Каштановые свечи

После хорошей охоты Неро всегда спится слаще всего. Перегруженные мышцы расслабляются, звенят и болезненно приятно ноют, периодически вытягивая его рассудок на границу сна, где все кажется ярче и контрастнее, но при этом словно плывет в тумане. Не дается в руки. И сам мальчишка плывет. Вытягивается во всю длину чужой постели, подоткнув руки под прохладную подушку, и тихо урчит от удовольствия — кто-то, наглый, ласковый, прижимающийся губами к его плечу, щекотно ведет подушечками пальцев по беззащитному позвоночнику. Подлезает под влажную — в комнате жарко, чертовски жарко, что-то тяжелое всю ночь прижимало Неро к матрасу, и теперь, без этой тяжести, собственное тело кажется ему невесомым, горячим и размякшим — футболку, обжигает поясницу прохладным воздухом, затем — широкой, шершавой, раскаленной ладонью. И — нестерпимой истомой. Неро стонет. Кажется, что стонет. Хотя он сам не может сказать, размыкает ли губы, или просто беспомощно прогибается и шумно выдыхает в подушку. Человек, все еще прижимающийся губами к его плечу, усмехается. И повторяет движение. Снова. И снова. Пока Неро не привыкает жаться к его рукам, чтобы — продлить — остановить трепетную муку. — Нравится, ребенок? — Данте ему просто снится. — Хочешь еще? — определенно просто снится. Иначе бы Неро почувствовал его запах. И уже давно отполз бы на безопасное расстояние. Но, раз это всего лишь сон, можно и дальше млеть и довольно урчать, не стесняясь беззлобных насмешек. Не волноваться, что человек, уже зарывшийся носом во вставшие дыбом волоски на холке и в очередной раз собственнически прикусивший слишком чувствительную кожу на загривке, нарвется на что-то, способное ему навредить. Тепло, прижимающееся к его боку, внезапно исчезает. Отлипает от взмокшей одежды и тут же возвращается, накрывая тело той самой тяжестью. Теперь на его спине хозяйничают целых две — как будто Неро и без этого не было слишком много — ладони. Они очерчивают лопатки. Соскальзывают на шею, сжимают на пробу, будто грозясь перекрыть кислород, но вместо этого рассыпают по мышцам мурашки и прокрадываются под скулы, заставляя оторваться от подушки и обессиленно застонать. Громко и четко. Как будто Неро и без этого не растекался сиропом, совсем не стесняясь поскуливать на особенно грубых — особенно правильных — касаниях. Реальность катастрофически долго не просачивается сквозь слипшиеся веки. Данте здесь. Шкрябает шею своего демона порядком отросшей щетиной. Вовсе не снится ему. Нарывается. Разминает расслабленные плечи. Не затекает в гортань липкой сладостью. И недовольно кусается, когда Неро осознает свое положение и замолкает, пытается вывернуться из слишком — потрясающей, необходимой — крепкой хватки. Данте фыркает и останавливается. И сразу же заваливается на окончательно проснувшегося, а потому снова начавшего ершиться мальчишку всем своим немалым весом. — Ну какого черта? — Неро сдавленно кряхтит, предвкушая, что привычная уже боль под ребрами вот-вот проснется, но ошибается. Тело легко и безболезненно утопает в мягком матрасе, а раскаленный Данте, прижимающийся к нему со спины, возвращает ту сладкую истому, почти догоревшую, почти переставшую простреливать мурашками обнаженную поясницу. Сопротивляться не хочется. — Я соскучился, Неро, — Данте щекотно дышит под самым ухом. Близко. Невыносимо близко. Так, что пальцы на ногах поджимаются. Но это чувство почему-то не получается назвать возбуждением. В привычном смысле слова. А со словами Данте обращается как всегда небрежно. Неро не знает, что отвечать. — Я тоже… соскучился, — наверное, они говорят о диаметрально противоположных вещах. Наверное. Данте ведь скучал по ощущению теплого тела под боком, позволяющего хоть ненадолго, но отвлечься от одиночества и горечи, наверняка все это время разгоравшейся под его ребрами. А Неро скучал по Данте. В переносице снова начинает жечь. Вот бы Данте догадался еще раз накрыть этот ожог губами. Данте — вот черт — догадывается. Тормошит чересчур откровенного, притихшего, съежившегося от соскользнувших с языка слишком смелых слов мальчишку, переворачивает его на спину и целует. Неро впервые ощущает, как на мгновение вздрагивают его собственные ресницы. — Все в порядке? — Данте, помимо всего прочего, мстит ему. Или у того, что они пытаются сделать друг с другом, есть какое-то другое название. Будто они оба — слепые котята, стучащие носами в пластмассовые окна. Тук. Тук. Что Данте пытается узнать, когда спрашивает демона, влезшего к нему в постель, в мобильник, в душу, все ли с ним в порядке? А сам Неро что хотел узнать вчера? Когда аккуратно гладил поврежденную кожу любовника и чувствовал себя как-то неправильно, нехарактерно заведенным? Будто похоть на этот раз была вовсе не при чем. — Я не знаю, — Неро ясно лишь одно — с Данте ему, может быть, впервые с тех времен, когда в нос еще утыкались щекотные каштановые свечки, становится спокойно. Так спокойно, что не страшно закрыть глаза и расслабить плечи, откинуться на подушку и… Переносицу накрывают губы. Снова. — Я тоже. — А должен, — щелочь перетекает в уголки глаз, но Неро вовремя ловит ее и зажмуривается. — Ты же, в конце концов, мне в отцы годишься. Данте отстраняется и как-то странно затихает. Неро не чувствует на себе его взгляда, но когда решается открыть глаза, тут же натыкается на слишком хитрое, будто даже наигранное выражение лица. — И что тебе мешает просто наслаждаться ситуацией, а, ребенок? За окном снова моросит дождь, поэтому Неро не может определить, день сейчас или уже вечер. Как долго они спали, и как скоро Кредо за всеми навалившимися делами вспомнит о своих покалеченных подопечных и решит выяснить, как они оба себя чувствуют. Неро чувствует себя просто прекрасно. Да, ладонь по-прежнему зудит, перевязанное бедро и наливающиеся кровью синяки ноют на каждом движении, но… Данте не заставляет его двигаться. Только говорить. — Я же демон, — и Неро снова не понимает, что он имеет в виду. Что ему мешает млеть под незаслуженно ласковыми касаниями? Что ему мешает наслаждаться пока что не сладкой, но самостоятельно жмущейся к рукам добычей? Самой лучшей. Самой… — Мы уже приступили к… разговорам, да? — не важно. Неро почему-то кажется, даже если он будет невпопад отвечать на вопросы словами, давно подтачивающими изнутри его собственную черепную коробку, Данте все поймет. И не обидится. — Ты демон, и поэтому не получаешь удовольствия от того, что я делаю? — и мастерски вытянет из смущенного мальчишки все, что захочет. — Нет! Данте! Да что ты… Я вообще не про… Черт побери. Данте. — И, раз мы уже выяснили, что мой возраст тоже для тебя не проблема… — кто из них еще играет роль добычи? — Меня так воспитали, ясно? — с любым другим человеком — полгода назад — Неро бы сопротивлялся до последнего. Ощерился бы, зарычал, да, спиной в стену вжался. А теперь выдыхает и всего на мгновение позволяет себе задуматься, что, возможно, может быть, самую малость, но его устраивает эта роль. Не жертвы, не добычи, не хладнокровной зубастой рыбешки, все-таки заглотившей вспарывающий нёбо крючок. Нет. — Приютские нянечки тут явно не при чем, — Данте берет его за руку. В прямом смысле, потому что замечает, как лихорадочно мальчишка чешет уже порядком воспалившуюся занозу. И в переносном. Потому что он своему несносному ребенку в отцы годится. И все такое. Хотя вытворить он с ним хочет совсем не отцовские вещи. Да, сначала обнять, утешить, объяснить, что он самый лучший, самый заботливый, несносный, жадный, горячий… Но потом — совсем не отцовские. — Просто… Данте, я считаю, они все правильно делали, — не об этом его ребенок хотел говорить. Но не только же ему нагло забираться под чужое сердце. И у них на разговоры не один день в запасе. — Манчестерские охотники? О, да. Они мастера все делать правильно. Знаешь ведь, что Манчестер одним из последних принял законы о защите демонов? — Я попал в бюро намного позже. — Да. Точно, — Данте кивает, будто они обсуждают погоду, а не причины, почему его упрямый мальчишка отказывается просить своего любовника дать ему еще, даже когда сквозь сон прогибается в пояснице, подставляясь под непродуманные ласки, даже когда судорожно сжимается на его члене и стискивает зубы, чтобы не умолять возобновить размашистые толчки. — За пару лет каждому новичку, конечно же, объяснили, что с десятилетним ребенком стоит обращаться, как с десятилетним ребенком, а не как с преступником, — еще немного, и Данте начнет — стараться усерднее — воспринимать это на свой счет, а пока просто выдвигает верхний ящик прикроватной тумбочки и нашаривает в нем нетронутый швейный набор, состоящий из нескольких катушек ниток, пары иголок и блестящих маленьких щипцов. — Вот и пригодился. Неро ничего не говорит и ничего не спрашивает. Только недовольно пыхтит и покорно раскрывает ладонь, позволяя Данте отточенным движением подцепить и разорвать иглой уже затянувшуюся кожу над щепкой, а потом вытянуть ту из саднящей плоти. Чтобы тут же закрыть крошечную ранку кусочком пластыря с каплей антисептика — кто бы ни подарил охотнику этот набор, он знал, чем все закончится. И интересно, Данте так же приятно заботиться о своем демоне, как и Неро о нем? Судя по самодовольной роже — даже больше. — Они должны были объяснить мне, что я опасен. Пока я не натворил что-то, что сам себе бы не простил. — Какая проницательность. И это они еще не видели тебя с револьвером! — Я видел, что суккубы делают с людьми. Каждый месяц в бюро поступали отчеты о новых жертвах. Каждую неделю мне показывали новые и новые снимки с мест преступлений, — Неро хорошо помнит иссушенные тела. Выпирающие кости, обтянутые пожелтевшей кожей. Желтые же синяки, рыжие разрывы-полосы от чернеющих — как у него — когтей. Обескровленные, едва сочащиеся прозрачной сукровицей. В шестнадцать лет Неро окончательно понял, что такое — быть сильнее своей жертвы. Ему дали это понять. Выпустили прогуляться на коротком поводке. Посмотреть, как дикий зверек поведет себя на воле. Наверное, он выглядел чертовски жалко, когда вернулся в бюро. Напуганный, ошалевший, сдавленно рокочущий и дрожью реагирующий на любой новый запах. Неро не был сыт или голоден, доволен или… — Я даже не помню… Данте, я не помню, как выглядел тогда. В первый раз, — в реальности, той реальности, где за окном шелестят по мокрому асфальту машины, а Данте все еще держит его ладонь, бездумно вырисовывая на коже замысловатые узоры большим пальцем, Неро выглядит не лучше. Он понимает это. Но больше этого не боится. — Зато помню, какую дыру проделал в стене за зеркалом. Девчонка… Это была ее ванная. Я разбил зеркало в ее ванной. А она едва нашла силы, чтобы выругаться. — Чувствовать опустошение после секса — совершенно нормально, Неро, — Данте не шутит. Но улыбается. Как обычно. Лукаво и многообещающе. — Как-нибудь покажу тебе, каково это. — Не стоит, — Неро усмехается. Сердце бьется в ровном ритме, не спотыкается, не разливает по груди предательский холодок — кажется, у людей не принято обсуждать бывших, кажется, Данте на все реагирует глупыми шутками — но вместо этого там, под ребрами, становится до странного легко. — Меня все устраивает. — Даже старик в твоей постели? — Особенно старик в моей… Хей, это же твоя кровать? — И моя квартира, — Данте склоняется над ним, будто хочет поцеловать, но вместо ожидаемого мягкого касания, за которым тянется мальчишка, награждает его чувствительным укусом в кончик носа. — И ты тоже мой, ребенок. Мы что-нибудь придумаем. Потом. Я знаю, что существуют способы оставаться в отношениях с демоном. Достаточно долго. Двадцать лет, если не ошибаюсь. А пока давай. Поднимайся! Уже вечер, пора заказывать пиццу. Я планирую напоить тебя и услышать что-то кроме «все устраивает». Неро обиженно ворчит, но свешивает ноги с кровати, не забыв пихнуть наглого человека пяткой под ягодицу, и думает — вечер, все-таки вечер. И — Данте планирует остаться с ним. Долго. Вау. — Погоди, ребенок. Я же не имею права тебя спаивать? Неро напивается слишком быстро. Потому что не чувствует горечи и удушливой пряности виски, потому что пламя, прокатывающееся по горлу на каждом глотке, приятно греет разодранную грудную клетку, потому что горячая, только привезенная пицца обжигает губы и пальцы тянущимся сыром и острым перцем. И потому что Данте — молчащий, пока молчащий, будто дожидающийся, что мальчишка окончательно захмелеет и сам перестанет следить за языком — позволяет ему растянуться на диване, просунуть стопы под его бедра и слушать тихий шелест дождя за окном, медленно проваливаясь… куда-то. — Данте? — Неро проигрывает в их своеобразной молчанке, потому что — из-за алкоголя в крови? Из-за плывущей, просачивающейся сквозь пальцы реальности? — свято верит, что «день откровенности», щедро отмеренный Данте, действительно продлится всего один день. — Я что, на самом деле так хреново копирую людей? — С чего ты взял? — Данте даже не поворачивается в его сторону. Только будто в бреду нашаривает пальцами обнаженные щиколотки и ведет вверх, забираясь под ткань джинсов. — Ты сам так сказал, — под опущенными веками печет. Неро вспоминает — стояла жаркая весна. Спертый воздух душил, смыкаясь плотным кольцом, сгущаясь у корня языка каштановым сиропом, а бедра сводило судорогой на каждом толчке. Он пытался их сомкнуть. Пытался. Но только теснее прижимался к горячему человеку. — Когда мы впервые… ну… Точно. Для Неро эти полгода уместились в последний весенний месяц только потому, что вокруг всегда пахло каштанами. Пахло Данте. Данте всегда был где-то рядом. Им пахли стащенные из общей кучи футболки, подголовники в машине Кредо, полотенца в ванной на втором этаже их с Нико мастерской… Так сложно было заметить и поверить, что, вообще-то, Данте был с ним… долго. Не двадцать — боже, кому хватит терпения уживаться с демоном целых двадцать — лет, но достаточно, чтобы каждый раз вспоминать разные — потрясающие — вещи, нервно усмехаясь и пряча полыхающие скулы в сгибе локтя. — Переспали? — Данте догадывается, должно быть, просто догадывается, а не тоже всерьез вспоминает каждый их разговор. — Да, — Неро прикусывает губу и отворачивается. Слепо пялится на стоящую на самом краю столика полупустую бутылку виски, мерцающую в полутьме янтарным стеклом, закрывает глаза и немного, совсем немного, умоляет Данте, чтобы он не признался, что в тот день так легко солгал, просто чтобы голодный демоненок успокоился и принял его помощь. Потому что Данте сказал то же самое — они разные, они с Вергилием разные — даже в тот блядский момент, когда у Неро не было сил, чтобы быть собой. Кем-то, кроме пустой, бесконечно уставшей оболочки, отбивающейся от него острыми, оборванными фразами. И если Данте ничего не стоило солгать в первый раз… — Это сложно объяснить, — Данте вообще не любит врать. Ему легче промолчать, отшутиться, сощурить глаза, уложить ноги мальчишки к себе на колени, чуть сильнее надавить на косточку на лодыжке, обвести по кругу… — Ты ведь никогда и не старался быть на него похожим, — будто ему тоже требуется ощущать хоть что-то, чтобы возвращаться в реальность. В которой несносный ребенок все еще не понимает его без слов. — Да, — или просто не верит, что понимает. — Другим этого хватало. — Ох, ребенок. Еще скажи, что я для тебя особенный. И я вконец растаю. Неро нервно смеется, вспоминая всю чертову бездну воспоминаний, которые он делит только с Данте, но думает, что, вообще-то, задохнется, если попробует признаться в этом вслух. — А ты мне что скажешь? — Взамен? — Да. Хочу что-то взамен. Как инкуб, я всегда хочу получить что-то взамен. — Тогда, в баре, — Данте мнется. Действительно мнется, но больше — разминает звенящие мышцы — для того, чтобы удержать слова, а не вытолкнуть их наружу, — знаешь, у тебя действительно хорошо получилось скопировать Вергилия. Просто замечательно, если честно! С этим его… зачесыванием волос назад. Я почти забыл, что двадцать лет прошло. А потом вспомнил. Как в солнечное сплетение с размаху. Как будто, черт, мне было мало напоминаний в тот день,— Неро вздрагивает, хочет подняться, что-то сказать, ткнуться лбом в плечо своего человека, еще раз извиниться за т о т день, но даже вдохнуть не может. Данте легонько хлопает его по бедру. — То есть, я должен был... Я должен был быть готов к тому, что мелкий чертенок на моих коленях примет облик человека, о котором в этот день мне напоминало буквально все. Но, хей! Потом ты состроил такую испуганную мордашку, и… Неро, — и улыбается. Потому что знает, на что давить. Уже покрасневшая кожа под его пальцами проминается издевательски легко. — Ч-что? Твой брат никогда не выглядел испуганным? — Неро тоже чувствует, что с его солнечным сплетением, его тающим телом творится что-то странное. Но это же Данте. — Неро, — в тысячный раз Данте. — Ты понимаешь, о чем я. Вергилий, он… С ним всегда было сложно. Он сам — сложный. Потому что смотришь на него, и не понимаешь, какого черта. А до объяснений он, разумеется, не снисходит. Только вскидывает подбородок, хмурит брови. А потом оказывается, что это все не из-за высокомерия, нет. А из-за чего — он не поделится, ни за что не поделится. Я не заслужил, моя помощь не понадобится, он же сам справится. Со всем он сам справится. Неро понимает. Кое-что. И протягивает руку, чтобы легко поддеть Данте за локоть — куда достает — и вырвать из мечущегося рассудка. — А тебе никогда не казалось, ну… Что Вер… Что он… Что Вергилий сам не понимает, из-за чего..? Со мной такое часто бывает. Чувств так много, что… — Чувств в тебе много? — Данте тихо мурлыкает, сгибает ноги своего мальчишки, обхватывает их руками и пристраивается подбородком на коленях. И смотрит. Лукаво. Нежно? — И каких же, ребенок? В груди что-то оглушающе трещит. Как сухие ветки в кострище. Неро запрокидывает голову, чтобы… Что? Его ломает надвое. И одна часть отчаянно хочет сбежать, отбиться, спрятаться в самом темном углу. А вторая — отдышаться. Хлебнуть достаточно воздуха, чтобы хватило и демоническом телу, и разгорающемуся под ребрами пламени. — Не знаю! — но Неро остается на месте. Только барахтается, пытаясь выпрямиться. Опирается на локти, почти прикладывается лбом — Данте ловит его, мягко придерживает под затылком — о лоб Данте. И хотя бы дышит. Через раз, но… — Ты мне скажи! Ты не понимаешь, что в голове Вергилия, значит, понимаешь, что в моей? — и понижает голос до надрывного шепота. Данте чувствительно ерошит короткие волосы на его холке, отвлекает, успокаивает, напоминает, что никому другому, ни перед кем другим Неро не открылся бы. — Скажи мне. Пожалуйста, Данте. Я не понимаю, какого черта. Я не хочу, чтобы ты видел во мне брата. Но я ведь тоже ни черта не понимаю, тоже хмурюсь, тоже строю из себя черт знает что… — Неро, — Данте только ерошит его волосы. И укладывает обратно на диван. И целует. Всего один раз, чтобы и без того всполошившийся мальчишка не вспоминал лишний раз о твердом намерении ни в коем случае не навредить своему человеку. Чтобы не отвлекался. Чтобы и дальше позволял себе выглядеть и быть настолько беззащитным, открытым, раскрасневшимся, сокрушенно жмурящим черные от алкоголя глаза. — Я не могу. Я знаю, ребенок, я все про тебя знаю. Но не могу сказать. Уж извини. — Это еще почему? — Неро кажется, что он попадает во временную петлю. И точно знает, что будет чувствовать после того, как Данте ласково усмехнется, замрет в сантиметре от его переносицы, выдохнет и скажет… — Я тоже смущен. Неро. Бесконечное обожание.