Чужой

       Первая мысль Чонгука: в парке, видимо, какие-то проблемы с воздухом.        Но как очень взрослый — девятнадцать годиков, так-то — он эту мысль быстро отметает (хотя любитель комиксов и фантастических фильмов внутри него страшно протестует). Это обычный парк, с совершенно обычным воздухом. Он же не герой какого-нибудь прикольного фильма, где сумасшедший ученый изобрел ядовитый газ, и теперь вся планета под угрозой уничтожения.        Кстати, о сумасшедших.        Этому парню, похоже, нужен опытный психотерапевт. Лучше бы по рекомендации, через знакомых, чтобы проверенный специалист. Чонгук мог бы спросить у Юнги, например. Тот, конечно, вряд ли пользовался услугами подобного рода сам, но всяких разных знакомых у него пруд пруди.        Чонгук впечатлен. Он убирает ноги с педалей велосипеда (дабы не навернуться с него), и упирается ими в землю. Земля придаёт уверенности. Пока она под ногами — кукуха не съедет. Не должна, по крайней мере.        Ведь у парня в ковбойской шляпе, ползающего на карачках вокруг дерева, ноги вроде бы тоже касаются земли, а с кукухой вот все равно беда приключилась. Он бормочет что-то себе под нос, улыбаясь радостно-прерадостно, шепчет о чем-то траве и иногда вскидывает голову вверх, вопросительно поглядывая на дерево. Чонгук тоже поглядывает на дерево: то стоит себе спокойно, блестит свежей зеленью на солнце, раскидав ветви в стороны. В парке все деревья так стоят, это очень логично. А вот то, что парень, вскакивая на ноги, обнимает ствол дерева, доверчиво прижимаясь как к родному, пожалуй, не очень.        Чонгук тихонько гиенит внутри себя, наблюдая за ним. Он приблизительно понимает, почему чудак себя так ведет. Один раз какой-то взрослый друг Чимина принёс им на вечеринку красивые такие синие таблетки и сказал, что это витамины, которые помогут несильно опьянеть. Развод удался. Чимин весь вечер признавался в любви фарфоровой статуэтке черной кошки, а Чонгук валялся посреди гостиной на полу (где через него все заботливо перешагивали) и видел на потолке новые, ещё неоткрытые галактики. На следующий день он так же радостно обнимался с унитазом, как сейчас парень с деревом. Так что Чонгук уже представляет, как хреново будет ближе к вечеру этому любителю деревьев, и даже сочувствует ему. Но наблюдать все-таки прикольно.        Парень, посоветовавшись с деревом (не с птичкой даже, не с белочкой, с которой у них наверняка найдется много общих тем), поворачивает голову и, замечая своего единственного зрителя, замирает. Смотрит очень внимательно, с неоправданно большой заинтересованностью. В Чонгуке ничего особо интересного нет, чтобы так смотреть: велик «бэушный», кепка козырьком назад на черных волосах, белая футболка, стащенная у старшего брата, и шорты с лейблом Найк. Однако, парень глазеет на него как на восьмое чудо света, хотя сам чудо ещё то. Мало того, что лицо восторженно-придурковатое, шляпа эта ковбойская, почти сползшая с головы, так ещё рыжие зашарканные (вроде даже замшевые) штаны, и сапоги. Ковбойские, само собой.        Неясно чего там в его головушке происходит, но он устремляется к Чонгуку едва ли не вприпрыжку и, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, с приоткрытым ртом продолжает его разглядывать. Чонгук не боится, он достаточно крепкий, чтобы за себя постоять, и если чудик решит напасть, завернуть ему руки за спину особого труда не составит.        Чудик нападать не собирается. Он смотрит на него своими светло-карими глазами с длиннющими пушистыми ресницами и восхищённо выдыхает:        — Живой человек…        То, что он умеет говорить — здорово. То, что считает его живым — вообще отлично. Особенно, если не собирается это изменить. Чонгук даже гордиться собой начинает: ещё никого не приводил в такой восторг факт его существования.        — Ты дышишь. И смотришь на меня.        Голос у парня (низкий, густой, словно он не ртом говорит, а всей грудной клеткой сразу) полон благоговейного трепета, и Чонгук не может сдержать ухмылки:        — Приятель, ты что принял?        Тот раздувается весь в порыве необъяснимого счастья и прикладывает руку ко рту:        — И говоришь, — шепчет потрясённо. — Со мной. Говоришь со мной. Живой человек. Дерево не обмануло.        — О, деревья всегда говорят правду, — ехидничает Чонгук, окидывая его взглядом.        Ковбой все-таки издаёт странный пищащий звук, с характерными восторженными нотками. Забавный какой. Глядя на его радостную физиономию, Чонгук насмешливо приподнимает бровь.        Друзья у парня козлы, конечно, раз отпустили его гулять по городу в таком виде на потеху другим. Если на него натолкнутся полицейские — веселиться он будет уже в участке. А если местное хулиганье — в больнице, и это при хорошем раскладе.        — Ты где живёшь? — спрашивает Чонгук. — Может, позвонишь кому-нибудь, чтобы тебя забрали?        Парень слушает внимательно, едва ли в рот не заглядывает, пока он говорит, и вдруг выкидывает руку вперёд, направляя свой палец на его нос:        — Метка! У меня есть такая же, — и с гордостью демонстрирует родинку на кончике своего.        — Очень круто, — соглашается Чонгук послушно, наблюдая, как на лице того расцветает лучезарнейшая улыбка, и возвращается к попыткам выведать адрес: — Так что насчёт местожительства?        — Мой дом не здесь, — качает тот головой, продолжая пялиться. — Далеко. Там, — показывает глазами в небо.        Прослеживая его взгляд, Чонгук задирает голову вверх.        — Там, — повторяет.        — Ага. Там.        Ясно. Считает себя ангелом. Надо было догадаться, что легко не будет.        — Где же твои крылья, ангел? — не может удержаться от ехидного комментария.        Лицо у парня застывает каменной маской без всяких эмоций. Он смотрит на него с приоткрытым ртом и пару раз смаргивает.        — А, забей, — отмахивается Чонгук, оглядываясь по сторонам.        Через полчаса он уже должен быть у Чимина, который, разумеется, будет вопить, что он опоздал, но не бросать же бедолагу одного. Ближайшая остановка в пятнадцати минутах ходьбы. Если вывести парня к ней, может тот вспомнит, где живет. Чонгук посадит его на нужный автобус и на этом его миссия будет выполнена. Естественно, это не спасение мира, но спасение от возможных печальных приключений одной задницы недоковбоя-недоангела тоже неплохой плюсик к карме.        Определившись с планом действий, он вновь поворачивается к парню. Тот продолжает на него восторженно таращиться, и это, если честно, вот уже напрягает как-то.        — Можно мне тебя потрогать? — внезапно просит ковбой смущенным подрагивающим голосом. — Ты очень красиво переливаешься, я такого ещё не видел.        Чонгук фейспалмит. Вот это его накрыло, конечно.        — Не надо меня трогать. Подожди немного, через пару часов тебя отпустит.        Ковбой сникает:        — Да, я предупрежден, что между нами могут возникнуть проблемы в общении. Я все ещё не знаю, как себя вести. С деревьями и травой проще. Они в одном состоянии, а ты так быстро меняешься, я не успеваю понимать.        Чонгук не просто не успевает понимать — он вообще ни черта не понимает. И не уверен, что хочет.        — Я покажу тебе, где остановка, идет? — предлагает. — Дальше сам.        Парень продолжает пучить на него глаза, ничего не отвечая, и Чонгук начинает подумывать о том, что он, в общем-то, не его проблема. Можно уйти, пусть разбирается сам, или те, кого он найдет (или которые найдут его). В конце концов, все посетившие его и, наверняка, супер-прикольные глюки — не проблема Чонгука. Он не обязан принимать в них участие. Он и так изъявил желание помочь. Нахрена только — не ясно.        — Опять поменялся, — раздаётся тихое рядом, и тяжёлый вздох: — Так сложно.        «Ещё бы», — без всякой эмоциональной окраски думает Чонгук и, толкая велик, все-таки идет в сторону остановки.        Парень шагает рядом. Изучает взглядом руки Чонгука и придирчиво оглядывает свои, сильно растопырив пальцы. Затем осматривает чонгукову голову и принимается ощупывать своё лицо: уши, нос, рот. Хватает себя за нижнюю губу и максимально оттягивает ее, скашивая глаза вниз, чтобы рассмотреть. Получается плохо.        Наблюдая за ним искоса, Чонгук качает головой и размышляет: сильно ли нехорошим поступком будет, если он достанет телефон и начнет снимать? Такой материал для ролика пропадает, а Чимин никогда не поверит ему без доказательств.        — У вас была костюмированная вечеринка?        Ковбой, так и оттягивая губу, вопросительно поворачивает к нему голову. Может, он просто псих и это его обычное состояние?        — Почему ты так одет?        Губа выпускается из захвата.        — Одежда? А что с ней?        — Даже не знаю. Может то, что ты не в Америке и так уже давно не ходят? — хмыкает Чонгук.        Парень стягивает с головы шляпу и мнет ее в пальцах.        — Когда я собирался к вам, то не знал, что выбор вещей зависит от стран и времени, — вздыхает тоскливо, и с надеждой спрашивает: — А сейчас мне можно тебя потрогать?        — Нет, нельзя, — не меняет интонации Чонгук.        — Ты опять поменялся, — замечает ковбой почти укоризненно. — Мне все ещё хочется тебя потрогать. Почему нельзя?        — Да не хочу я, чтобы ты меня трогал, — хмурится Чонгук, отворачиваясь.        Что за навязчивое желание его полапать? За такое вообще-то и в глаз выхватить можно. Он возмущенно фыркает себе под нос и катит велик дальше, когда замечает боковым зрением, что рядом никого нет. А оглядываясь, встаёт на месте, словно вкопанный.        Заботливо уложив на край дороги свою шляпу, ковбой разувается, ставя сапоги рядом с ней, и стягивает рубашку через голову, не расстегивая пуговицы. Свернув, он укладывает ее поверх шляпы, совершенно без стеснения демонстрируя свою мокрую от пота кожу, и берется за ремень штанов.        — Слышь, ты че делаешь? — интересуется прихреневший Чонгук, хотя вопрос явно лишний.        — Форма, в которой я тут нахожусь, странно нагревается и источает влагу. Мне трудно дышать, и видимость ухудшилась, — объясняет парень будничным тоном. — Если я перестану нагреваться, мне станет лучше.        Станет лучше, если он перестанет раздеваться. Удивительно, что родители не объяснили ему в детстве, что оголяться в общественных местах запрещено.        «Вот ты странный тоже, — ехидничает разум почему-то голосом Чимина (из которого такой разум, что — спасибо, лучше уж без). — Он же ангел. Они там на облаках только перьями прикрываются. Смотри, вот он сейчас штаны сдернет, его пух в разные стороны полетит».        Чонгук не хочет смотреть на летящий в разные стороны чужой пух. Выпуская велик из рук, отчего тот падает на асфальт, жалобно тренькнув колокольчиком, он в один скачок оказывается рядом с ковбоем и вцепляется в его руки, не давая стянуть штаны. Тот замирает с открытым ртом, задерживая дыхание, смотрит на пальцы Чонгука, сомкнувшиеся вокруг его запястий, а затем поднимает свои широко распахнутые глаза:        — Ты такой… Такой…        Какой — он не договаривает. Его волосы начинают светиться едва заметным, серебристым светом и, превращая голову в пушистый одуванчик, встают дыбом (волосы по всему телу Чонгука тоже).        Округляя глаза, Чонгук отдергивает от него руки и, отшатываясь, путается в собственных ногах, с размаху падая на задницу и обдирая ладони об асфальт. Сердце в груди перепуганно колотится, будто собирается проломить грудную клетку и слинять, как можно дальше, потому что, ну, у нормальных людей волосы не светятся. Даже если эти нормальные люди под кайфом.        Смотря на него все с тем же восхищением умалишенного, ковбой наклоняется, протягивая руку.        — Теперь мне можно тебя потрогать? — спрашивает. — Ты же меня потрогал.        Чонгук нервно сглатывает, затравленно поглядывая на его ладонь.        Надо было сегодня до Чимина на автобусе ехать.