Моя цель

Варвара Овсиенко — кто она? Будущее страны или проводник в ад? Молодая девушка, едва успевшая получить диплом политолога, уже крутится в обществе небезызвестных политических деятелей. Наша землячка, которая неожиданно переезжает в Москву, позволяя себе после жизни в семье среднестатистических рабочих — фото в социальных сетях, от которых веет роскошной, богатой жизнью, и не снившейся вчерашней воронежской студентке! Варвара Овсиенко — кто она? Есть ли за ней кто-то, или девушка «сделала себя сама»? Самая скандальная персона, сначала появляющаяся в политических кругах, а после — на модных показах. Откуда всё это? Неужели красный диплом открывает дорогу в бомонд?.. Арсений морщится и отрывается от текста: автор статьи — Ирина Кузнецова — на тот момент явно занималась только «пробой пера», в противном случае столь громкие лозунги и отсутствие реальных обличающих фактов выглядят довольно странно. С другой стороны, типично для жёлтой и (да простят его все жители Воронежа) провинциальной газетки. Мужчина, конечно, может утрировать и даже не отрицает этого: ведь в свете последних событий он относится к девушке очень настороженно и очень неспокойно реагирует на любое её действие, ища подвох и, кажется, каждый раз его находя. Попов не знает, выдаёт ли он желаемое за действительное, связывает ли несвязываемое, но ему с каждой секундой верится всё сильнее, что во всём этом бреду с «заказом» Антона каким-то образом замешана именно она. Может, Арсений просто пытается найти без вины виноватого, может, отвести неминуемую трагедию от Антона… В любом случае, Арс почти непроизвольно начинает интересоваться и загадочной Овсиенко, которой посвящена такая «разгромная» статья девушки Шаста. Его шестое, седьмое, восьмое… — неизвестно, какое, — словом, чувство требует изучить и отследить историю этого человека, словно это поможет хоть как-то распутать дело, в котором нет и не может быть очевидных ответов. Арсений начинает с фотографий девушки, почему-то не желая сразу лезть в её биографию, — одна журналистка и без того «прекрасно» обозначила, кем является эта дама для политических кругов. Глядя на предоставленные Всемирной сетью фото, мужчина ловит себя на абсурдной мысли: «Хейтеры скажут: фотошоп» — уж настолько идеальными, выверенными чуть ли не по золотому сечению, вылизанными оказываются все фотографии госпожи Овсиенко. Ей действительно — не больше тридцати — и весь образ кричит о том, что эта сильная женщина сделала себя сама, только вот Арсения обмануть удлинённым каре, строгими костюмами и очками в чёрной оправе сложно. Он смотрит в «зеркала души», которые не могут врать, и не видит в этой девчонке с голубыми, такими его глазами ни единого отголоска той нарисованной силы, которой визуально она просто пышет. Красивая, ухоженная, постоянно появляется на светских мероприятиях с очередным политическим деятелем… и от каждой фотки идёт какая-то безбожная потерянность, отсутствие понимания: что же она здесь делает, пожимая очередную протянутую руку и обворожительно улыбаясь для отчётности. Попов изучает и соцсети, равнодушно пролистывая фото, — чуть более расслабленные, мягкие — там Варвара бывает без макияжа, в повседневной одежде; иногда даже позволяет себе сфоткаться с бокалом вина, гармонирующим с зелёным оверсайз свитером, прекрасно подходящим в свою очередь к стенам из дерева, выкрашенным коричневой краской, а потом, следом, словно за этим нет восемнадцатичасового перелёта, — в белом купальнике на бронзовом теле на фоне небесно-голубого океана, сливающегося с небосводом, едва усеянным лёгкими, перистыми облачками. Арс смотрит на букву «О» в фамилии девушки, а потом его простреливает, да так, что даже физически становится немного ебано, и он пытается удержать эту ещё не до конца оформившуюся мысль у себя в голове. «Ну, например… Одна дама — на букву «О» её фамилия — знаешь, наверное. Вот я смотрю на её инсту и не понимаю, как с таким заурядным умом можно было продвинуться в политику? Не помогли ли ей? Может, «богатенький Буратино» — спонсор её позиции? И таких у нас много: и на «С», и на «Т». И на «А». Но, вообще, я далёк от политики». Зацепка — оторви и выброси — одна ебанная буква, одна шальная мысль в сознании утопающего, желающего зацепиться хоть за что-то, пусть этим «что-то» и окажется жалкая соломинка на просторах Атлантического океана. Утопающий, который спасает не себя. Которому так важно это сделать, так важно выцарапать из рук неминуемой трагедии того, кто о ней даже не подозревает. Арсений знает: сейчас нужно сохранять в памяти всё, что имеет даже малейший признак логики, поэтому он фиксирует в голове и это притянутое за уши сплетение фактов. Сейчас страшно ошибаться, но мужчина принимает решение как можно более подробно изучить эту девушку и проверить, насколько реальна зародившаяся в его мозге версия. И может ли быть причастна к этой истории мадам на букву «О» на самом деле. Хотя, будь ей это в действительности надо, вряд ли бы от девушки Антона осталось хоть что-то, кроме мокрого места или, если угодно, горсточки костей, ещё тогда, во времена написания той давней статьи… Где-то в комнате звонит телефон, и Арсений медленно идёт на звук, нашаривает гаджет на кровати, замечая на экране знакомую улыбчивую дылду, лицо которой рассечено сетью трещин. Арс видит в этом какой-то фатальный знак, неприятно оседающий где-то в глотке, и решает как можно скорее заменить повреждённое стекло, чтобы… не думать лишний раз, чтобы чуть меньше понимать, что всё уже давно, может быть, решено за него. — Алло? — Арс, дороу, — названный закатывает глаза, но непроизвольно улыбается этим старым мемам из уст почти тридцатилетнего мужчины. — А мы в пятницу идём в бар! — хвастливо заявляет Шастун. — Вау, я очень рад за вас, — саркастично отзывается Попов, искренне не понимая, с каких пор Антон решил настолько посвящать мужчину во все происходящие в его жизни события. — Да ты не понял! Мы с тобой идём в бар, — «смеётся» трубка в ответ. — А я в этой истории ничего не решаю? — Вообще ничего. Ты же знаешь: мужик сказал — мужик сделал. — Потрясающе. И что же реально нужно от меня в этой ахуительной истории? — Приехать за мной вечером и увезти на новенькой машинке как свою самую дорогую любовницу. — Ну и ассоциации у тебя, — замечает Арсений, с трудом сдерживая смех от этой чёртовой непосредственности Шаста. — Ладно, до пятницы, — отзывается Антон и, не дожидаясь прощания, сбрасывает вызов, оставляя Попова наедине с собственной глупой мальчишеской улыбкой. Он улыбается, глядя на раздолбанный экран, и думает, что эта связь, такая безбожная, всесильная и манящая, возникшая ещё тогда, когда вообще всё было хорошо, и вдруг окрепшая в последнее время, наверное, и уничтожит их, но вновь не в силах сопротивляться обстоятельствам. Самая страшная зависимость — та, которая идёт от другого человека, и Арсений прекрасно об этом осведомлён, но ничего не может с собой сделать, живёт в ней, закапывая себя только глубже. Хотя, конечно, будь у него выбор из возможных вариантов зависимостей, он бы предпочел спиться или скуриться — это было бы гораздо проще. Но когда вообще Попов выбирал простые варианты? Он всегда искал те, где позамороченней. Так же интереснее, правда? Однако он собирает себя — расплывшегося после диалога — и идёт в ближайший салон связи — менять экран телефона. Вместо этого, правда, Арс заходит в какую-то «шарашкину контору», где данное мероприятие могут провести за минимальное количество времени и затрат. Пока вчерашние или сегодняшние студенты забирают у него телефон для замены дисплея, он садится в кресло в созданной из говна и палок зоне ожидания с (вау!) телевизором. Попов неожиданно понимает: здесь на фоне работает шоу, у истоков которого довелось оказаться и ему самому, — «Импровизация». На сцене он видит знакомых ребят, знакомые декорации, слышит задания к хорошо известным импровизационным играм и невольно залипает, немного грустно улыбаясь, потому что помнит, как всё начиналось, и с низкой, недостойной человека жалостью, думает о том, что там должен был быть именно он. Прислушивается к негромким разговорам парней-«ремонтников»: — О, Кузнецову показывают, — начинает один, на мгновение забывая о работе, залипая на девушку на сцене, позирующую с одним из приглашённых гостей в игре «Стоп-кадр», — классная девчонка, я бы с ней замутил. — Да больно ты ей нужен, — гогочет сосед, — у неё вон — Шастун есть, шоумен. Зачем ей ты? Прикинь, какие деньги они на двоих гребут? Он её на Мальдивы всякие возит, ребята явно в ус не дуют. — С чего вдруг ты решил, что они встречаются? Ты что, как маленькие девочки из интернетов — три взгляда, четыре улыбки — и всё: ебутся-сосутся? Для отношений нужны более существенные причины, тебе не кажется? — Не знаю, мне кажется, между этими двумя что-то есть… — Я скорее поверю, что Матвиенко трахает Кузнецову, а потом и Позова между делом, чем в то, что они с Шастуном встречаются. Арсений хмурится и ёрзает, недовольно кашляет: его безбожно напрягают эти разговоры о людях, что-то да значащих для него, и о проекте, который изначально был предначертан судьбой именно ему. Парни замечают это движение заждавшегося клиента и неправильно трактуют его (или за разговорами забыли о починке техники, поэтому посетителя пока что нечем порадовать), оттого праздно интересуются: — А Вы как думаете? Попов ради приличия несколько тяжёлых мгновений смотрит на разворачивающееся на экране действо, чтобы как будто бы вынести вердикт об обстоятельствах, и без того ему известных. Он смотрит на Антона, никак не выделяющего из толпы Иру, на то, как он сдержанно-почтителен с единственной дамой в их коллективе, как спокойно реагирует на все её движения… Арсений помнит старые записи — тогда было совсем по-другому: оба безбожно светились и недопустимо сильно палились — сейчас же можно с прискорбием сообщить, что пациент скорее мёртв, чем жив, и это похоже на истину в последней инстанции. — Не думаю, что они вместе, — наконец выносит свой вердикт мужчина, а потом зачем-то добавляет, — возможно, раньше были, но не сейчас. И это так не бьётся с картинками, наблюдаемыми Арсением на его же новоселье, что становится как-то криво и неспокойно на душе. Так бывает, когда упускаешь существенную деталь, когда закрываешь глаза на очевидные факты, когда… он обрывает эту мысль, не позволяет думать об этом дальше: и так чрезмерно часто принимает желаемое за действительное, а потом разочарованно бьётся головой о стену реальности, которой так до смехотворного похуй на его желания, что черепная коробка крошится, разбиваясь об эту бетонную преграду.

***

В пятницу Попов подъезжает к дому Шастуна за пару минут до назначенного времени на новенькой спортивной иномарке и улыбается себе в зеркало заднего вида. Антон опаздывает, как истинная леди, на пару минут, а после выползает на улицу с довольной мордой. Арсений, даже если бы мог не улыбаться, — не удержался бы — поэтому встречает парня широкой, абсолютно взаимной улыбкой. Антон, искренний и солнечный, сияет так, что затмевает собой даже тёплое вечернее солнце. Шаст каким-то образом заполняет собой всю машину и Арс в общем-то не сильно удивлён — с комплекцией парня несложно занять собой весь спорткар. Но речь идёт не о физических размерах, а о том, как всё внутри оживляется вместе с тем, как Шастун плюхается на сидение рядом. Воздух в салоне перестаёт быть таким чопорным — кожа и освежитель — в нём появляются запахи и сигарет, и парфюма, и какой-то... жизни, а ещё — становится просто, так банально, теплее. Арсению невольно кажется, что Антон привносит в его жизнь краски, и весь этот мир — такой обыкновенный — вдруг становится совершенно другим. Словно бы парень открывает ему глаза и показывает скрытую до этого в деталях красоту. И даже лужа — вон она, впереди, глубокая такая — с одного взгляда Шаста перестаёт быть серой: всего мгновение — и в ней отражается закатное, фиолетово-синее небо. Арс улыбается себе, а Антон думает, что очень хотел бы побывать в голове у этого мужчины, чтобы понимать его хотя бы чуточку лучше. Какое-то время едут в ненапряжном молчании, но потом пассажир решается сообщить: — А меня на интервью пригласили, — и улыбается от уха до уха — воронежский мальчишка, до сих пор не верящий, что заслужил это всё, что добился, что «per aspera ad astra».* Водитель тоже улыбается, но не так искренне, немного нервно, и чуть крепче сжимает руль: на слово «интервью» после недавних догадок у него началась аллергия — но, тем не менее, выдаёт: — Поздравляю! Куда позвали? Будешь опять распаляться про политиков на букву «О»? — смеётся, чтобы не вызывать подозрений. — О, ты про Овсиенко? — А про кого же ещё, — берёт «на слабо» ситуацию Арс. — Актёр распаляется о политике — необъяснимо, но факт. — Да я ничего не понимаю в этом всё равно, — отзывается Шаст, посмеиваясь. — Просто Ира долгое время пыталась расследовать секрет успеха этой дамы — чё-та там накопала… и вот… пыталась вывести её на чистую воду, но не сильно успешно. — Она делала это, ещё когда работала журналисткой? — острожно спрашивает Арсений, надеясь не спугнуть Антона с откровенного разговора. — Ага. Между делом, да и не между делом, мне про это рассказывала, все мозги вынесла в своё время. Я даже рад, что она больше не занимается журналистикой: с её дотошностью это было бы просто опасно. — Убьют, зарежут? — хмыкает собеседник с лёгкой язвительностью. — Вроде того, — отзывается Шаст, — в принципе, в этом ключе работа журналиста небезопасна. Сам понимаешь. — Понимаю. Какое-то время едут молча, Арсений одним взглядом разрешает прикурить в салоне автомобиля и улыбается, когда замечает, каким блаженством озаряется лицо Антона. Приезжают в шикарный бар в центре Москвы, около которого почти невозможно припарковаться уже сейчас, и оба недовольно ругаются по этому поводу, как истинные водители. Попов некоторое время «кружит» около бара, возмущается на петербуржском, а Шастун посмеивается над забавным, морщащим нос Арсением. Таким настоящим, что — ох! — некрасиво щемит под рёбрами. Наконец, припарковав несчастного железного коня, парни выбираются из салона на жаркую московскую улицу. В воздухе пахнет каким-то восторгом, теплом ночи и — неожиданно — сбывающимися мечтами. Антон тянется, обнимая воздух, и воздух обнимает его. Арсений тоже — ладонями к небу, и тоже тянется, словно пытается притянуться к мужчине напротив. Или не «словно». Наверное, то магнитные бури — тянут магнитом друг к другу (и пусть определение понятия не в этом), электризуют кончики пальцев, когда они идут совсем рядом, почти касаясь плечами, в сторону бара. Идут, почти соприкасаясь ладонями и не находя в этом ничего такого, — это есть, это нормально, а о личном пространстве и речи быть не может — они прекрасно делят его между собой уже много лет, ещё с тех первых съёмок, когда Арсений выдал так и не вышедшее в эфир: «Представь, что скальпель — это вовсе и не скальпель», —прижимая за талию Антона к себе. В баре привычно душно и шумно, он совмещён с танцполом, который уже символично занят желающими хорошо провести время девушками, и парни искренне радуются, занимая VIP-место на имя Антона. В этой части расположено множество прекрасных пуфиков, и висят тяжёлые шторы, а по центру, конечно же, невысокий дубовый стол, на котором можно комфортно разместить напитки и закуску: бар, всё-таки. Парням с их мест прекрасно видно, как весело движется молодёжь на танцполе, и музыка почти беспрепятственно долетает до них, но одно движение — и плотные шторы неплохо заглушают, оставляя — как вульгарно — в почти интимной тишине и полумраке, отчего Арсу кажется, что они здесь не случайно, но он гонит такие мысли из воспалённого мозга и пытается расслабиться. Официантка приносит винную карту и приветливо улыбается. Арсений по глазам видит, что она узнала Антона, и невольно теряется, Антон же то ли не замечает ничего подобного, то ли просто привык — улыбается девушке и просит дать им время на выбор алкоголя и закусок. Шаст мгновенно обращается к выбору алкоголя, выискивая, что покрепче, пока Арсений, сидящий сегодня за рулём, уныло перелистывает странички с коктейлями — молочными, к слову. Парень напротив заговорщически начинает: — Арс, что будешь брать? — и улыбается довольно, с хитринкой, явно готовый предложить какую-то «пушку» на свой вкус, которая однозначно должна будет понравиться Арсу. Названный смотрит с лёгкой иронией в глазах, а потом спокойно, но не сдерживая улыбки, докладывает ситуацию: — Слушай, я за рулём, я не могу себе позволить алкоголь, поэтому выбираю безалкогольное счастье, — и смеётся, наблюдая за тем, как меняется лицо Шастуна. — Арс, ну только ты можешь приехать в бар, чтобы… — парень заглядывает в открытое меню, — напиться молочными коктейлями. — Что есть, — мужчина непосредственно пожимает плечами и, определившись с каким-то манговым молочным напитком, переходит к выбору лёгкой закуски. Антон — Арсений однозначно это чувствует — не сводит взгляда с его фигуры, всем своим внешним видом выражающей независимость, даже похлеще, чем Английские колонии в своё время, и в очередной раз не может поверить себе и Арсу: мужчина снова действует так, как ему хочется, и ему совершенно всё равно, что даже официантка в этом баре будет смотреть на него со снисходительной улыбкой, как на дурачка. Парень ещё мгновение размышляет, а потом вдруг заявляет с вызовом, брошенным даже не человеку напротив, а самому себе: — Знаешь, тогда я тоже не буду заказывать алкоголь… где тут молочка? — Попов смотрит недоумённо, но глаза его ехидно поблёскивают за стёклами очков, поэтому Шастун продолжает, — ну, а что? У меня завтра интервью — буду выглядеть, как пожёванная жопа, — Арсений по-мальчишески хихикает, — ну нафиг! — Ну, как знаешь, — он словно бы равнодушно пожимает плечами, а сам с трудом сдерживает улыбку от вылезшего из Антона почти юношеского максимализма. Когда приходит официантка… она сначала явно ушам своим не верит, когда двое огромных взрослых мужчин под два метра ростом заказывают по молочному коктейлю и лёгкие закуски, аки какие-то фигуристые фитоняшки, сидящие на «пэпэ» (в случае Шаста особенно видно, что его «пэпэ» — это всегда: «приготовь пельмени» или «попей пива»), и у бедной девушки совершенно не «бьётся» увиденное с услышанным. Она с какой-то растерянностью начинает полузаученный текст: — А вы видели нашу винную карту? Может, что-то выбере… Антон раздражённо взмахивает рукой, непроизвольно звеня несколькими массивными браслетами и тем самым обрывая официантку. Видимо, понимая, что выходит грубовато, парень абсолютно обворожительно улыбается и мягко добавляет, скользя взглядом по бейджику девушки: — Алина, милая, таков наш план на вечер. И тогда она, неловко махнув головой, удаляется с записанным списком на кухню. Когда заказ приносят, Антон с жадностью набрасывается на еду и выдаёт: — Начало, как в анекдоте: два взрослых мужика устроили трезвые посиделки с молочными коктейлями в баре. Я просто хочу запомнить тебя таким, без изменённого сознания. — Иногда в этом мире нужно пробовать что-то новое, — улыбается Арс, — кстати, о чём-то новом. Не хочешь потанцевать? — Вы приглашаете меня на медленный танец? — смеётся Шаст, а потом они случайно пересекаются взглядами и, конечно же, вспоминают. Вспоминают, как Шастун схватил Попова за обе руки, крепко держа его ладони в своих. Как Арсений весь в секунду сконцентрировался на ощущениях на кончиках пальцев. Как Антон кружил Арсения в неуклюжем танце, который должен был быть похожим на вальсирование. Как Арс перехватил инициативу и изобразил подобие настоящего вальса. Вспоминают то, что оба должны были забыть. Их смех прекращается с одного пересечения взглядов, в котором они очевидно, бессовестно тонут. Но они оба помнят именно это: то, что помнить неправильно, то, что помнить нелепо, и то, что никак не смогло уйти в треклятое незабытие. Арсений понимает всё без слов: нужно уйти, нужно оставить Антона одного и не танцевать, мать вашу, с ним, но он ещё пару минут выжидательно смотрит на парня и только потом удаляется на танцпол один, потому что так этого хотел — при любых исходах. Просто подвигаться в такт музыке и на мгновение забыть обо всём. Шаст остаётся наблюдать за ним из своего ложи, и от Арса очень сложно отвести взгляд. Во всём чёрном он просто обязан слиться с толпой-фоном, но, вопреки всем законам логики и физики, выделяется, отличается, словно выхваченный невидимым лучом софита, и именно его движения не остаются без внимания Шастуна ни на одну ебанную секунду. Играет агрессивная музыка, тяжёлая, совсем не нравящаяся Антону, но невозможно подходящая к настроению самого Арсения, благодаря чему удаётся, господи, отдаваться процессу как можно сильнее, потому что кажется: под ним горит танцпол, и горит он сам чёрным пламенем, совершенно дьявольским, но от этого не менее сексуальным. От этой неожиданной мысли Шастун непроизвольно до боли прикусывает язык и жадно нападает на коктейль, жалея, что всё же взял безалкогольный. Арс зажигает: импровизирует так, словно был рождён для этого, и Шасту нехорошо почти физически, а ещё хуже становится ровно в тот момент, когда мужчина на жёстких битах припева выкрикивает вместе с солистом «Эй-оу» — откидывая голову, вскидывая руки к потолку с сияющим дискошаром. Антон видит — Арсению хорошо. Хорошо прямо сейчас. И Антону — тоже, словно эти эмоции передаются вместе с танцем, доходят до него даже несмотря на расстояние от VIP-ложи до танцпола. Шастун хочет оставить в своей памяти каждый момент этого вечера, а потому благодарит судьбу или случай за то, что вовремя заметил, как обстановка внизу, у танцпола, начала накаляться в буквальном смысле и, отнюдь не от разгорячённых танцев Попова. Он видит, что к Арсу подходят — прекрасно! — сразу два парня и, судя по нетвёрдой походке, оба много приняли на душу, отчего мужчина сейчас находится в буквальной опасности — человек и так является самым опасным хищником, а уж в случае с изменённым сознанием… Парни уверенно подходят к Арсению, полностью отрубившему, наверное, инстинкт самосохранения во время танца, и один из них совершенно беспардонно кладёт руку на плечо мужчине. Последний же мгновенно оборачивается, напрягаясь. Антон пока не может быть до конца уверен в опасности сложившейся ситуации, но уже сжимается, как большая собака перед прыжком, и непроизвольно стискивает руки в кулаки, продолжая наблюдать за происходящим. Бросаться вот так сразу — унизить Попова, без слов обозначить, что он не умеет за себя постоять, поэтому Шастун не сводит взгляда с места, где начинается диалог и, судя по искривлённым лицам, сразу на повышенных тонах. Арсений невозможно спокойный, стоит, скрестив руки на груди и, кажется, наблюдает за распаляющимися парнями с презрительной ухмылкой, которая заставляет закипать кровь в жилах молодых парней. Всё разворачивается резко и смазано. Кто и кого бьёт первым, Шастун не понимает, как и не понимает, когда успевает оказаться в гуще событий и, тем более, совершенно не осознаёт, когда же Арс успевает схватить его в плотное кольцо своих рук, оттаскивая, как сорвавшегося с цепи (того самого) пса. У Антона пульсируют костяшки, а у «противника» расплывается неизящный красный след от кулака и украшений на нём — удар из-за железа на пальцах оказался тяжёлым, даже у самого Шаста саднит всю кисть целиком. За шумом музыки с трудом слышно голос Арса — почти на ухо: «Антон, уходим отсюда» — и парня удаётся утащить обратно к их месту, где мужчина кидает несколько купюр — Боже, прямо как в кино — на стол и, решительно прихватив Антона за рукав рубашки, продолжает тащить его на улицу. Шастуну кажется, что Попов просто испугался — интеллигент, бизнесмен — ему чужды драки, и он хочет избежать дешёвой потасовки в баре, в то время как на самом-то деле Арсений целиком и полностью надеется, чтобы эта ситуация не была частью чьего-то плана. Плана влиятельного человека, знавшего, где они оба сегодня будут. — Арс, стой! — Шаст, вышедший из оцепенения, наконец-то резко тормозит и буквально одёргивает впереди идущего мужчину. — Куда ты меня тащишь? — Отсюда. Мы уезжаем, — холодно, не терпяще возражений. — Но… эти, — разгорячено машет руками и указывает в том направлении, где должен был остаться танцпол. — Антон, мы уезжаем, — Попов хватает Шастуна за предплечье и сжимает больно, стараясь отрезвить парня в его дурацких мыслях и желаниях биться непонятно за что. За него, что ли, за Попова? — Арс, они на тебя напали, — пытается достучаться до мужчины Антон, за этим даже не замечая, как они выходят на парковку, — это нельзя так оставить. — Антон, — Арсений тяжело вдыхает, останавливаясь у своей машины, хотя он и так уже победил — они вышли из бара, цель, по сути, уже достигнута, — ты находишься в элитном баре в центре Москвы. Новость о том, что звезда шоу «Импровизация» избил какого-нибудь папенькиного сынка, разлетится с такой скоростью, что ни один Шеминов не сможет вернуть твоей репутации, — он говорит спокойно, вбивая каждое слово в голову человека напротив. — Арс, — нелепо взмахивает руками, не находя аргументов. Воронежский парень, привыкший к логике «за друзей и двор стреляю в упор» или «зачем жить по сценарию, когда можно импровизировать», не может остановиться и оставить всё так, как есть, потому что… да потому что, блять! — Садись, поехали, — строго говорит мужчина, впервые ощущая, что между ними есть эта чёртова разница в возрасте: чёртов разный взгляд на мир и чёртова пропасть в понимании причинно-следственных связей. — Никуда я с тобой не поеду, — решительно выдаёт Антон, и Арсений едва сдерживается, чтобы не закатить глаза: парень уже его услышал и понял, но прёт на чистом воронежском упрямстве. — Антон, завтра съёмка, гримёр не будет в восторге от того, что придётся что-то делать с твоим «разукрашенным» лицом. Шаст кусает губы — ещё совсем мальчишка в теле высокого небритого мужика — и сдаётся, сгибается под весом спокойного, холодного Арса: — Ладно, — и, прикусывая губу чуть ли не в кровь, — поехали. У Арсения сваливается гора с плеч — за напускным равнодушием было столько напряжения, столько скрытых эмоций, что, наверное, руки на руле сейчас будут нервно подрагивать. Он не знает, случайность ли случившееся, и от этого вкладывает все силы в спокойствие голоса, который должен вразумить Антона и не дать случиться чему-то ещё более ужасному, чем потенциально сорванная завтра съёмка. В салоне — напряжение. Шастун без спроса закуривает в открытое окно, и ночной воздух вперемешку с летней моросью залетает в салон, оседая на одежде парня. В обоих — по загнанному зверю, и друг на друга до трясучки хочется сорваться. — Это похоже на трусливое бегство, — цедит Антон сквозь зубы. — Возможно, — пожимает плечами Арсений, неотрывно следя за дорогой. — Это не по-мужски, — продолжает парень, как-то непривычно яростно выдыхая дым из легких. — Возможно, — снова соглашается Попов, сильнее перехватывая руль и максимально неизящно входя в очередной поворот. — Да что ты заладил, — почти рычит Шастун, выбрасывая сигарету в открытое окно и сразу же доставая новую, прикуривая. Арсений молчит, потому что знает: сейчас он никак не может объяснить Антону причину своего бегства, потому что в очередной раз он вынужден молчать, потому что всё снова гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Он протяжно выдыхает — словно сам тянет табачный дым из лёгких — и едва-едва качает головой. В салоне повисает молчание. Напряжённое, душное, воняющее табаком молчание, от которого хочется деться хоть куда-то, но возможности нет. Каждый неотрывно пялится в лобовое стекло, разглядывая полосу влажного от недавнего дождя асфальта, разглядывая сливающиеся в ленту огни фонарей на обочине, разглядывая лужи, в которых очень хорошо было бы отражаться звёздам, только вот их в Москве почти нет. Попов включает радио, чтобы тишина салона давила хотя бы чуточку меньше, и его заполняет песня прямиком из две тысячи четырнадцатого, которая у обоих оказывается — так глупо — на подкорке.

Звёзды в лужах — делить с тобой, Тёплый ужин — делить с тобой, Оставаться нужным и быть с тобой

Антон подпевает почти непроизвольно, почти мурлычет под нос — едва разберёшь слова, и Арсений тянется к тумблеру громкости, желая сделать ещё чуть громче, ведь в лужах этой ночью — тоже звёзды, этой ночью — быть с тобой, и всю жизнь — делить с тобой всё то, что происходит на самом деле. Антон тоже тянется, и их руки соприкасаются, касание кожа к коже расходится разрядами по телу, и они бегло скользят взглядами по этому соприкосновению: в этом страшная правильность, которая так остро, так сильно перекликается со строчками попосовой песни из динамиков —

Нам столько нужно друг другу сказать, Пускай дела чуть-чуть подождут

Арсений хрипло выдыхает, протягивая Антону мизинец: — Мир? Антон — цепляясь своими окольцованными пальцами за эту детскую глупость — сжимает до белых пятен на коже, до боли в хрупких суставах. Он не умеет говорить красивых слов — только Ире в любви иногда признавался, и то — просто, между делом бросая «Люблю тебя», но сейчас — ради Арса, у которого звёзды внутри и целая вселенная в голове — он готов выдавить всё это — глупое, но такое нужное сейчас. Выдохнуть хрипло — так сложно: — Арс, я поделился с тобой своими звёздами ещё тогда, на даче… — молчит, неумело подбирая слова: — поделишься ли ты своими — когда-нибудь — со мной? Арсений улыбается открыто, сжимает пальцы ещё чуть сильнее, и пускай рулить одной рукой совершенно неудобно, и пускай он не знает ответа на этот вопрос, но он так хочет сейчас остаться в этом касании, и хотя бы так показать всю важность слов, произнесённых Шастуном. Если бы этот мир был проще — они бы уже никогда не…

Оставаться нужным и быть с тобой.**