкающейся в нос белыми бутонами, щекочущими нёбо. Неро сглатывает собирающуюся во рту слюну и против воли гулко урчит, сильнее сжимая запотевшее стекло бокала. Пахнет просто потрясающе. И потрясающе знакомо. Друзья шутливо спорят о чем-то несущественном и не замечают его состояния, а демон просто не может пересилить себя, чтобы встать и уйти или встать и разыскать источник такого знакомого — какого черта, — такого болезненно-сладкого — какого, блять, черта? — запаха. Чтобы — он даже не представляет, он впервые не знает, что хочет сделать, что будет делать — врезать ему, слизать с губ вязкую цветочную гадость, спросить, почему так горько, рухнуть на колени и пробраться под кожу, чтобы выпросить больше, выпустить когти, пошло высунуть язык, показать зубы. Остаться на месте и перестать волочиться на поводу у какого-то там демонического голода, наверное, просто подкидывающего ему совершенно иррациональные поводы сорваться. Хорошо, что Неро находит, на что отвлечься. Плохо, что сдержанность редко приносит пользу молодым и буйным инкубам. — Хей, я не хочу, чтобы вы встречались! — уже разморенная Нико откидывается спиной на барную стойку и скрещивает ноги, устраивая на колене хрупкий бокал с вишневой водкой. — Я как-то выношу жалобы Неро на личную жизнь, но если вы начнете жаловаться еще и друг на друга..! — Детка, кому придет в голову жаловаться на меня? — Сворм шипит притворно возмущенно, но его губы предательски разъезжаются в улыбке, демонстрирующей мелькающий между острыми клыками раздвоенный язык. Неро невольно засматривается, но быстро приходит в себя и осоловело фыркает, прикладываясь к своему стакану. Он любит этих придурков — своих потрясающих друзей, — но подобными шутками они перегибают палку. Самую малость. Наверное, нет ничего плохого в невинном дружеском флирте. Даже, возможно, в дружеском сексе. Ему, как инкубу-полукровке, это должно быть известно, но… — Нико, мы не будем встречаться, — но Неро так голоден /и так, должно быть, неумело скрывает это/, что стоит в шаге от того, чтобы поверить, согласиться и обжечься, разрушив прекрасные отношения, не основанные на том, кем они трое являются. — В этом нет никакого смысла. — Ты разбиваешь мне сердце своей прагматичностью! — Сворм сдается и срывается на тихий шелестящий смех. — Нико, ты слышала? «Никакого смысла!» Теперь моя жизнь тоже лишена смысла. Какая жалость! — Ты мне жалуешься? — уточняет Нико, предвкушая расправу. — Не могу поверить. Ты уже начал! Неро снова сглатывает, позволяя себе еще парочку удушающих вздохов, и отворачивается. Диалог друзей теперь тонет в затуманенном разуме, выплывая на поверхность лишь искристыми смешками и смазанными движениями мелькающих над стойкой ладоней. Неро чувствует голод. Ослепляющий, обезоруживающий, сносящий ко всем чертям человеческую сторону его личности. Но он чувствует его уже очень и очень давно. И последние три месяца, в которые он на полном серьезе сотрудничает с охотниками из бюро и строит из себя хорошего мальчика, ничего не решают. Правда, полноценным сотрудничеством это называть по крайней мере глупо, потому что Неро просто замаливает собственные грешки, расправляясь с такими существами, о которых даже рядовые охотники не желают пачкать свои начищенные до блеска пистолеты. Это вдвойне обидно, потому что склизкая субстанция, текущая в тугих черных жилах вместо крови, плохо смывается с кожи и надолго застревает в носу, напрочь отбивая все хорошее, приносимое демоническим обонянием… А еще потому, что Неро еще ни разу в жизни не натворил чего-то действительно паршивого. Просто какая-то дама — считающая себя самой умной — до конца не верила, что от демонов на утро голова болит намного сильнее, чем от шампанского с водкой, и после ночи, проведенной в заботливых руках Неро, побежала жаловаться в бюро, что ее незаконно соблазнили, наслали морок, а потом вообще воспользовались. Классическая, в общем-то, ситуация. Только последствия почти стерли молодого разозленного инкуба из переписи проживающих в городе полукровок. Неро до сих пор не знает — Кредо заступился за него, потому что искренне поверил приведенным аргументам, или потому что захотел скинуть на кого-нибудь часть своей работы. Не знает, но и не жалуется. Тяжелый револьвер, оттягивающий пояс джинсов уже третий, черт побери, месяц, служит немым напоминанием, что — вне зависимости от повода и мотивации — в него, Неро, кто-то — не герой комиксов, но все же! — поверил. Кто-то дал ему отлаженное, бронебойное оружие, ознакомил с криминальными сводками и сказал — «мне нужна твоя помощь, ты должен справиться». Из Неро получился неплохой помощник! Гончая с ощеренной пастью и шипованным ошейником. На длинной, безрассудно длинной цепи. Никто не подкидывает этой гончей кости. Не говорит Неро, что он хорошо справляется, что он действительно кому-то помогает, защищает людей, уничтожая «себе подобных». Но Неро слишком успешно внушает себе, что ему вовсе не требуются пустые слова, чтобы знать — все происходит именно так. Разве что иногда, когда в груди из-за паскудного запаха или по какой-нибудь иной незначительной причине просыпается что-то более опустошающее, чем привычный демонический голод… …Кто-то толкает его в плечо, пробираясь к увлекшемуся болтовней Сворму, все еще работающему в этом баре и, следовательно, обязанному хоть иногда выполнять заказы. И Неро отключается. — Парень, не обижайся, но не только твои друзья хотят надраться. — Брось, ты ведь тоже мой друг, — голос Сворма с трудом возвращает Неро в реальный мир, в котором источником терзающего его запаха оказывается взрослый мужчина, без проблем перегибающийся через далеко не маленького паренька к стойке. Неро боится даже поднять голову, чтобы посмотреть на него и… обжечься, наверное. Потому что мурашки мгновенно разносятся от холки, которую тот невольно опаляет горячим дыханием, до самого копчика. — Тогда налей мне виски. Для начала. Ты знаешь, куда нести. Нико, до этого воодушевленно спорящая со Свормом и не замечающая своего друга, замирает, вглядываясь в его зрачки, черным нефтяным пятном растекающиеся по тонкой радужке. Стремительно и бесповоротно. Сворм так удачно уходит разбираться с заказами, а девушка широко ухмыляется, не отказывая себе в удовольствии оценить такого любопытного мужчину со спины. С его широкими плечами, очерченными бицепсами и крепкой шеей, плавно перетекающей в гибкий позвоночник, только подчеркнутый облегающей футболкой. — А он горячий, — подруга не понимает первопричину нестабильного состояния Неро, но действительно взвешивает слова, прежде чем пихает его локтем и задирает подбородок, будто тоже смакуя тусклую сладость, неохотно растекающуюся по корню ее языка и одновременно заполняющую каждую клеточку трепещущего тела инкуба. — И, кажется, не против сегодня уйти домой в чьей-нибудь компании. Хочешь подкатить? Хотя бы попробовать? Кажется, Сворм его знает. Значит, он постоянный посетитель. Значит, к демонам относится неплохо. Может, даже не сломает тебе нос. По крайней мере, сразу. И ты, наконец-то… — Нико, пожалуйста, — Неро жалеет, что не может провалиться через стеклянную кромку бокала и утонуть между колотым льдом, чтобы остыть. — И я не подкатываю к мужчинам. Он даже не оборачивается, заранее капитулируя из этой битвы. Дело ведь совсем не в том, что ему для поддержания жизни требуется вот прям сейчас под кого-нибудь лечь или затолкать этого кого-нибудь в туалетную кабинку. Наоборот. Неро поджимает губы и жмурит глаза, надеясь, что это поможет выкинуть из головы воспоминания, копошащиеся в висках растревоженным жужжащим роем. Вот прям сейчас ему не хочется ни с кем спать. Хочется засунуть голову под прохладную подушку и, удостоверившись, что никто не видит, сбросить нервное напряжение нестандартным для демона, одержимого похотью, образом. Разрыдаться. Да. Что бы там ни говорили предвзятые людишки, не считающие Неро за своего из-за какой-то жалкой половины порченной крови, но желание вернуться в беззаботное человеческое детство давит на переносицу намного чувствительнее, чем ставший привычным голод. Который, тем не менее, все же выходит на первый план — даже от самой острой тоски редко умирают люди. — Ах, да. Ты ждешь первого шага, принцесса, — это Нико прекрасно понимает. — О чем ты вообще? — О том, что у тебя уже три месяца никого не было. Ты зол, голоден, теряешь концентрацию, а в прошлый раз мне вообще пришлось доставать чьи-то когти прямиком из твоего плеча. Из-под кожи! Я согласна заматывать тебя хоть километрами бинтов, но не стану искать твое разодранное тело по катакомбам… — Нико. —…И ты ведь согласишься составить компанию любому, кто первым приобнимет тебя за талию на танцполе, даже если это будет мужчина. Потому что ты не идиот, чтобы упускать шанс и морить себя голодом! Так почему не выбрать этого «любого» самостоятельно? Неро тихо рычит, а потом опрокидывает в себя остатки алкоголя. Он не хочет «подкатывать» к мужчине, но вовсе не потому, что обычно ему нравятся тонкие и нежные барышни, которые потом запросто жалуются на такого плохого — и такого голодного — Неро в бюро, окончательно уничтожая его личное дело. Еще и потому, что мужчины так редко бывают достаточно аккуратны с ним. А играть в русскую рулетку со случайным парнем из бара, когда в любой момент Кредо может попросить его выйти на охоту, на которой Неро определенно не поможет ноющая поясница и практически порванная задница… Риск того не стоит. Наверное. Голод тоже не способствует успешной охоте. А знакомый до рези в переносице запах бескомпромиссно затекает в гортань. Словно чужие пальцы, что размыкают губы и давят на корень языка. Заставляют хотеть податливо раскрыть рот, закрыть глаза, чтобы наконец-то получить то, что просит — почти требует — разделенное надвое тело. Человеческое, демоническое. Голодное, истощенное. Без разницы. В конце концов, иногда — в подобном состоянии — Неро приходилась по вкусу даже боль. И этот мужчина вполне может его отшить. Сказать, что ему тоже нравятся тонкие и нежные девушки, шустро скользящие пальцами по рельефному прессу, отщелкивающие пряжку ремня, а после легко и аккуратно опускающиеся на колени. Неро уже не понимает, чьи именно фантазии транслирует его воспаленный мозг, но с долей сомнительной гордости признает — вообще-то, он тоже так может. Вообще-то, Неро умеет быть благодарным — и он будет благодарным, если ему позволят вдоволь налакаться сладкой, обезоруживающей похоти. Может быть, этот мужчина даже не попросит у него ничего больше. Кроме любопытного вида сверху, конечно же. И они разойдутся без травм. Нико тянет что-то преувеличенно ободряющее, когда ее норовистый друг все-таки соскальзывает с высокого стула и, отмахнувшись от всех ехидных советов, забирает со стойки — прямиком из-под носа удивленного Сворма — запотевший рокс с двумя кубиками льда и янтарной жидкостью. — Запишешь на мой счет, — Неро соглашается, что хуже уже не будет, и направляется в сторону такого заманчивого аромата. Он так зачаровывается, проваливается настолько глубоко в собственные мысли, что даже не задумывается — хотя, определенно, об этом стоило думать дважды, — что нежная горечь в запахе мужчины вряд ли расцветает бархатными каштановыми свечками из-за банальной человеческой похоти. Неро не хватает опыта и концентрации, чтобы разложить все по полочкам и только потом наобум тыкаться в кого-то своим длинным демоническим языком. Мужчина сидит — вальяжно, черт побери, восседает, едва ли не закинув ноги на лакированную столешницу — за круглым столиком с диваном, очень кстати отгороженном от танцпола широкой колонной. И очень оживленно болтает с кем-то по телефону. Неро чертыхается и рефлекторно прячется от его блуждающего взгляда, смущаясь собственной робости и одновременно боясь показаться стыдливым или… Его все равно замечают. Хлесткая усмешка впивается в висок не хуже когтей плотоядных тварей. Но позвоночник простреливают горячие, предательские мурашки — Неро очень живо представляет, как этот рокочущий голос дребезжит в считанных миллиметрах от чувствительной мочки уха, а сладкий запах с каждым размашистым толчком просачивается прямиком под кожу… И решается. Вообще-то, изначально он решается немного не на это. Но демоническая природа редко позволяет ему не фантазировать наперед. Неро подходит вплотную к столику, слегка прижимаясь бедрами к столешнице, и мягко толкает бокал по лакированному дереву прямиком в распахнутую ладонь. Широкую, покрытую цепочкой странных — странно знакомых — мозолей. Шероховатых и колких. Наверняка шикарно ощущающихся на разведенных, вздернутых вверх бедрах. — Твой заказ, — голос не дрожит, а по венам уже растекается ядовитая кровь, готовая перекраивать сущность своего владельца по чужой прихоти. Неро замирает, пока только готовясь к прыжку. У него остается не так много сил, чтобы тратить их на пустые перевоплощения, а Кредо и вовсе не обрадуется, когда его подопечный заявится в бюро в новом облике. — Его я уже оплатил. — Вот как, — мужчина откладывает телефон экраном вниз и одном глотком осушает половину рокса, обжигая гортань и внимательно разглядывая собеседника через стеклянное дно. — Я, конечно, знаю, что совсем не плох, даже очень хорош, но… Обычно ко мне не подкатывают молоденькие мальчики. Не обижайся, — он склоняет голову набок, и Неро позволяет себе всего один раз провалиться в теплые, светлые глаза, поймавшие блик неоновых плафонов под самым потолком. Хотя ему очень хочется протянуть руку и убрать растрепанные волосы, выбившиеся из тугого хвоста, чтобы сердце снова замерло, споткнувшись с размеренного ритма. — Типа «не обижайся, но в чем подвох»? — Неро все еще не может надеяться, что в этот раз он не застрелится, вхолостую щелкая затвором. Красивые — просто обескураживающие — глаза, как и подкупающий запах, еще не означают, что их обладатель будет заморачиваться с отчаявшимся демоном, решившим залезть к нему на колени в полупустом баре. — В точку. Так в чем подвох? — Ты сладкий. Мужчина замирает, так и не поднеся бокал к губам во второй раз, а потом срывается на громкий, раскатистый смех, запрокидывая голову на спинку дивана и обнажая острые ключицы, крепкую шею… Натянутые мышцы, к которым краснеющий до кончиков ушей Неро в любой другой момент с удовольствием прижался бы губами. — Ох, прости, — мужчина отфыркивается, лукаво жмурясь. Тонкие морщинки в уголках глаз складываются так правильно и красиво, будто обычно эта ухмылка и вовсе не испаряется с его лица. — Я никак не могу привыкнуть, что для вас подобные высказывания в порядке вещей. Назвать сорокалетнего мужика «сладким». Дьявол. Боже, — он снова хохочет, даже не пытаясь сдержаться. — Просто ангельская невинность. — Да пошел ты, — Неро моментально слетает. Он совершенно точно не собирается терпеть откровенные насмешки от предполагаемого партнера. Партнер с этим не соглашается. Он мягко, но настойчиво обхватывает его запястье, уже когда Неро оборачивается и делает резкий шаг прочь от этого наглого и самовлюбленного гада. Предательские мурашки, концентрирующиеся на сгибе локтя, щедро отвешивают ему второй шанс, не спрашивая разрешения своего владельца. — Ладно, ладно. Не горячись, пацан, — мужчина скользит шероховатыми пальцами чуть выше, точно по следу колкой дрожи, будто каким-то образом просчитывает реакцию голодного демона. Неро с трудом прогоняет от себя мысль, что просто теряет всякую способность шифроваться. — Я сегодня как раз планировал отвлечься. А ты выглядишь так отчаянно, — он снова щурится, притягивая мальчишку и заставляя его опереться коленом на пружинящие сидения, — что просто невозможно устоять. Неро все еще кривится, абсолютно не скрывая своего скептического настроя. Этот человек пока что эффективнее треплет его нервы, чем возбуждает — а он, если честно, очень его возбуждает, — и Неро совершенно точно не собирается выслуживаться перед ним — как и перед любым другим человеком, мечтающим увидеть в нем зеркальный образ, предназначенный только для удовлетворения мимолетной похоти. Не дождутся. Не добьются. Ни злобой, ни грубостью. Неро пока что лестно знать, что никто не сумел найти способ поломать его, превратив в свою игрушку. Ни для кого он не стал послушной заменой, безропотно отзывающейся на чужое имя. — Надеюсь, ты в курсе, на что соглашаешься, — Неро искренне ненавидит эту часть «знакомства». — Я приму любой облик, какой захочешь, но взамен… — Да, не беспокойся. Я часто спал с суккубами. С парнями, хм, инкубами — чуть реже, но не думаю, что вы менее жадные в плане поедания своих партнеров. Так что — давай, — его вкрадчивый шепот просачивается под кожу в тех местах, где оседает жаркое дыхание. Неро закрывает глаза, позволяя тяжелому запаху утягивать его в гостеприимные объятья, — дерзай. Мне интересно, что ты вытащишь из моей похотливой головушки. В первый раз Неро сам улыбается, опуская ладони на широкие, упругие плечи. Ему даже начинает казаться, что все это — этот мужчина, не плюющийся от его демонической сущности — не такая плохая идея. — Как тебя… Как мне тебя называть? — он прикусывает язык, потому что вопрос слетает с губ предательски кривым. Неро тоже хочется, чтобы его называли так, как он представляется в первую встречу. Но его сегодняшнему партнеру — и всем, которые были до и будут после — не обязательно об этом знать. — Данте. А тебя, ребенок? В темноте под веками алыми вспышками колотится сбитое сердцебиение. Неро дышит в такт и ловит малейшие изменения в убаюкивающем его запахе. Царапается о каждую тонкую обломанную ветвь, пытаясь отыскать самую крепкую. Хаотично перелистывает образы, не видя их, только пробуя на вкус, подбирая реакцию. Находя что-то близкое для себя. Способное выдержать его или слиться с ним. Почти радуется, когда на языке наконец-то замирает и медленно растекается та самая концентрированная горечь — не то, совершенно не то — каштановых цветков. Белых, пушистых, скользких от нектара, укрывающих землю плотным покровом. Простая и понятная, почему-то невыносимо яркая тоска расставания с чем-то безмерно дорогим. Одиночество, жажда встречи, тяжелая ностальгия, оседающая росой на широких листьях. Неро поджимает губы, потому что слишком поздно понимает, что взрывающиеся в легких чувства имеют мало общего со сладкой, насыщающей похотью. И задерживает дыхание, чувствуя щекотные прикосновения опадающих лепестков — соскальзывающих на щеки прядок. — Неро, — он размыкает губы, не глядя зарываясь пальцами в непривычно длинные волосы и одним движением зачесывая их назад. — Меня зовут Неро. — Ясно, — глухо и сдавленно отзывается Данте, и его плечи заметно каменеют. Кажется, еще секунда — и раскрошатся, — ясно, Неро. А воздух вокруг моментально наполняется удушливой горечью, забивающей трахею липкой пыльцой. Неро даже не пытается приблизится к человеку, чтобы коснуться напряженных губ отвлекающим поцелуем. Он понимает — сам проебался. Сам, черт побери, проебался, позволив себе провалиться в зыбкие воспоминания вместо того, чтобы по-демонически расчетливо вскрыть грудину своей жертве. Но сил, чтобы вернуться хотя бы к предыдущему облику, не остается. — Неудачная первая любовь? — Неро пытается разрядить обстановку, но все рушит тот факт, что он до сих пор боится открыть глаза и увидеть собственное отражение в расплывающихся зрачках напротив. Ему ведь так понравилось, как глаза Данте сверкали в неоновых огнях! Понравилось, что он не скривился в ответ на грубость наглого демоненка, так жалобно и отчаянно ищущего кормушку. Как оказалось, вслепую. — Не угадал, — Неро вздрагивает, когда к его скулам прикасается широкая, теплая ладонь, ласково накрывающая сведенную челюсть. — Давай еще раз. Этот облик, — Данте снова усмехается, но… горько, да, — самую малость не подходит. Под языком чувствительно колется почти ребяческая обида — такая заманчивая, сладкая добыча, по своей воле льнущая к рукам, срывается с крючка в пропасть. Неро уже переводит дыхание, чтобы признаться, что на «еще раз» его просто не хватит, но осекается. Вряд ли этот Данте потащит его в постель из жалости к голодному инкубу. Особенно с подобной горечью в груди, с оглушительным треском разгорающейся под влиянием неудачно подобранной оболочки. К тому же, признавать свою беспомощность не очень хочется. Совсем не хочется. Неро судорожно перебирает варианты, как выйти из ситуации если не победителем, то хотя бы не виноватым… — Уверен? Мне все еще нравится, как ты пахнешь, — вероятно, потому что проебаться всего один раз за вечер — слишком мало для его многострадальной задницы. И любое дело стоит доводить до конца! — Абсолютно, — Данте не ведется на сомнительные комплименты и вовсе не считает сложившуюся ситуацию смешной или даже забавной. Неро крепче цепляется за его плечи, чувствуя, что еще пара секунд — и он полетит на грязный пол, лишившись последней возможности утолить раззадоренную жажду. Паршиво, но не настолько, чтобы испытывать чужое терпение и пороть откровенную чушь в надежде хоть на какой-нибудь результат. — Знаешь, я не могу найти у тебя в голове что-то иное, — не настолько, чтобы беззастенчиво лгать. — Хочешь убедить меня в том, что моя тайная страсть — мой старший брат? — Данте скалится, все еще сдерживаясь и не отпихивая от себя обнаглевшего пацана. На секунду он действительно теряется и верит правильно скроенной маске, но Неро вскидывается, отстраняясь и прижимая руки к груди, будто защищаясь, и мотает головой, наконец-то распахивая светлые глаза, доверху заполненные легко — с Вергилием настолько легко никогда не было — читаемым замешательством. Даже не так — мальчишка выглядит до крайности напуганным. И это, к счастью, рушит такую складную иллюзию. На плечах остаются холодеющие слепки от подрагивающих пальцев. Данте приходится приложить усилие, чтобы не выдать собственного разочарования. Они ведь еще могут уйти из бара в компании друг друга! Или Данте придется искать кого-нибудь на вечер, чтобы выкинуть из головы окончательно укрепившиеся там мысли о брате. А голодному мальчишке всего-то и нужно, что нацепить на свою побелевшую мордашку что-то более подходящее. Что угодно, если честно. Он и в прежнем облике неплохо гнул губы, демонстрируя свой нрав. Данте действительно интересно: это всего лишь очередная демоническая фишка — строить из себя норовистого и неуступчивого, а потом поддаваться и подставлять задницу, играя на контрастах, — или пацана на самом деле задели его насмешки? Полукровки, не забывающие о том, что они все еще люди с собственным достоинством… крайне любопытны. Это как искать человека, способного читать своего партнера в постели, только без опасности промахнуться в поисках кого-нибудь чуткого и проницательного. И одновременно полностью подходящего под, возможно, специфические вкусы во внешности. Чуткости Неро катастрофически не хватает. По крайней мере, Данте решает именно так, когда мальчишка сдается, окончательно его разочаровывая. Неро уже хочет сбежать, криво отшутившись — просто напоследок, чтобы бесповоротно загубить первое впечатление, — но вовремя затыкается к чертям. Он понимает разницу между банальным нежеланием показаться извращенцем и настоящей болью. Этой нежной тоской. Настолько горькой, что… приторно сладкой, скапливающейся цветочным нектаром на тонких белых стеблях. — П-прости, — он выпрямляется, больше не опираясь коленом на мягкий диван в опасной близости от теплых бедер Данте. — То есть… Я не хотел… Я не утверждаю, что ты… Невыносимый человек паскудно усмехается, поворачиваясь к столу и подхватывая свой бокал с окончательно подтаявшим льдом, разбавившим виски неприятной затхлостью. Краем глаза он замечает, что мальчишка снова вскипает, и одобрительно фыркает — раздражение он не симулирует, надо же. Даже жалко, что проверять вторую часть теории — включающую гибкую поясницу и продуманные ласки — придется кому-нибудь другому. Не Данте. Данте оплатит еще парочку коктейлей — возможно, не только себе — и попытается отключиться от реальности и назойливого облика, застрявшего под веками стараниями одного малолетнего инкуба. — Я извиниться, блять, пытаюсь! — который все еще не отчаялся выбить из него хоть какую-нибудь реакцию. Достойная восхищения ярость просто потрясающе переливается на дне светлых глаз — с непривычки можно засмотреться. Но Данте не смотрит. — Не пытайся, — он только разводит руками, мечтая, чтобы мальчишка, снова нервно зарывающийся пальцами в мешающиеся волосы, убрался из поля зрения. Или избавился от болезненно знакомого излома между бровей и оседлал его колени. Второе — предпочтительнее, но, похоже, маловероятно. Неро не собирается менять облик. А Данте не собирается разбираться — почему. — Да пошел ты. — Передай Сворму, чтобы притащил еще виски. — Пошел. Ты. Нико, все еще обшаривающая взглядом медленно заполняющийся людьми танцпол, не сразу узнает во взгромоздившемся на соседний стул комке злобы своего любимого друга. А когда узнает — вслух удивляется, почему такой симпатичный парень — Неро часто косячил с внешностью, да и девчонкам, за столик к которым он обычно подсаживался, иногда нравились до смешного странные вещи — не провалился в жаркие объятья горячего красавчика, а… просто провалился. Неро в ответ закономерно кроет ее матом, потом кроет матом такого же любопытного Сворма, опрокидывает в себя чей-то шот и наконец-то переключается на покрытие матом и собственной персоны. Проебавшейся, да. В организме, по ощущениям, не остается ни капли энергии, а горло до тошноты сдавливает не только никуда не испарившийся липкий аромат, но и неизбежная необходимость поймать кого-нибудь на внешность брата этого придурка… Провинившегося, в общем-то, лишь тем, что его горечь оказалась настолько по вкусу голодному, а теперь еще и раздраженному демону, снова вернувшемуся к состоянию, в котором ему больше хочется рыдать, разрывая когтями подушку, чем трахаться. Самое паршивое — не оглядываться через плечо на Данте не получается. Мужчина по-прежнему сидит, привалившись к спинке дивана, и катает новую порцию алкоголя по запотевшим стенкам стакана. Не отводя мутного взгляда от молчащего телефона. Будто специально. Чтобы не забыться и не поднять голову, случайно скользнув по барной стойке и сгорбленной спине мальчишки. Неро хоть и старается злиться на него, все равно давится чувством вины и трусливо сбегает при первой возможности, стащив недовольную, но, конечно же, все понимающую подругу с насиженного места. Тело требует восстановить энергию любым возможным способом, и Неро мгновенно отключается, едва его затылок касается мягкой обивки пассажирского сидения в машине Нико. Мысли, что все могло закончиться намного лучше, если бы Неро не вспоминал широкие лапы каштанов, когда-то давно укрывающие просторную спальню, заполненную вечным смехом, от жалящих солнечных лучей, не покидают его даже в лихорадочном беспамятстве, прерываемом каждой неровностью на асфальте. Неро накладывает на тускнеющую память яркое свечение со дна лукаво сощуренных глаз и пугается, что больше никогда не сможет думать о самом лучшем, что происходило с ним в приюте, не вспоминая горечь этого мужчины, так неловко и опрометчиво поднятую со дна. «Ясно, Неро». Вот дьявол.