Каштановые свечи

Дождь за окнами промерзает, превращаясь в мелкий мокрый снег, беззвучно, без привычного уже шелеста опускающийся в лужи. Вместо него на темной кухне шелестит вода. Неро иногда подставляет под нее ладони, чтобы смыть мыльную пену, а потом снова возвращается к натиранию уже безупречно чистых бокалов или тарелок. Где-то за его спиной под низким кофейным столиком копается Данте. Вылавливает из-под него и дивана пустые картонки от пиццы, скинутую второпях одежду, пачку из-под бинтов, помятый тюбик охлаждающей мази и мурлыкает себе под нос какую-то прилипчивую мелодию. Они так и не говорят о Вергилии, их детстве и прочих важных вещах, которыми охотник заманивал к себе наивного инкуба. Но Неро почему-то на него не злится. Думает, что обязательно должен вспылить, поджать губы и отвернуться, так необдуманно подставив скалящемуся человеку краснеющую шею, но просто не находит весомых причин для подобной реакции. Данте вываливает коробки в мусорную корзину и пристраивается совсем рядом, почти касаясь бедром его бедра. Зевает, устало трет лицо, опирается ладонями на кухонную столешницу и запускает кофемашину. К шелесту воды прибавляется размеренный треск перемалывающихся кофейных зерен. Неро раздувает ноздри, чтобы зачерпнуть знакомый запах, но только разочарованно сипит. Бетонная стена подрагивает от знакомых звуков, но по-прежнему остается крепкой и непроглядной. Но это тоже не злит, не расстраивает, не дерет грудину раздражающим отчаянием. Ничего больше грудину не дерет. Не слипается у корня языка. Неро выключает воду, стряхивает капли с рук, не найдя на привычном месте полотенца, и сам приваливается к Данте. Укладывается виском на его плечо и вдыхает полной грудью, заранее сдерживая улыбку из-за того, что Данте собирается сказать. — Ну чего ты, ребенок? Сегодня я заслужил немного нежности? — Не заслужил, — звучать недовольно у Неро не получается. Тепло растекается от мест, где они с Данте соприкасаются, и убаюкивает. Мягко давит на опущенные веки. — Ты так ничего и не рассказал о брате, — приходится жмуриться, чтобы окончательно не потерять нить разговора. Что-то неладное творится с приученным к ласковым касаниям демоническим телом. Неро глубоко дышит, и каждый вдох рассыпается по мышцам искрящимся электричеством. И дребезжит, щекотно раздуваясь под ребрами. Пахнет — если Неро вообще может называть распирающее его чувство «запахом» — так, будто в душной гостиной Данте вот-вот разразится долгожданный холодный ливень, прошивающий потолок разрядами молний. — Я рассказал, — Данте не сдается так просто. Не сдается. Издевается, зная, как жадно Неро упивается малейшей возможностью пробиться еще глубже в его сердце. — Ага. Он сложный. Очень информативно, — Неро. Его Неро. Немного пьяный, слишком разморенный для ссор, с горящими щеками и шеей. Все, как Данте нравится. Еще бы стянуть мешающуюся одежду, чтобы прочувствовать его оголенной кожей, но такой соблазн — раззадорить мальчишку, подразнить его именно тем, от чего он сам сознательно отказывается… Невозможно устоять. — Пацан, если ты хочешь чего-то «информативного», спрашивай прямо. Не будь сложным, окей? — как будто Данте собирался сдержаться. Отказать себе в том, чтобы уткнуться носом в теплую макушку, скользнуть пальцами по вздыбившимся волосам на загривке, слегка оттянуть их, дождавшись реакции… — Тебе это не к лицу. — Не к лицу? Что именно? — пацан предостерегающе рычит, потому что просто не может позволить так с собой обращаться. И потому что алеющие уши выдают его с потрохами — может, позволяет. — Подбирать слова, чтобы тебе не было горько? — Мне не горько, Неро, — Данте сокрушенно качает головой, крепче стискивая глупого, глупого насупившегося ребенка, уже барахтающегося, чтобы выбраться из кольца его рук. — Думаешь, он захочет меня слушать? Вывести из себя, распалить беззлобными насмешками, а потом прижечь каленой сталью. Тихим, оглушающим шепотом. Неро замирает, сбитый с ног собственным сердцебиением и внезапной нехарактерной серьезностью, сквозящей в щекочущем холку голосе Данте. — Что? — Кто. Вергилий. Думаешь, он все еще помнит или хочет помнить, что у него есть взбалмошный и неугомонный младший брат? — сталь подрагивает. Неро сравнивает — как револьвер в руках неумелого охотника. И сам дрожит, крепче смыкая пальцы на плече все еще обнимающего его человека. — Ну-ну, ребенок. Расслабься. Все хорошо. Мы же это обсудили, Неро. Ты — не он. Не Вергилий. Так что расслабься… — Данте поджимает губы и в последний момент одергивает себя, чтобы не сорваться на привычную усмешку, не спрятаться за ней, — и поговори со мной. Я никогда ни с кем о нем не говорил. — Сам… — Неро собирает всю свою храбрость — Данте все-таки улыбается ему в макушку — столько ее находится в, казалось бы, немеющем мальчишке. — Сам расслабься! Разумеется, он хочет о тебе помнить, придурок! Вы же семья. — Думаю, в основном он помнит плохие вещи. — Меньше думай, — Неро не знает, что говорить, что будет правильно сказать, кроме разъевшего переносицу «он скучает», кроме того, что он с такой уверенностью уже доказывал самому Вергилию. Как Данте вообще можно забыть? Как по Данте можно не скучать? Неро правда интересно — как. Если бы кто-то поделился с ним таким способом, ему бы не пришлось каждый раз оглушающе краснеть, заваливаясь на свой узенький диван в мастерской, и против воли — против воли! — представлять, что бы вытворил наглый человек, если бы был здесь. С ним. Что бы они могли вытворить вместе? Лежали бы, наверное, как сегодня, перешептываясь о важных, очень важных вещах… Но постоянно скатываясь к обсуждению меню нового китайского ресторанчика через дорогу, горы посуды, от которой заботливый и хозяйственный Неро так кстати избавился, очередной огнестрельной красавицы в настенной коллекции Данте, практически пустого тюбика зубной пасты, неделю назад провалившегося за стиральную машинку… Или молчали. Неро бы лежал, закинув ноги на его колени, терпел дразнящие поглаживания, давно перешедшие со ступней на бедра, и вредничал, как можно дольше оттягивая момент, когда ему придется окончательно перебраться на Данте, теснее сдавить его бедрами, прорычать что-то обвиняющее и сомкнуть клыки на извечной раздражающей ухмылке. — Кто бы говорил, — последнее Неро может сделать прямо сейчас. Только без последствий — нахрен нужно. Очень нужно, если чест… До Неро запоздало доходит — из них двоих именно Данте произносит злополучное «давай придадим этой херне немного смысла». «Поговори со мной». В переносице будто бы что-то надламывается. По прогнившей опоре, сдерживающей потоки щелочи, проходит трещина. Но Неро вскидывается, вовремя проглатывая подобравшийся к самой гортани ком. Данте просит говорить. Не рыдать, размякнув впервые за, кажется, шесть или восемь лет. И Неро будет говорить. Неро, как демон, бессилен перед чужими просьбами. — Почему вы… почему вы поссорились? Тогда. Двадцать лет назад? — перед Данте он бессилен вдвойне. — Мы поссорились намного раньше, ребенок. И далеко не один раз, — Данте — вот же дьявол — звучит так, будто с самого начала знал, что этот разговор обязательно рано или поздно состоится. Будто обдумывал каждое слово, представлял, как демоненок выплюнет свои вопросы, а потом облегченно выдохнет, не получив в ответ ожидаемой ненависти, ожидаемых просьб заткнуться, замолчать, не говорить о таком и не спрашивать, оставить все как есть, не усложнять, не заставлять думать о чем-то настолько гадком, мерзком, развращенном… И Неро выдыхает. Укладывается переносицей на его плечо и сипло и влажно дышит, отсчитывая удары замирающего сердца. Данте не собирался от него отмахнуться. Данте дорожит им в достаточной мере, чтобы говорить о чем-то, что приносит ему горечь и боль, о чем-то, о чем предпочитали молчать все, кого инкуб встречал до него. Данте хороший. Такой хороший, что Неро его просто, твою мать, не заслуживает, раз заставляет идти на такое. Но Неро заставляет. Обжигается, сожалеет, но просто не находит сил, чтобы разжать сомкнувшиеся на чужих лопатках пальцы. — Думаю… Ладно-ладно, не думаю. Уверен. Я уверен, что Вергилий смертельно на меня обиделся, еще когда нам и восьми лет не было. Понимаешь, наши родители… Наша мать, если быть точнее, умерла на его глазах. Отец немного раньше, но это… Не так важно, — Данте бездумно гладит поясницу своего мальчишки и смотрит куда-то вверх. — Наш дом горел. По вине одного полуразумного демона. Отец ему чем-то насолил. Ну, знаешь, как это бывает. Залез в подвал, разрушил гнездо, застрелил подругу-старушку со склонностью к людоедству. В ответ выживший демон заявился к нам в дом. И дом горел. Я помню, что пламя уже ползло по потолку, и светло было, как на закате. И Вергилий кричал, что мама мертва, у нее кровь, много крови… Пытался вытащить меня на улицу. А я рыдал и не верил ему, потому что мама ведь сказала сидеть тихо, ждать ее. Совсем недавно. Буквально пару минут назад. Спрятала меня, и сказала… Ждать ее, да. Так что я тоже кричал. Что Вергилий лжец. И весь следующий месяц с ним не разговаривал. Может быть, и дольше. Не знаю. Трудно было смириться, что теперь все… Вот так. По потолку скользят светлые оттиски оконных проемов, на секунды выхватываемых из тьмы шелестящими по мокрой улице автомобилями. В стекло ударяется первая тяжелая дождевая капля. Погода наконец-то определяется с тем, что хочет вылить и высыпать на спящий город, а Данте больше не произносит ни слова. Будто тоже вслушивается в мягкий шелест воды, медленно собирающейся в огромную лужу прямиком под первой ступенькой у дверей его квартиры. — И вы… — Неро безжалостно обрывает тишину и даже не успевает испугаться собственной смелости. Данте одобряюще бодает его в висок и так и застывает, будто действительно хочет, чтобы демон, намертво вцепившийся в самую болезненную жилу его сердца, плотнее сомкнул клыки. Вытянул из плоти саднящую занозу, к которой он уже готов был привыкнуть или давно привык. — Никогда не говорили об этом, да. Я никогда не признавался, что сожалею о своих словах. Никогда не пытался извиниться. Я, вроде как, не из тех, кто вечером, после пары бокалов виски... ведет задушевные беседы о детстве. Неро смущенно фыркает, отгоняя настырную нежность, расцветающую под солнечным сплетением. Не позволяя себе даже на секунду почувствовать себя особенным. — Но ты достаточно упрямый, несносный ребенок. И еще… Ты не сложный, понимаешь? — Не очень, — признается Неро. Просто. Все неизбежно перестает быть так уж просто. Данте обреченно выдыхает. — Ты не скрываешь, если что-то причиняет тебе боль. Если тебя что-то задевает. Злит. Раздражает, — каждое свое слово Данте тщательно взвешивает и сопровождает мягкими касаниями, проходящими по холке демона липким холодком. Данте явно пытается сказать — «Неро, я не хочу причинить тебе боль. Неро, я не хочу тебя разозлить. Достаточно, чтобы ты никогда больше не смотрел в мою сторону. Но я ведь ровно тот человек, которому нужно объяснять, что сейчас — уже слишком, слишком близко к точке кипения, пора остановиться, пора отнестись ко всему серьезнее, пора быть откровенным с тем, кто мне дорог, действительно дорог, но…» Но выбирает не те слова. И Неро слышит то, что боится, но ожидает услышать от человека. — И ты стараешься загладить вину перед ним. С моей помощью. Потому что мы похожи, но я, в отличии от Вергилия… Со мной проще. — Твою мать. Нет, — глупый, глупый ребенок. Хорошо еще, что не пытается отстраниться. Не выпутывается из объятий. Слушает дальше. Хочет услышать опровержение. Хочет верить, что у Данте оно есть. Лучшее решение само приходит Данте в голову. Несносный ребенок недовольно хмурится, когда его так бесцеремонно отпихивают, оставляя один на один с холодом, перетекающим с холки на грудь, но не возражает, не упирается, не опускает взгляд — только смотрит на широко усмехающегося человека, будто хочет спросить — какого черта? Данте сам не знает, какого. Он пожимает плечами и продолжает скалиться. И пятится назад. К дивану. Или где там валяется его трижды проклятый телефон? — Так и будешь стоять столбом? — на журнальном столике. За коробкой, в которую они с Неро скинули нетронутые треугольники пиццы. — Мне, между прочим, потребуется моральная поддержка. Если бы Данте потратил на поиски еще секунд десять, он бы передумал. Точно бы передумал. Но сейчас его мальчишка внезапно все понимает и вскидывается, набирая в грудь воздуха. Светится, вспыхивает, как шипучий бенгальский огонь. И путей к отступлению не остается. Данте нарочито небрежно заваливается на диван, устраивается поудобнее: закидывает руку на спинку, ноги на столешницу — и находит в списке контактов номер брата. Сначала он скажет «привет». Да. Люди же с этого обычно начинают непринужденную беседу? Потом поинтересуется — «что нового?» Вергилий хмыкнет, как обычно, холодно и спросит… Неро подкрадывается со спины и — даже не пытается остановить, засранец — опускает ладони по обеим сторонам от его головы, не решаясь вместо этого одобряюще смять каменеющие плечи. — Он спросит: «Не обижайся, но в чем подвох?» Да? — улыбка Данте парадоксально не теряет первоначального задора. В макушку утыкается теплое неровное дыхание. Неро все-таки склоняется к нему, но по-прежнему не размыкает губ, боясь окончательно сбить «твою-мать-я-сделаю-это»-настрой своего человека. И не вспоминает, кому изначально принадлежали эти слова. Потому что не смеет предположить, что Данте тоже может перед сном улыбаться, воскрешая в памяти их пустые перебранки. — Да. К черту. Данте жмет на вызов. Неро застывает, вслушивается в тихие гудки, задерживает дыхание и даже зажмуривается для верности. И думает — вау. Вау. Еще — какого черта. Какого черта. Какого черта еще ничего не происходит, ничего не решается, а он уже захлебывается от обожания? Какого черта все, что в нем остается — воздуха не остается, — это невыносимое, удушающее, сладкое обожание? Вергилий отвечает. Как он вообще мог не ответить? Чертов лжец. — Данте, — уже не такой холодный, немного насмешливый и много — уставший. Так по-человечному хриплый ото сна. — Ты хоть представляешь, который сейчас час? — О, прости, — Данте остается прежним. Невыносимым. Абсолютно невыносимым /лжецом/. — Стоило заранее вписать свой звонок к тебе в ежедневник? Неро хочется стукнуть — стиснуть — его покрепче. — Нет. Достаточно было позвонить днем. В любой из дней. Так просто, будто двадцати лет молчания между ними не было. Будто никто из братьев не догадался, что так тоже можно — не говорить для начала о чем-то серьезном, не ворошить прошлое, сказать друг другу что-нибудь глупое… — Ты тоже мог бы позвонить. В любой из дней. Я ждал, что ты это сделаешь, — Данте — великолепен, если дело касается чего-то глупого — закрывает глаза и качает головой. Сдается. — В смысле, я ждал, что ты это сделаешь. Потому что хотел извиниться и… И до сих пор считаю, что справедливо было бы, чтобы ты тоже приложил к этому хоть немного усилий! На другом конце линии воцаряется оглушающая тишина. А потом Вергилий тихо вздыхает, и Неро готов спорить, что сейчас тот спросит, как, по мнению дорогого братца, он должен был к этому прийти, но Данте вдруг поднимает руку и зарывается пальцами в его волосы. Пытается успокоить, успокоиться, найти, за что держаться или на ком выместить незнакомое — смутно знакомое — Неро ласковое раздражение? — Данте, — Вергилий, судя по голосу враз теряет все свои «нам это не нужно». — Как ты, находясь на должности в отделе отлова, умудрился поймать сразу две пули? Данте никак не комментирует осведомленность своего брата. Только запрокидывает голову, улыбается еще шире, приваливается виском к ладони Неро и довольно жмурится, поймав на крючок его взгляд. Будто говорит — смотри, все хорошо. Смотри, я делаю то, что ты хочешь. То, что, как ты думаешь, мне поможет. — Некоторые ящерицы умнее, чем ты думаешь! Смотри. Мне помогает. Неро накрывает ладонью его глаза. Неро накрывает натуральной паникой. — Для работы с этой ящерицей командировали нашего лучшего психиатра, — Вергилий только предполагает, почему его брат так внезапно проглатывает язык. — Ты знаешь. Потому что ваша категорически отказалась. Тишина затягивается. Сгущается, обрывается и ударяется тяжелыми каплями о пустое железное дно раковины. Данте не шевелится, не произносит ни слова, кажется, что теряет крохотные искорки счастья, уже разгоревшиеся от мысли, что брат принимает его кривые извинения, и Неро почти кричит от бессилия. Он снова все портит. Он снова все… Пальцы в волосах снова принимаются мягко чесать его загривок. Смиряя пугливого зверька и одновременно обещая: двинешься — хватка станет только крепче. Данте никогда не позволял демоненку забывать, насколько крепкой могла быть его хватка. Но сейчас аккуратно выворачивается из взмокших ладоней, чтобы запятнать губами холодные пальцы. Не раскрывая глаз. Так уж и быть, подыгрывая Неро. — Данте? — только до конца этого разговора. — Ты все еще..? — Просто признайся, ты и раньше копался в моем личном деле. Вергилий едва слышно усмехается. — Тебе это польстит? — Внимание со стороны смертельно обиженного на меня старшего брата? Определенно! — Я старше на пятнадцать минут. И я никогда не был смертельно на тебя обижен, — старший брат прижимает телефон слишком близко к лицу. Наверное, достаточно успокаивается или устает, чтобы устроиться прямо на нем, укладываясь обратно на подушку. — И я никогда не переставал копаться в твоем деле. Поэтому и удивился. Пулевые ранения от бронебойных патронов… Действительно что-то новое. — Ящерица стащила револьвер моего напарника, — Данте — идиот, чертов идиот, у и без того пергаментно-белого Неро из-за него сердце в живот ныряет — ни на секунду не задумывается, когда с потрохами сдает неудачника, обязанного прикрывать ему спину, а не — падать перед ним на колени в прихожей после очередной вылазки — лезть насильно решать чужие конфликты. — Как-нибудь познакомлю вас, — Данте не унимается. Данте никогда не унимается. Данте наверняка замечает, как заполошно его мальчишка хватает ртом воздух, не смея вырваться и сбежать, забиться в ближайший темный угол и уложить в голове раскалывающие его эмоции. — Уговорил тебя впутаться в связанные с людьми дела тоже напарник? — С людьми? Никаких людей, Вергилий. Это была очень сообразительная ящерица. И вы друг другу понравитесь — Я понравлюсь… ящерице? — Моему напарнику! Будете сидеть на диване в моей гостиной и в два голоса ворчать, как же глупо я подставляюсь под удары на охоте и как много у меня из-за этого новых шишек. Да. Звучит потрясающе. — Звучит… как приглашение? — голос Вергилия становится глуше, ниже на полтона, а ресницы Данте вздрагивают. — Может быть. Может быть и не только звучит. Приезжай. Если, конечно, хочешь меня видеть. Я извинюсь тебе в лицо, и все такое. Неро неосознанно накрывает подушечкой большого пальца его переносицу. Потому что губами — не смеет. Почему-то считает, что больше, с этой минуты, не имеет на это права. — Тебе не за что извиняться. — Тогда какого хрена все это? — Данте кривит губы и почему-то выпутывается из его рук. Свешивает ноги на пол, запускает свободную ладонь в волосы, дергает с силой и клонится вниз. Что отвечает Вергилий, Неро уже не слышит. — Нет. Ни хрена, — зато Данте так вдумчиво чеканит слова, будто боится, что брат в который раз его не поймет. — Я тебя не осуждал. Никогда. Не. Осуждал. Просто не понимал, какого черта ты отказался принимать мою помощь и вместо этого пошел… Вергилий. Я больше двадцати лет считал, что ты. Смертельно. На меня. Обижен. Что не хочешь меня видеть. Что я напоминаю тебе… о том, что мы теперь одни. О том пожаре. О маме. — Данте усмехается. — Не круто. Ясно? Видимо, ясно. Потому что Данте больше ничего не говорит. Но и не трясется. Замирает каменным изваянием, смотрит себе под ноги и слушает, а потом оборачивается на Неро, смотрит на Неро и неосознанно — внутри Неро снова что-то надламывается и жалостливо ноет — смягчается. И, подумав, кивает. Вздергивает подбородок, будто пытаясь обнадежить — “ты следующий на очереди из нихрена не понимающих меня людей”. Впервые за двадцать лет у него появляется настроение всем все разжевывать, и Данте не собирается лишать этих всех возможности полюбоваться на распинающегося охотника. — Давай поговорим об этом, именно об этом, когда ты приедешь, — поэтому странно, наверное, что-то оставлять напоследок. Но Данте оставляет. По каким-то своим, одному ему известным причинам. — Не могу же я упустить шанс хоть чем-то удивить любимого брата, которому проще прочесывать бесконечные базы данных, чем позвонить и расспросить меня? — Данте дожидается ответа и оскорбленно фыркает. — Вергилий. Я бы ответил. Спокойной ночи. Разговор заканчивается. Данте пару секунд смотрит на погасший экран телефона, переводит дух, распрямляет плечи и снова облокачивается на спинку дивана. Небрежно, по-хозяйски. И ничего. Не говорит. Неро, как в трансе, обходит диван и медленно присаживается на самый край. Дурацкие демонические инстинкты упрашивают, умоляют его подлезть под руку к своему человеку, прижаться к теплому и пульсирующему, хотя бы попытаться успокоить частящее сердцебиение, привлечь внимание, обратить все внимание на себя... Но все человеческое, живое, звериное, что есть в Неро, встает дыбом. Ощеривается и дергается в ответ на каждое движение нарочно не обращающего на него никакого внимания человека, лениво и неспешно поправляющего — как умудрился, хах — подсыхающую и неприятно стягивающую кожу повязку. За окном все еще льет. Сточные трубы выплевывают на тротуар целые галлоны воды. О железное донышко раковины… ударяется тяжелая капля. Одна. Вторая. Третья. Данте дает ему и себе достаточно времени, но Неро не может, просто не может успокоиться. Ему кажется — стоит наклонить голову, и из нее тоже польется ледяная вода. Именно она виски изнутри распирает и вот-вот хлынет, как из сорванного вентиля, зашумит… Шум тоже распирает. Окольцовывает тугим венцом и впивается острыми шипами-ледышками под кожу. Неро кривится, вздрагивает и закрывает уши, чтобы спастись, спрятаться, выкроить в этом рокоте хоть секунду тишины, чтобы впихнуть в нее еще болезненнее разрывающие его мысли. Но на поверхность пробивается лишь одна. Насколько же Данте глуп, если думает, что они — они с Вергилием — в самом деле будут сидеть в его гостиной, плавить на дне чашки ровные кубики рафинада, ждать доставщика пиццы и просто существовать. Существовать, как существуют обычные люди. Один из которых никогда не крал облик другого, не целовал его брата в беспамятстве, в приступе животной жадности, не дергал, рыча, хлипкий язычок молнии на его ширинке, не зверел в ответ на тихий, раскатистый смех, не позволял играючи подхватить себя под бедра, не отдавал контроль, не отдавался, не выпихивал Данте из его же собственной кровати — уже потом, когда тот наваливался на сытого демона всем своим весом, жался противно липнущей кожей и ни в какую не соглашался отползти хоть на миллиметр в сторону, чтобы Неро мог нашарить спрятанные где-то в изголовье кровати влажные салфетки. Не засыпал прямо так. В неудобной позе, под неподъемной тушей измотанного любовника, запустив пальцы в его влажные волосы. Неро поджимает губы и ощущает себя тем десятилетним испуганным ребенком, никогда не знавшим, еще не знавшим, что все это — тихое и человеческое, размеренное, теплое и постыдное, спрятавшееся за погасшими лампочками — для него, демона, не предназначено. И искренне себя за это — за многое — ненавидит. Потому, что со всей оставшейся в нем детской жадностью и наивностью, Неро все отчаяннее хочется Данте присвоить. Как маленькую фигурку из скучной настольной игры, по сути, не интересующую никого из приютских мальчишек, но все равно спрятанную под подушкой от посторонних глаз. Фигурка не принадлежала Неро. Он всего пару ночей беспокойно дергался, проверяя, на месте ли его маленький клад, а потом стыдливо и тайком вернул в коробку. Данте Неро тоже не принадлежит. Так что Неро ничего не стоит самого себя по ладони хлестнуть — нельзя; и смириться. По крайней мере, попытаться. — Мы молодцы, ребенок, ты так не считаешь? — Данте все еще хочет спросить с него, какого черта... Просто какого черта. Но вместо этого сладко потягивается и обмякает, укладывая перемотанную руку на плечи вздрогнувшему мальчишке. Мальчишка пожимает этими самыми плечами, не решаясь увильнуть от прикосновения только из-за страха зажать расслабленную руку между спиной и диваном, и едва слышно шепчет: — Мне нужно уйти. Данте думает — твою мать. И еще много чего думает. Потом говорит — "не выдумывай. Уже ночь". Говорит — "я постелю тебе на диване, если хочешь". Приносит из спальни еще одно одеяло, помогает, кажется, забывающему моргать Неро расстелить постельное белье, оставляет связку ключей на кофейном столике и заверяет несносного ребенка, что это — видимо, то, что между ними происходит — так просто не оставит. Они поговорят. Потом, когда "ты, ребенок, остынешь и все обдумаешь. Я все обдумаю". У Данте подрагивают пальцы. Неро видит это, потому что пялится себе под ноги. Натянутый и звенящий. Он не выглядит, как Вергилий. Не выглядит. Только какая разница, если теперь Неро не может выкинуть из головы, как именно отреагирует сам Вергилий на то, что он, хорошо-хорошо, не выглядит, как чертов Вергилий? И еще — как скривится от отвращения лицо, которое Неро вот уже полгода лицезреет в зеркале над раковиной, когда Вергилий поймет, с кем именно трахался его младший брат вместо того, чтобы просто позвонить ему и все расставить по местам. Особенно после того, как оказалось, что это не так уж и сложно.