Моя цель

Посвящается моей кошке Масяне. Мне тебя не хватает.

Арсений устало потирает глаза и старается перебороть в себе желание пафосно хлопнуть крышкой ноутбука, отрубаясь от бессмысленного и безрезультатного поиска информации. В голове у Попова сформировалась собственная теория, построенная из говна и палок (простите, шитая белыми нитками, конечно же): скорее всего, именно Овсиенко является заказчиком этого жуткого убийства. Вопрос только один: почему Варвара стремится убить не девушку Шастуна, а его самого? С её аппетитами и привычкой решать проблемы через убийства (привычкой ли?..) было бы правильнее сразу прикончить слишком бесящую девушку, чем Антона, так как в роли разоблачителя её (очень) странных дел Шаст сделал в разы меньше, чем молодая журналистка-выскочка. С другой стороны, женский мозг работает непредсказуемо, абсолютно «от противного», и такое поведение может быть обосновано простым желанием причинить своей недоброжелательнице самую сильную боль — боль от потери любимого человека… …хотя Арсу всё равно будет больнее. …и запугать, заставляя девушку Шастуна трепетать от ужаса — вполне возможно, что она сама поймёт, кто же стоит за совершённым преступлением. Арсений думает, что стоит уточнить у Антона, не изменилось ли поведение его пассии ещё больше: может, помимо замкнутости и странных попыток игры в беременность, добавились ещё какие заскоки? Или, наоборот, она стала слишком любвеобильна, долго обнимает Шаста в дверях на прощание, а при встрече смотрит так, что у парня сердце — немного — но всё же замирает? От этого во рту появляется какой-то странный привкус, и Арс, залпом осушив стакан ледяной воды, больно обжёгшей пищевод по причине невозможного голода, решает выбраться до ближайшего «Макавто». Хочется наесться невозможной дряни, и Арсений, сунув ноги в кроссовки, прямо в домашнем, выползает на вечернюю улицу. Лето — тёплое, самое настоящее. Такое, что в школьные годы ещё острее не хочешь, чтобы оно заканчивалось. Когда действительно — успеваешь целую жизнь. Такое лето навсегда отпечатывается образами в голове, а потом, спустя годы, обязательно вспомнится: ведь тогда, в две тысячи десятом… Попову хочется курить — непроизвольно, слабо, как школьнику за гаражами, словно крутой и совершенно взрослый. Ведь именно летом обязательно случаются невероятные «шалости»: помнится, однажды он переспал с девочкой прямо в парке Трёхсотлетия Омска… помнится, именно летом он совершал ночные вылазки из дома в Питере, а однажды даже пришлось бегать от хулиганов по всей улице — и это уже в его солидные, в общем-то, годы. Арсению думается — с горечью, что табаком на языке, что дешёвыми сигаретами в ближайшем ларьке — раньше действительно было как-то проще, понятнее. Раньше было лето, сейчас же всё — бесконечная зима или осень. А доживешь ли до весны — да чёрт его знает. Теперь от самого Арса пахнет табаком, и этот запах он оставляет в салоне собственного автомобиля. Мужчина на мгновение втягивает его в себя, прикрывая глаза, и видит Антона. Того самого, неловко тянущего руку к тумблеру громкости, цепляющегося пальцем за чужой мизинец. И такого настоящего, что мужчина до боли кусает губы. Попов добирается до «Макавто», долго думает, какой же дряни из всего широкого ассортимента выбрать, а после так же долго и муторно ждёт свой заказ, сделанный словно на пять персон, а не на него одного. Уже отъезжая от окошка выдачи, он разворачивает что-то чересчур мясное и откусывает солидную часть бургера, довольно закатывая глаза. Гедонизм — это, конечно, плохо, но какой же, сука, кайф! Желая как-то разгрузить мозг, Арсений достаточно долго кружит по улицам Москвы, и что-то совершенно иррациональное, внутреннее, выносит его на район, где живёт Шаст. Арс разглядывает знакомые улицы Москвы и понимает, что дедушка Фрейд никогда не ошибался с приколами бессознательного, и сам Попов тому иллюстрация. Припарковавшись недалеко от сквера, где они с Шастуном «дождливо курили», он берёт с собой уже остывающую картошку и колу с кучей льда и минимумом газировки и выползает на улицу. Вечер только вступает в свои права, и Арс наслаждается ещё одним летним днём, надеясь, что сможет хотя бы немного разгрузить мозг. Хотя, знаете, мероприятие по своей сути почти бесполезное, как если бы вы заранее знали дату своей смерти, но настойчиво игнорировали её, словно вас это мероприятие ни коем образом не касается — ну помер и помер, чё бубнить-то. Арсений морозит жопу на каменных поребриках, разглядывая аллею перед собой, когда слышит из кустов жалобное, тихое, задушевное и, несомненно, животное — прошение о помощи. Люди по своей сути эгоистичны и часто пугливы, боясь влезать в истории, где от них просят помощи, и Попов бы не назвал себя смельчаком — о чём говорит одно лишь то, что он уже миллион лет не может вылезти из «работы»-кабалы, — но прямо сейчас внутри что-то ёкает и сжимается, отчего мужчина принимается судорожно крутить головой в попытках распознать источник звука. Он судорожно шароёбится по аллее, измеряя её хаотичными шагами и заглядывая в крону каждого дерева, под каждый куст и в каждую живую изгородь в стремлении найти непрекращающийся скулёж и определить его владельца — видимо, небольшое животное, попавшее в беду. Минут через десять (или вечность?) поисков Арсений, наконец, находит искомое. И совершенно не там, где мог бы предположить: на дереве сидит что-то грязно-рыжее, маленькое, окровавленное, цепляющееся лапами за широкие ветви и не знающее, как оттуда слезть: щенки не предназначены для лазания по деревьям. Арс несколько мгновений оглядывает открывшуюся перед ним картину, нервно сглатывая слюну: не ясно, дикое ли животное, пойдёт ли оно с ним на контакт или будет рычать и кусаться из последних сил. Сомнений в том, что зверь уже имеет все права на то, чтобы ненавидеть людей, нет никаких: собаки, знаете ли, своих собратьев даже в ожесточённой драке на дерево не сажают — тут видна рука братьев наших старших. Попов осторожно подходит ближе, надеясь не спугнуть несчастное создание. Тем не менее, собакен оказывается в меру наивным, несмотря на всю уже причинённую боль, и Арсений, приговаривая в качестве мантры «Хороший, хороший», осторожно подходит к щенку и берёт его на руки. Животное скулит жалобно и болезненно, и у Арса внутри тоже что-то — жалобно и болезненно. Ему кажется, что у щенка перебиты все кости и внутренние органы. Это… жутко. Не надо быть врачом, чтобы понять: зверю переломали лапы, но и этого мучителям оказалось мало — пытались душить — на шее у собаки обнаруживаются кровавые глубокие борозды. Попов стоит посреди тихого парка со своей ношей на руках и совершенно не знает, что делать. В голове и мысли все какие-то бесполезные, бессмысленные. Он нервно мечется по парку, понимая, что уже вымазался в крови и грязи, и совершенно не осознаёт себя. Смотрит на щенка — маленького, лопоухого, по породе — корги с ошибкой природы — чудной, дрожащий, и невероятно нуждающийся в человеческой помощи. Арсений садится на свободную скамейку, укладывая поскуливающее животное на колени, и достаёт грязными руками телефон, собираясь поискать достойную помощь в своей телефонной книге. В лихорадочных, нервных ситуациях, люди часто мыслят в специфичном ключе, не сильно переживая за то, как это может выглядеть со стороны. Наткнувшись на «Дима Позов» в своей телефонной книге, Арс проводит прекрасную аналогию в мозгу: «Он врач-стоматолог, значит, врач, значит, точно что-то подскажет». Попов выбирает контакт, ждёт, когда на том конце (не исключено, что прямо в родном Воронеже) Дима возьмёт трубку и разрешит своим холодным и немного саркастичным мозгом сложившуюся ситуацию. — Алло? Какие люди, — отзывается, наконец, трубка после бесконечных по меркам звонящего гудков. — Алло, Поз, привет! — скомкано приветствует Арсений, сразу переходя к сути вопроса: — Я тут щенка подобрал. Дима, живший всю жизнь по принципу «Если Арсений сойдёт с ума, мы этого ещё пару дней не заметим», осторожно интересуется: — И? — Он весь побитый и окровавленный, такое чувство, что над ним издевались, и я совершенно не знаю, что делать, — всё так же быстро, экономя время на интонациях и паузах во благо помеси корги с ошибкой природы, выдаёт встревоженный мужчина. В трубке — напряжение, перетекающее в тяжёлый вздох: — Арс, я всё понимаю, но я стоматолог, а не ветеринар, и что делать с животным, какую первую помощь сейчас оказывать, я без понятия, к сожалению. Я могу посоветовать отвезти его в ветклинику. Тебе нужна помощь? Где вы с этой собакой? Она не агрессивна? Не кусала тебя? Мужчина начинает медленно соображать, неосознанно наглаживая свалявшуюся шерсть комочка у него на коленях: он всё сделал не так. — Я понял, — тяжело вздыхает, — нужно в ветклинику. Загуглю и отвезу, да. Помощь не нужна. Я около дома Шаста. Животное спокойное. Не кусается. Поз, прекрасно понимая, что в таком состоянии (странном для Арсения, к слову) вряд ли можно возложить на человека ответственность не то, что за свою жизнь, но тем более за чужую, отводит трубку от уха и кричит вглубь квартиры: — Шаст, Шаст, тут такое дело, по ходу, твоему Арсу нужна помощь, и прямо сейчас. Антон выходит с кухни с очаровательным корнишоном в руках и набитым ртом, что говорит о расслабленном настроении и готовности приятно провести время без перспективы спасать каких-либо Арсениев. Но, видя встревоженное лицо Димы, он тоже в момент как-то собирается-подбирается и внимательно смотрит на друга. Арсений не верит своим ушам: Позов позвал Шастуна, и это может значить только одно — они сейчас рядом, возможно, даже у Шаста дома. — Арсений, жди, Антон сейчас к тебе придёт. Где ты? — вновь бросает в трубку Дима. — Я… я в сквере, который рядом с домом Шаста, — Попов нервно облизывает губы, невольно, но как-то истерично улыбаясь. — Да ладно?! — он слышит голос Антона, видимо, включили громкую связь. — Тогда я сейчас спущусь! Жди, Арс, сейчас приду. — Ага, — не веря в то, что это может быть реальностью, отзывается Арсений, продолжая бездумно наглаживать окровавленно-застывшую шерсть щенка, — я сижу. Вызов сбрасывается без каких-либо прощаний, и мужчина тяжело выдыхает, жмурясь.

***

В это же время Антон, получив краткий инструктаж от Димы, хватает какие-то тряпки-полотенца, в которые они могут завернуть этого загадочного пострадавшего щенка, и бросается вниз, сначала за Арсением, а потом — как пойдёт. Шастун широко-неловким быстрым шагом пытается поскорее достичь необходимой цели, прижимая к себе тряпки и чувствуя себя несколько странно во всей этой ситуации. Он судорожно оглядывается, непроизвольно щурится, пытаясь скорее выискать среди ярких летних красок темное пятно Арсения, где-то, по всей видимости, сидящего с каким-то щенком. Вся история, конечно, вызывает сомнения в своей адекватности, и Антон не понимает, как же он опять вляпался во что-то странное. Хотя, наверное, рядом с Арсением неудивительно каждый раз оказываться в странных историях — считать звёзды ночью, болтать по утрам на кухне, спать в одной кровати или вовсе — пить в баре молочные коктейли. Наконец, Шастуну везёт обнаружить тёмное пятно, которым и оказывается Арс, сидящий на одной из скамеек вдоль аллеи. Попов расположился в обнимку с чем-то окровавленным и бездумно наглаживает это, как заведённый. — Арс, привет, Арс, — зовёт Шаст, хватая за плечо, — что там у тебя? — Щенок, — коротко отзывается Арсений, — его надо отвезти в поликлинику, чтобы врачи смогли оказать необходимые помощь и содействие. Антон разглядывает кровавое нечто, чувствуя, как нездорово тянет в желудке, как комом подкатывает тошнота — словно он кисейная барышня — и машет головой, вспоминая про пелёнки и прочее, схваченное из дома в последний момент. Они кое-как заворачивают щенка в тряпьё, и Шаст в последний момент замечает, что на спортивках Арса расплывается кровавое пятно, медленно сжирая своим багряным цветом всё больше и больше ткани — сантиметр за сантиметром. Попов замечает этот взгляд и как-то неловко ведёт руками по следам, словно их можно так легко стряхнуть с себя. — Пошли, нужно отвезти его ко врачам, — бормочет Антон, направляясь обратно к дому, забрать машину с подземного паркинга. Арсений молча кивает и идёт следом, бережно прижимая к себе ношу. Щенок периодически попискивает что-то, и мужчина впервые в полной мере понимает значение фразы «сердце кровью обливается». В воздухе висит напряжение, оба чувствуют какую-то потерянность, словно двум пятилеткам вручили задачу по спасению мира и выдворили в жестокую реальность, для пущего эффекта дав хорошего пинка под зад. В машине Попов тихо говорит: «Я погуглю, где тут ближайшая ветклиника», и утыкается в телефон. Мужчине кажется, что он впервые за всю жизнь даёт разрешение на использование геопозиции, и уже через мгновение Интернет услужливо предлагает ему список ближайших ветеринарных клиник. Арсений, плохо ориентируясь в Москве, а ещё хуже — в районе Шастуна — начинает перечислять лихорадочно соображающему Антону все видимые им адреса. Наконец, цепляются за ближайшее здание клиники (ещё и работающей круглосуточно). Шастун ставит телефон в подставку и хрипло, облизывая губы, бросает: «Алиса, построй маршрут…» Животное на коленях Арсения вдруг заходится в истошном, но очень коротком крике-визге, и на мгновение у обоих по нервам распрыскивается оцепенение. Антон трясёт головой, стараясь сосредоточиться на дороге и вести свой неповоротливый «Шевроле» так, чтобы аварийной ситуации на вечерних московских улицах не возникло. Попов зарывает дрожащие пальцы в грязную шерсть и бормочет наподобие мантры: — Потерпи ещё немного, потерпи, потерпи, потерпи… Ему почему-то думается, что они с лёгкостью могут не успеть. Щенок под прикосновениями затихает и негромко, почти сонно, выдыхает и укладывает голову на колени Арсу. Дорога кажется какой-то совершенно бесконечной, и говорить не выходит: ни в желании заполнить тягучее ожидание, ни в стремлении прервать тяжесть молчания в салоне, ни в каких-либо других светлых побуждениях. Язык прилипает к нёбу, и оба лишь глотают густую слюну — как от сильного похмелья. Стоя на светофоре, Антон открывает окно. Он впускает загазованный воздух и душную прохладу, а после прикуривает в это самое окно, разливая по салону запах табака. Арсению кажется, что от желания покурить у него чешутся губы, и в эту же секунду Шаст протягивает ему пачку с вложенной внутрь зажигалкой, а последний благодарно принимает её с кивком головы. Затягивается как можно сильнее, хочется одним вдохом — сразу до фильтра. Выдыхает, откинув голову на подголовник. Им почему-то не нужны слова. Спустя вечность (или тридцать минут — это по словам Алисы), они достигают какой-то крайне деловой и очень приличной ветеринарной клиники. И вот тогда время и события действительно смешиваются в кашу. Если бы Арсения потом попросили рассказать, что было в тот вечер, он бы при всём желании не смог восстановить последовательность событий верно, путаясь в показаниях и эмоциях. Единственное, что он помнит — это напряжение в каждой клетке, которое ничем нельзя изгнать из себя. Кажется, они сходили к терапевту, а после начался абсолютно бесконечный цикл мотаний по всей ветклинике: от врача к врачу, от анализа к анализу, от кассы, где с характерным пищанием списывались деньги с карты, — к растерянному товарищу с щенком наперевес. Арсений чётко помнит, что смешной и беспородный пёс стойко вынес все процедуры: он послушно позволял брать кровь, трогать за перебитые лапы и делать рентген под огромным аппаратом. И Попов неосознанно гордится этим маленьким существом, так спокойно принимающим судьбу и так отчаянно доверяющему людям после всего произошедшего. Они с Антоном устают из кабинета в кабинет повторять историю про жестоких подростков и чудесное спасение, про то, что денег не жалко, — лишь бы помогли ни в чём не повинному животному, лишь бы поскорее. И для них вызывают анестезиолога и хирурга, забирая щенка на срочную операцию. Они устало выдыхают и садятся в пластиковые кресла около операционной. Оба смотрят перед собой, и в поликлинике вдруг, словно впервые за пару часов, повисает тишина. Всё здание словно бы погружается в неё, и Арс устало закрывает глаза — невозможно хочется спать, и на брошенное Шастом: «Сходить за кофе?» он уже не обращает никакого внимания.

***

Антон просыпается от непонятных звуков, и какое-то время никак не может их идентифицировать: то ли скулёж, то ли вой, то ли ещё что. Он открывает глаза и осматривается, с трудом восстанавливая в памяти события сегодняшнего дня. Перед ним только белый кафельный пол ветклиники, длинные светлые полупустые коридоры и задремавший на его плече Арсений. Шастун вновь видит усталое лицо друга, тёмные синяки под глазами, и внутри что-то странно щемит. До желания провести пальцем по этим синякам и стереть их с лица вместе с печатью усталости в виде морщинок и опущенных уголков губ. Из кабинета выходит женщина с мужчиной в белом. В руках у дамы огромный пушистый рыжий кот — красивый, перс, наверное. Врач непроизвольно встаёт в защитную позу, скрещивая руки на груди, и говорит негромко, но эти слова — эхом по коридору, и (Антон уверен) — молотом по черепушке — владелице этого восхитительного кота. — К сожалению, опухоль неоперабельная, чтобы он не мучился дальше, можем предложить только усыпление. От этих слов больно даже Шасту, он невольно закусывает губу и жмурится. В эту же секунду по коридору разносится первый и задушенный всхлип, перерастающий в такие же стыдливо-тихие рыдания. У Антона внутри всё сжимается. В тишине коридора ветклиники, куда все вечно приходят за помощью и надеждой, вдруг разворачивается настоящая драма. — Понимаю, но ему так будет лучше, — говорит врач, кладя руку на плечо женщине — явно нарушая любую субординацию, но не имея возможности быть равнодушным к чужой трагедии. Хозяйка что-то пытается выдавить, кивает, но вместо слов выходит только рыдание, и она плотнее прижимает к себе кота, безоговорочно сидящего у неё на руках. Антон не замечает, в какой момент за душераздирающей сценой вместе с ним начинает наблюдать и Арсений, но не может оторвать взгляда. Чужая боль ранит его, но в ночном мраке поликлиники за ней нельзя не наблюдать. За размазанными слезами, судорожными попытками стереть их с лица и хаотичными попытками расцеловать всего кота, нагладить — напоследок. — Я могу подумать? Это… нужно обсудить… с семьёй… — выдавливает сквозь всхлипы женщина. Попов рядом тяжело вздыхает и утыкается взглядом в запачканные кровью штаны. Шастун тоже смотрит перед собой и вдруг осознаёт острую необходимость поделиться чем-то очень важным с Арсом, тем, о чём, кажется, никому толком и не рассказывал никогда. Почему-то ему думается: сейчас самое время, и об этом важно говорить, об этом важно знать — именно Арсению. Он привлекает внимание сидящего рядом мужчины, слегка задевая своим коленом — его, и тот реагирует незамедлительно, переводит взгляд и внимательно смотрит, словно бы понимая, что сейчас речь пойдёт о чём-то крайне важном. — На самом деле, — Шастун хрипит, и приходится прокашляться, чтобы довести мысль до конца, — на самом деле, такое решение — оно очень сложное, болезненное, но едва ли не самое правильное, когда его принимают своевременно. Попов молчит, внимательно глядя на собеседника. В глазах можно увидеть ряд вопросов, но очевидно: Антон ответит на них и без дополнительных реплик, главное подождать. — Была у меня кошка… — он улыбается скомкано, — прекрасная. Такие глаза у неё умные были — не представляешь. Она с нами четырнадцать лет прожила. У неё была опухоль, мы даже её оперировали, врачи говорили, старенькая, не факт, что выживет. Но она выжила, конечно, что было удивительно и круто одновременно, — Шаст сглатывает ком в горле, но упёрто продолжает, и Арс вдруг понимает: раньше парень никому и никогда об этом не рассказывал. — И… господи, Арс, ужасно то, что мы выиграли ей всего год. Один сраный год. Триста шестьдесят пять дней. Всего лишь. Она буквально за пару недель сгорела спустя этот чёртов год. Я до сих пор помню, — Антон вдруг переводит взгляд на свои руки, на которых сегодня нет ни одного кольца, — как я думал, что глажу кошку, а гладил… Боже. Кости, просто голые кости. Скелет, — дрожь в голосе расходится по всему телу, и Попов непроизвольно хватает Шастуна за руку: «Я здесь, я рядом, я выслушаю, чего бы нам обоим это не стоило». — Но всё это ерунда. Настоящее горе в том, что родственники упёрто отказались облегчить страдания хотя бы на ёбанную йоту. Усыпление? Нет, блять, не слышали! У парня дрожат руки, словно им всё это ещё (или до сих пор) не пережито, не проработано. У мужчины рядом что-то внутри бессовестно трескается, и он едва ли сдерживается от того, чтобы не схватиться за всего Антона, сжать в иррациональных объятиях — и плевать на всё. — Она ужасно умирала, — вдруг продолжает Шаст, — кричала. Плакала. Ей было больно. А я… я ничего не мог сделать. Я держал её на руках и, господи, что угодно сделал бы, чтобы ей было хоть немного менее больно. Но не мог ничего исправить. И так домашнее, холёное животное умирало, как какая-то подзаборная скотина… Боже. Арсений даже не сомневается: в глазах Антона блестят слёзы. Их пальцы всё ещё сплетены, и этому диалогу — не словами, но касаниями, свидетель только полумрак ветеринарной клиники. — Молодые люди, — зовёт негромко врач-хирург, оперировавший их щенка. Оба синхронно вскакивают и смотрят на него, — прооперировали мы вашего попаданца. Всё с ним славно! Утром можно забрать домой. Все трое не могут не улыбаться, и напряжение множества часов наконец-то спадает. Попов поворачивается к Шастуну и выдыхает крайне искренне и тепло, вдруг заключая его в объятия, прижимая к себе и утыкаясь носом в пульсирующую на шее вену: — Я перестал волноваться.