guy with one busan flaw

дверь хлопает и в квартиру, кажется, ураган врывается с яркими фиолетовыми волосами, что так забавно взлетали вверх, становясь парусником, когда ким вертелся. — сокджин-хен? — в ответ лишь тишина и ни шороха рядом, — ты же дома? — все мысли трещат по швам, как и наспех заштопанное сердце. снова рвется. каждый день и каждую ночь. каждый раз, когда сокджин говорит о них. чёрт, да это даже звучит мерзко. никогда не было их, был только он и хен, в которого намджун ненароком влюбился, глупо-глупо. как в сказке, он встретил сокджина, в баре с порванными брюками и чемоданом. он проверил этому красавчику, не смотря на то, как тэхен отчаянно его отговаривал. — сокджин-хен, это была шутка? — как пуля, что так давно прилетела ему в руку, в попытках защитить младшую сестру. и сейчас. это было худшей идеей, но она вполне могла оказаться реальностью. старший никогда не любил его, просто был рядом, как самый настоящий друг. в которого намджун, как ребёнок, влюбился. — для тебя все мои чувства — шутка, я прав? — и всхлип. ким наконец-то слышит всхлип, тихий, до ужаса мерзкий. как в тот день, когда хен кричал, смеялся, плакал — рассказывал в порыве о своей жизни, которая намджуну никогда и не снилась. нет, он жил так, в маленькой квартирке на околице города, вместе с мамой и папой, пока отец не начал зарабатывать больше и они переехали в большую квартиру, и ещё одну, пока не доехали до этого неприметного особняка. — хен? — намджун должен признаться, ему слишком страшно идти по коридору, прямо на кухню, из которой всегда шел невероятный запах чего-нибудь свежеспеченного, но сейчас — оттуда шел только мерзкий, металлические запах, как от ножа, если прикоснутся к нему лицом., но хуже. это запах крови, свежей, насколько рецепторы обоняния намджуна не подводили. хотелось плакать от осознания того, что он сейчас увидит. хотелось выпрыгнуть в окно, но не видеть. так много, чего хотелось, но он просто не может, стоит в оцепенение и ждёт, глазами разыскивая старшего. — намджун-а, скажи мне, а ты любишь меня? — ким может только обернуться и узреть что-то до жути теплое, мягкое и просто домашнее — сокджин в махровом халате, белом, почти как душа старшего. она была немного чище, уж намджун-то знает. кажется, таким красивым сокджина он ещё не видел, самый настоящий ангел, в которого не грех и влюбиться., а ведь ким и влюблен. — да, хен, — только и может пролепетать намджун, когда ладонь старшего ложится к нему на плечо, немного подвигает к себе, почти вжимаясь. и вот, лицо кима прямо перед ним, так близко, как там, за дверью, когда сокджин в очередной раз отвергал его чувства. — а кровь ты любишь, хороший мой? — у намджуна трясутся все конечности и не только они. ему страшно, слишком страшно смотреть в эти глаза. это не его хен, глаза совсем прогнили, стали черными, как смола, в которую однажды соседский мальчишка бросил несчастную белку — она превратилась в мерзкий черный камень, а мальчик продолжал смеяться., но лицо сокджина так близко, это совсем выбивает из колеи, слишком уж горячо. старший мокрый и он жмётся ближе, оставляя на футболке намджуна мокрые пятнышки. — нет, хен, я ненавижу кровь, — сокджин улыбается и гладит младшего по щеке, успокаивая, тянет ладонь кима и развязывает цепкими джуновыми пальцами ремешок на халате. намджун чувствует, что там мокро, прикасается пальцами и тащит их обратно. липко, мокро, ало. это кровь, самая настоящая кровь, которая льется из сокджинового бока, еле-еле опоясанного бинтом. — намджун-а, а, если нас смешать, ты будешь любить или ненавидить? — с ресниц кима слетают мелкие слезинки, а изо рта льются непонятные звуки, вперемешку со стонами глухой боли. намджун остывает. вокруг кровь, она стекает по бедрам сокджина на пол, как и его соленные слезы. и крик — нечеловеческий, как будто, старшего на куски разрывают на дрянной берёзе. — если бы этого не сделал я — он бы сделал это, я бессилен, намджун, — ладонь снова ложится на джунову щеку, оглаживает, портит нежную кожу короткими ногтями и улыбается, неправильно совсем, не так, как улыбается сокджин, не так. и падает на пол, истекая багровой кровью., а намджун — ребенок, он боится этого. не хочет повторять все опять и опять. в их доме всегда было много крови. кровь бывших хозяев особняка — была первой, потому-то дом и был не так дорог, здесь недавно произошло убийство супружеской пары, виновника тогда так и не нашли. следующая кровь принадлежала их садовнику, его нога случайно попала под лезвие газонокосилки и после операции он умер, а трава на улице до сих пор имеет мерзкий запах протухшей крови. дальше — многочисленные порезы кенмин, вперемешку со слезами о том, что она ненавидит всех и вся. из ванны ее тогда еле вытащили, слишком уж много крови потеряла, пришлось и свою отдавать. намджуна дёргают за плечо и он наконец выходит из мыслей, стараясь сосредоточиться на единой точке, на циферках, что криво приклеены нелепой медсестрой, на двери палаты хена. — мистер ким, кровь удалось остановить, но он все ещё жутко нервничает, — он даже с места подскакивает, когда видит знакомое лицо — человека, что встретил его немым вопросом, вместе со скорой, и теперь, заниматься сокджином, — хотите поговорить с ним? — намджун может только кивнуть и шагать дальше, пока голова кружится, пока он в шаге от падения на пол, пока он все ещё дышит. в лёгкие прекращает поступать кислород, когда дверь палаты с щелчком закрывается и он видит, как в конце, как будто, туннеля, но нет, палаты, кровать, а там его хен, бледный, как смерть, хотя, даже смерть имеет свой цвет, а у кима и того нет, и отражается в закатном солнце. где-то между гортанью и трахеей у него встаёт мерзкий ком из всего, что случилось ранее, из всего, что произошло. намджун хочет забыться и не чувствовать ничего, во что бы это не стало. он бы с удовольствием отдал бы эту способность сокджину. — тебе лучше, хен? — старший еле-еле поднимет глаза, наблюдает, как намджун небрежно и неловко раскладывает продукты на тумбочку, как трясутся его руки. сокджин приподнимается на локтях и хватается за кимов халат. и смотрит, выжидает, пока намджун обернётся, присядет рядом, подождёт старшего и его чувства, которые совсем забегались по этому полю лжи. — нам нужны новые паспорты, джун-а, — глаза младшего округляются и он сжимает пальцы сокджина сильнее, все ещё оберегая от ран это несчастное тело, — мы станем другими людьми, намджун, — вдох. ещё один. ещё. и лёгкий поцелуй в лоб — просьба простить, вернуться в реальность и просто жить, — соглашайся, — и тянет ладонь намджуна на себя, просит одними глазами, да те могут заставить кима подписать договор с сатаной. намджун боится самого себя и своих действий, своих мыслей, сокджина, который так крепко въелась в его все, наглое пятнышко. и он не может отказать. почти. — сокчоном займутся мои родители, — и фыркает на испуганное лицо хена, что не может не вызвать улыбки, — без возражений, — строго, как-то слишком похоже на отца, гордо и, на самом деле, с огромной долей страха, — выбирай страну. сокджин молчит. нет, он не думает, куда они уедут, когда рана, что так жжет на боку, заживёт. его мысли поглощены чонгуком, чимином и ириской, которая тоже представляет немую опасность. — только не франция, — мычит он, убирая липкими пальцами челку, — по-дальше от пусанского волка и его семейки, намджун-а, — и смеется, тихо-тихо, как мышонок какой-то. кима, кажется, переклинило. он завис на одном простом имени. пусанского волка знали многие бизнесмены и его отец — не исключение, но. сокджин. пусанским волком обычно назвали мальчишку, который слишком долго смеялся, убивая, на их первой квартире.