things i forgot to tell you

Вот так все и начинается — они возвращаются к самому началу. Все та же обстановка и почти та же сцена, но уже совсем другое время. Луке напоминает это две наложенных друг на друга фотографии — оригинал и воссозданная копия. Лука, уютно устроившись, сидит на диване в квартире Элиотта с бутылкой пива в руке, а вокруг него, клубясь как дым, витает атмосфера приходящего к концу вечера. Голоса Базиля, Янна и Софьяна доносятся из кухни на протяжении всего вечера, их смех громок, а перепалки естественны. Они пришли сюда, чтобы потусоваться — Лука не знает, сколько времени прошло с тех пор, как приехали парни, и не знает, когда именно они перешли из гостиной в другую комнату, забив на фильм, как только начались титры. В полном одиночестве расслабленный Лука откидывается на старые диванные подушки и, когда он смотрит на потолок, тот не вращается вокруг него - он не настолько пьян, - но все равно смотрит на него, туда, где слой белой краски начал отслаиваться и паутинкой из трещин расползается, чтобы их смоги сосчитать. В последнее время дела шли неплохо. Несколько недель назад Лука, вероятно, рассыпался бы от такого заявления, от его невозможности и недосягаемости, но сейчас Лука думает лишь об одном — все и правда хорошо. Он стал лучше спать, просыпается отдохнувшим, закатывает глаза на ворчание Мики по утрам, но все равно варит ему кофе. Его мама чувствует себя хорошо, и они время от времени разговаривают, после чего Лука хранит эти небольшие моменты глубоко в своем сердце. Номер его отца по-прежнему заблокирован, что все еще причиняет боль, но сейчас это кажется лишь неприятным уколом, а не ударом ножа. Его друзья несносны и до жути странные, и они рядом с ним, и именно поэтому Лука любит их. У Луки все хорошо. На самом деле… Диван прогибается, и Лука понимает, что сидел с закрытыми глазами. Когда он их открывает, то Элиотт внезапно оказывается перед ним. Так что, видите — у Луки все прекрасно. Как могло быть иначе, когда Элиотт Демори наклоняется к нему, берет в ладони его лицо и с теплотой целует его. От него пахнет краской, дымом и свежим воздухом. Изгиб его улыбки прижимается к уголку рта Луки. — Хэй, — говорит Элиотт, откидываясь назад. Их плечи по-прежнему соприкасаются: — Веселишься? — Хэй, — отвечает Лука, сдвигаясь, пока Элиотт не обвивает рукой его талию с легким смешком, и пока Лука не прижимается лицом к подбородку Элиотта, позволяя своим векам прикрыться, и остается в таком положении. С парнем, напоминающем солнечный свет, прямо здесь, в его руках, где он может свернуться калачиком и нежиться в лучах без стыда и сомнений, где он может повернуться к нему, как цветок к солнцу. Движение груди Элиотта успокаивает его. Лука растворяется в нем, позволяя глазам бродить по стене гостиной, окрашенной в серый цвет в вечернем свете. Все вокруг него размывается, как акварель. Мимо окна проезжает машина, и на мгновение фары окрашивают стену в бело-желто-оранжевый цвет заката. Лука моргает. — Как ты? — бормочет Элиотт, когда Лука снова поворачивается, а затем выпрямляется. Рука Элиотта лениво переходит от небольшого изгиба талии Луки к местечку между его лопатками, затем остается там, согревая его, когда Лука снова зарывается в него. Подождите-ка, думает он, пытаясь избавиться от окутавшего его тумана лени. Погодите, а почему он раньше этого не заметил? — Лука? — Элиотт, — говорит он, чувствуя, как начинает хмуриться, и как его разум медленно приходит в себя,:— Это будет звучать глупо, но куда пропали все картины с твоей стены? Внезапно становится очевидным то, что их нет, их отсутствие неожиданно раздражает его. Лука раньше этого не замечал. Он полагает, что у него была веская причина между работой и занятиями, и обычно он сосредоточивался на том, чтобы смотреть на самого Элиотта, а не на стены его квартиры. Они были заняты делами получше и поважнее. Но внезапно он чувствует себя таким глупым без картин на той стене. Его взгляд задерживается на стене, будто он пытается привыкнуть к пустоте, но, что ж, картин точно больше нет. Он слышит, как Элиотт вздыхает. Когда Лука переводит на него взгляд, то неожиданно для себя, обнаруживает на его лице смущение: — Я снял их. На кухне Янн над чем-то смеется. Лука лишь наполовину замечает этот смех, по-прежнему утопая в тепле тела Элиотта рядом с ним, и в то же время лишь немного возвращаясь в реальность: — Когда? Элиотт пожимает плечами: — Некоторое время назад, — его рука, лежавшая между лопатками Луки, сжимается в кулак, затем распрямляется: — Когда мы… ты знаешь. Когда тебя не было рядом. Лука приподнимает бровь, проводит ладонью по руке Элиотта, от рукава до воротника: — Ты снял их, потому что я перестал приходить? На самом деле он хотел пошутить. Эти два события никак не связаны между собой. Картины Элиотта висели на стене, потому что он чертовски талантливый художник и хотел, чтобы его искусство находилось вблизи него, независимо от того, приходил Лука или нет. Но затем Элиотт кивает, и Лука хмуриться еще сильнее: — Что? — Ага, — отвечает Элиотт, пожимая плечами, будто это не так уж и важно. Что ж, это не так. Лука откидывается еще немного, лишь для того, чтобы в полном замешательстве посмотреть на своего парня. — Это же бессмысленно. Элиотт с тяжестью вздыхает: — Лука, да ладно тебе, — говорит он, и вот снова, этот застенчивый взгляд, смущенный изгиб губ и линия бровей: — Ты самый умный человек из всех, кого я знаю, ты знаешь, почему я их снял. Ладно, хорошо. Это же бессмысленно: — О чем ты говоришь? Элиотт бросает на него взгляд. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но затем, должно быть, в выражение лица Луки что-то меняется, потому что в следующий момент он, кажется, колеблется: — Подожди, — говорит он, и теперь в его голосе закрадывается сомнение. После чего он делает паузу: — Ты действительно этого не понял? — а потом, когда Лука просто продолжает смотреть на него: — Даже после того, как я тебе все рассказал? — Понял, что? — говорит Лука, и Элиотт смотрит на него еще секунду своими яркими глазами, с растрепанными волосами и серьезным лицом, и говорит ему: — Лука, все эти картины были для тебя. Лука переводит взгляд на стену, затем снова на Элиотта. На мгновение они оба замолкают. — Они были для тебя, — повторяет Элиотт. Должно быть, выражение лица Луки снова меняется. Внезапно у него появляется легкое головокружение. Все кажется таким странным, но потом Элиотт проводит ладонью вверх и вниз по его позвоночнику, и Лука чувствует, как что-то в его груди бухает вниз: — Они все были для тебя. Они были... они были в некотором роде были теми вещами, что принадлежат мне: — он опускает взгляд, затем снова смотрит на Луку: — Поначалу — мой разум, и мои родители, и мои друзья. Но потом я… начал рисовать для тебя. Как выглядело небо, когда ты улыбался мне, и я подумал, а я могу влюбиться в него. Место, где мы впервые взялись за руки. Что я чувствовал, когда ты пел мне, и тот раз, когда я проводил тебя домой после вечеринки, целовал тебя и думал, что хочу, чтобы ты был рядом со мной насколько это возможно, — он вздыхает. На секунду Лука до головокружения ошеломлен: — В те моменты ты был частично моим. По крайней мере, я хотел, чтобы ты был моим. Лука вспоминает картины. Он помнит водовороты цветов, сине-розово-оранжевый цвет неба, два силуэта на фоне ночи. Он помнит, как подумал, Интересно, кто это? Они были для него. Они были о нем. О них двоих. — А потом мы… ну, — произносит Элиотт, и зрение Луки фокусируется, чтобы увидеть, как тот пожимает плечами, ведь они оба знают, что произошло дальше: — Поэтому я и снял их. Их глаза встречаются. Лука, должно быть, выглядит странно, потому что Элиотт прижимает ладонь к изгибу щеки и проводит большим пальцем по скуле, один раз, два и еще. Он одаривает его своей застенчивой улыбкой. Луке кажется, что он вот-вот разрыдается. — Я не знал этого, — неразборчиво говорит он. Элиотт хмыкает, и этот звук растворяется в тишине гостиной, смешивается с вечерним воздухом. Из кухни больше не доносятся звуки: — Элиотт, ты… правда? Для меня, остается невысказанным, правда ты рисовал их для меня, почему ты никогда этого не говорил, почему я никогда этого не замечал. — Я нарисую новые, — говорит Элиотт: — Только для того, чтобы ты увидел их, как насчет того? — и это значит, правда, правда, правда. Лука целует его в тишине гостиной с пустой стеной. Они целуются, целуются и целуются. После этого шум возвращается, и реальность всплывает обратно. Базиль входит в гостиную, когда Лука заканчивает осыпать губы смеющегося Элиотта последними поцелуями. — Ребят, ну правда, снимите комнату, — говорит он им, словно они не в квартире Элиотта и, как следствие, не в его комнате, где он может заниматься всем, чем захочет. Лука хотел сказать ему это, но затем отвлекается на Элиотта, прячущего улыбку в изгибе шеи Луки, и на его руки, такие тяжелые и теплые на его ребрах, когда он обнимает его, притягивая к себе. И когда парни уходят, и Лука и Элиотт собирают пустые кружки и тарелки, вместе бредут на кухню, где Лука запрыгивает на столешницу рядом с раковиной и смотрит, как Элиотт убирается. Они то и дело переглядываются друг с другом, после чего улыбаются, как дурачки. Лука смотрит на руки Элиотта, который заканчивает вытирать посуду, и задается вопросом, думает ли и Элиотт об почти идентичной сцене пару месяцев назад, о той же ситуации, но в другое время. Должно быть, думает, судя по блеску в его глазах. Сердце Луки трепещет. — Элиотт, — говорит он: — Ты делаешь меня таким счастливым. Улыбка, вспыхивающая на лице Элиотта, несомненно, прекраснее любой картины, которую Лука когда-либо видел. Когда Элиотт подходит ближе, Лука освобождает для него место. И всегда будет. Он всегда будет, думает он, когда Элиотт проводит рукой по его бедру, без какого-либо контекста, лишь обычное прикосновение, и когда он наклоняется ближе и прижимается губами к углу челюсти Луки, и говорит, — Ты тоже делаешь меня счастливым. — Это хорошо, — говорит ему Лука, и Элиотт целует его один, два, и еще, в подбородок, щеку и уголок рта. — Хорошо. Все и правда так.