things i forgot to tell you

Спустя какое-то время Элиотт и Люсиль вновь начинают встречаться. И об этом он узнает не от Элиотта. — Я думал, ты знаешь, — говорит Базиль, его брови приподняты в удивлении. Сейчас вторник. Они, сбившись в кучу, стоят на автобусной остановке. Сегодня хороший день, и Ян предложил потусоваться вечером, будто почувствовав крошечный подъем настроения Луки, поэтому они встретились здесь после занятий, и Базиль все продолжает говорить: — Имею в виду... я подумал, вы же так близки, и я… ауч, Ян! Лука переводит взгляд с лица Базиля на его плечо, которое тот усердно потирает, а затем на Яна. В выражении его лица прослеживается некоторая напряжённость. Он словно морщится, складки пролегают меж его бровей и возле его рта. — Однако это всего лишь предположения, — быстро говорит Ян: — Базиль все никак не может заткнуться. Во всяком случае, Элиотт не часто разговаривает с нами. Мы не уверены, что они вместе, — он делает странную паузу, затем добавляет: — Понимаешь? Лука понимает. Или он так думает, потому что он вроде как ожидал этого. Не трудно было задумываться об этом. Понимание этого напоминает легкий удар в живот, но ещё и удар по плечу, как напоминание того, когда кто-то говорит, эй, смотри. Знай свое место. Некоторые вещи не предназначены для тебя. Так и должно было случиться. Луке не было суждено остаться. Они неспроста придумали правила, и Лука лишь должен был быть быстрым и простым способом отвлечения, свежим глотком воздуха для Элиотта, прежде чем тот нырнет обратно под воду. Обычным весельем. Лука множество раз повторял себе об этом. Но почему-то от этого боль не уменьшается. Но сегодня они собрались, чтобы повеселиться, и именно этим они и займутся. Ничего страшного, думает он, моргает пару раз и делает глубокий вдох. Если этот вздох и застревает у него в горле, никто не должен знать об этом. — Все в порядке, — говорит он: — Я так и думал, что что-то происходит. — Да? — говорит Базиль, а затем Артур толкает его в плечо, заставляя с визгом споткнуться о тротуар. Ян, проигнорировав их обоих, просто смотрит на Луку со всей искренностью в глазах, чего Лука точно не заслуживает, и говорит: — Но не обязательно, что они встречаются. Может, они видятся просто по дружбе. Любой, кто знает историю расставаний Элиотта и Люсиль, а также и их воссоединений, понимает, что они, вероятно, собираются не просто по дружбе. Все они достаточно осведомлены об этом. И Лука все равно произносит: — Верно. — И вообще, почему вы себя так странно ведёте, ну, ты и Элиотт, — говорит Базиль позади него. Лука поворачивается и делает вид, что смотрит на проезжающие мимо них машины: — Я думал, у вас все круто? Типа, вы друзья? — Ага, — говорит Лука, затем задумывается и.... ну, что же. А разве теперь это важно: — Друзья.

*

Однажды он видит их на свидании. Ничего особенного — как с его стороны, так и с их. Он направляется на работу, минуя кафе, а затем антикварный магазин, а затем ловит свое отражение в больших окнах этого хипстерского заведения с завышенными ценами, открывшегося в прошлом месяце, поэтому он инстинктивно поворачивает голову и, ну. Они там. Элиотт и миленькая Люсиль, с безупречной осанкой, красивыми волосами и широкой улыбкой на лице, сидят у стены, уединившись в уголке. Он замирает. Они не видят его, потому что Элиотт не смотрит в окно, а Люсиль вообще смотрит только на Элиотта. Луке знакомо это чувство. Хотя сейчас, к чему они вообще пришли, он начал забывать, каково это иметь возможность свободно смотреть на Элиотта, встречаться с ним взглядом и улыбаться в ответ, не проглатывая неловкость, или стыд, или тоску при этом. Сейчас Лука почти не смотрит Элиотту в глаза, потому что это так сложно. Он сохраняет украденные взгляды в сердце, спрятав их в надежном месте, но это так отличается от того, что было у них раньше. Но. Ладно. Они не видят, как Лука останавливается, моргает и прерывисто дышит, но он-то их видит. И он видит вот что: два человека, которые любят друг друга, наклоняются, ловя взгляды друг друга поверх тарелок, наполненных едой. Два человека весело проводят время. Наслаждаются обществом друг друга, ведя себя при этом непринужденно. Люсиль заправляет прядь волос за ухо. Плечи Элиотта не напряжены, как это бывает, когда он рядом с Лукой, вся скованность исчезла. Лука давно не видел его таким расслабленным. И голос в его разуме говорит, слишком реальный и металлический, как страх, и кого мы обманываем. Они больше никогда не вернутся к такому. Элиотт может пробовать все, что хочет, и Лука тоже, но не вместе. Это своего рода откровение, даже если оно посещает Луку, не соответствуя своей важности. Лука старался изо всех сил вести себя непринужденно, отвечал на сообщения, заставлял себя улыбаться, опуская глаза, и пытался, чтобы все снова заработало. Ему было достаточно просто быть рядом с Элиоттом. Просто что-то, все, что он может получить, все, что Элиотт готов ему дать, Лука с радостью примет. Это не изменилось. Но изменилось то, что, здесь, перед этим смехотворным рестораном с завышенными ценами, в котором его отражение смешивается с образами Элиотта и Люсиль перед ним, — это то, что он больше не сможет выдержать. Играть с чем-то, что все равно закончится плохо. Надеясь на что-то каждый раз, когда видит Элиотта, когда их взгляды встречаются, и зная, что, в конце концов, все бесполезно. Лука не так уж силен. Лука никогда не был достаточно сильным. И это уже не дружба. Он полностью испортил ее той ночью. Если бы они были друзьями — если бы они могли быть друзьями, если бы между ними оставалось хоть что-то, что можно спасти, кроме невысказанной правды и секретов, которые они никогда не скажут друг другу, — не было бы все так просто? Разве они так не выглядели, думает про себя Лука, его глаза проскальзывают по линиям профиля Элиотта, его расслабленному подбородку, разве они не были похожи на Люсиль и Элиотта? Разве между ними не сработало бы все, хоть как-то, хоть в самом незначительном или крошечном смысле, но совсем никак? Но ничего у них не получилось. Скорее всего, и никогда не получится. Осознание этого наполняет грудь Луки чем-то холодным, как ледниковая вода, растапливая гору его упрямства. Он делает вдох, затем другой. В ресторане Люсиль что-то говорит, жестикулируя с телефоном в руке, а Элиотт откидывается на спинку стула и смотрит на нее, наполовину позабавлено. В конце концов, не имеет значения, а действительно ли они снова вместе. Вряд ли имеет. Лука отворачивается от них, потому что ему нужно идти, иначе он точно опоздает. Его глаза, говорит он себе, горят лишь потому, что на улице ветрено.

*

Все, что происходит позже, — случается вполне естественно. Все происходит постепенно. Луке кажется, что он наблюдает за происходящим со стороны, вроде как, будто он не принимает в этом участия, а является лишь свидетелем того, что… ну. Как всему приходит конец. В каком-то смысле приятно осознавать, что хотя бы раз он оказался прав. Но также понимание этого разбивает ему сердце. Видите ли, он не думал, что еще осталось что-то, что можно сломать, но, ну. Очевидно, осталось. Все начинается достаточно безобидно. Наступает среда, и они должны были встретиться, чтобы наверстать упущенное по учебе, обстановка чего обычно превращается из чрезмерно неуютной в особо мрачную. Лука сидит на скамейке возле своего дома, потому что Элиотт сказал, что именно там он встретит Луку, он окружен спокойствием, легкой прохладой и почти приятной атмосферой того, когда он действует неторопливо, и именно тогда ему приходит сообщение. Извини, пишет Элиотт, один из моих профессоров попросил меня помочь ему с чем-то. Увидимся в другой раз, ладно? Лука сначала не придает этому значения. Он отвечает, конечно, не переживай, и занимается своими делами. Заполняет минуты, которые должен был провести с Элиоттом, блуждая по кампусу, говоря себе, что не стоит беспокоиться из-за возникшей неловкости, не стоит переживать из-за того, что Элиотт держится на расстоянии от Луки, посылая ему лишь полуулыбку, четвертинку, лишь искорку. Не стоит переживать, но Лука скучает. Вот как обстоят дела. Он собирает все по кусочкам то, что у них было, принимает все, что может получить, и вот к чему все пришло. К этому моменту он почти что привыкает к происходящему. А потом постепенно они вообще перестают видеться. Вначале ни один из них не осознает этого, или, по крайней мере, Лука не думает об этом, потому что Элиотт не стал бы поступать так специально, не с учетом того, какой он отзывчивый, внимательный и добрый во всех отношениях. Но Элиотт однажды отменяет их встречу, а затем Лука, спустя две недели и одну короткую пятнадцати минутную встречу, отправляет, заменяю друга на работе, прости, а потом, позже, отменяет Элиотт, а затем Лука, затем снова Лука, Элиотт и так далее. Они оба заняты. Это понятно. Лука постоянно повторяет себе, что все происходит случайно, но все случается именно так, и они просто соглашаются с таким исходом. Раньше они всегда находили время друг для друга. Но. И вот так, всему приходит конец. Где-то между лекциями и тем, как он улыбается клиентам своей лучшей фальшивой ухмылкой и как возвращается домой в десять вечера, Лука понимает, что кое-что изменилось. Он уже несколько недель не видел Элиотта. И такое бывает. Он чертовски скучает по нему. Кажется, будто кто-то сжимает его слабое, разбитое сердце в тисках, потому что каждый раз, когда он думает об Элиотте, становится только хуже. Но у Луки достаточно практики в том, как отвлечь себя, оттолкнуть вещи, делая вид, что все не так уж и плохо. Он скучает по Элиотту, но не думает, что Элиотт так же сильно скучает по нему. Так что, все в порядке. Такое только у него. Он влюблен и устал, и он, наконец-то, усвоил урок, потому что отказывался учиться на своих же ошибках, когда должен был, так что теперь смог все понять. Элиотт не скучает по нему, говорит себе Лука, потому что Элиотт не любит его. Все действительно так просто. Он может скучать по другу или по его присутствию, к которому успел привыкнуть когда-то, но он не скучает по Луке. В каком-то смысле отсутствие неловких встреч за кофе — одно из многих напоминаний. Вот к чему все придёт, когда Элиотт окончательно уйдет. Вот на что это будет похоже, когда все закончится по-настоящему, упадет ниже нуля. К отрицательным числам. И суровая правда, худшая часть всего происходящего, когда Лука признается самому себе, лишь когда просыпается в постели по ночам, заключается в том, что так даже легче. Ужасно даже подумать об этом, но это действительно так. Элиотт не скучает по нему — это одно, но совсем другое то, что они не видятся друг с другом, что причиняет жуткую боль, но не такую сильную, когда он видит Элиотта на следующий день, как напоминание того, что Элиотт видел все, что Лука мог дать ему, и отверг это. Лука боролся с этим, но по-прежнему острая боль пронзает его в самые неожиданные моменты, когда он меньше всего ожидает этого, по ощущениям напоминая, плохо обработанную рану. Элиотт принял решение. Что же ещё остается делать, верно? Потому что, понимаете, Лука изо всех сил пытался удержать Элиотта, в каком бы проявлении Элиотт его не принял. Поначалу друг. Затем друг с привилегиями. Потом снова просто друг, но уже по-иному, а сейчас — почти что знакомый, почти никто. Больше у них ничего не получится, у них с Элиоттом. Лука всегда плохо решал, когда стоит останавливаться в борьбе за кого-то, но, возможно, Элиотт справляется с этим получше.

*

— Итак, ты... — начинает Идрисс, а затем колеблется, делая странный жест рукой: — Ну… как ты? Они в Макдональдсе. В каком-то смысле, думает Лука, его жизнь все также просто чертовски насмехается над ним. Ничто не вписывается в эту смешную обстановку, в которой они находятся. Свет слишком яркий и по-уродски желтый всюду отражается от пластмассовой мебели и серой плитки на полу. Что-то непонятное доносится из динамиков, слишком радостное, напоминающее музыку в лифте. Сейчас здесь только плачущий пятилетний ребенок со своей матерью, и, ну, они вдвоем, а еще кассир и больше никого. Ни один из них не прикоснулся к заказанной еде, и Лука чувствует взгляд кассира на своей спине. Из-за этого он, дергая плечами, горбится, и в его голове возникает мысль, что он, скорее всего, выглядит сейчас прям как Элиотт, который всегда пытается сделать себя меньше, но затем отталкивает эту мысль, прежде чем она сможет превратиться во что-то жалящее, во что-то приносящее боль. Идрисс затащил его сюда ради, как он выразился, бро встречи. Лука понятия не имеет, что это значит. И не то, чтобы у него были планы получше. И вот, он здесь. В последнее время такое часто происходит. Луке кажется, что он плывет, слепо проживая свои дни. Он ходит на занятия, затем на работу, возвращается домой, ложится спать, просыпается и все повторяется. И дело не в том, что все настолько плохо, а просто. Как-то грустно. Странно, чувствовать так мало и так много одновременно, практически ничем не заниматься, а все равно чувствовать себя таким уставшим. — Я в порядке, — говорит он. Он не смотрит на Идрисса, когда говорит, предпочитая вместо этого просто сосредоточиться на своей картошке фри, уже полуостывшей, разбросанной по всему подносу, так как он просто ковырялся в ней, не в состоянии съесть хоть что-то, а просто пытаясь хоть чем-то занять свои руки: — Я в порядке. А ты как? Идрисс мычит: — У меня все отлично, — затем просто продолжает смотреть на Луку, будто ожидая ответа. Лука говорит ему: — Хорошо, — и больше ничего. Если бы Лука чувствовал себя лучше или иначе, возможно, их встреча была бы неловкой. Он никогда не думал, что рядом с Идриссом может быть неловко, только не с его вечно хорошим настроем, ужасными шутками и позицией старшего брата, но теперь он думает, что все может быть. Все так, как и есть — они сидят друг напротив друга, притворяются и играют свои роли в затяжной тишине. Лука еще слегка ворошит картошку фри на подносе, перенося вес на стул так, что его ноги едва касаются пола. Пластик скрипит. Краем глаза он замечает, как взгляд Идрисса обращаются к нему, а затем снова опускается вниз. Идрисс, скорее всего, хочет расспросить его. Лука знает об этом, потому что, возможно, его сердце и слишком глупое, но большую часть времени голова-то работает нормально. Причина, по которой они здесь, которую никто из них не собирается произносить вслух, состоит в том, чтобы поговорить о чем-то и получить ответы от Луки, будь-то о его состоянии, личной жизни или только о Элиотте. Выражение лица Идрисса намекает вот на что — он задумывается над тем, что же ему сказать, у него добрые намерения, но он не знает, как воплотить их в жизнь. Мы также и твои друзья, сказал ему Софьян тогда по телефону, посреди супермаркета, что ударило Луку прямо в грудь. Выражение лица Идрисса действует точно также. Однако какие бы вопросы ни возникли у Идрисса, Лука все равно не сможет на них ответить. Он ничего не сможет предоставить ему. Что бы у него ни было, он уже все предоставил Яну в полном объеме, другим — фрагментами, разбросанными по частичкам, и темноте своей пустой комнаты, где они не смогут причинить никакого вреда и не смогут сбежать, а лишь, утихая, смешаются с воздухом. У Луки такое чувство, будто если он вскроет свою грудь, то ничего не сможет там обнаружить, лишь тень того, что было раньше. И в любом случае, он устал снова и снова ворошить свои чувства, собирая их, и осознавать, как если бы он поймал занозу, ощущая тупую боль от нее, покалывающую рану. — Идрисс, — говорит он тихо, и Идрисс, выпрямившись, перестает терзать потрескавшийся деревянный край столика: — Знаю, ты, вероятно, хочешь спросить о некоторых вещах, но... Не можешь ли ты просто забыть об этом? И, видите ли — возможно, жизнь Луки действительно представляет собой некую ужасную параллель, вращающуюся вокруг себя. Машинально он переносится в другое время, но в то же самое место, в тот же гребанный Макдональдс, к тому же взгляду кассира, приклеенного к его спине, к той же дурацкой музыке, и к Идриссу, сидящему напротив него и разговаривающего с ним. Это было в самом начале. Лука прикрывал шею рукой, смущаясь от неудачных ответов, и задавал тот же вопрос. Не можешь ли ты просто забыть об этом? Вспышка воспоминания сдавливает его горло. На одну страшную секунду ему кажется, что он близок к тому, чтобы расплакаться. Но Идрисс, в конце концов, отвечает: — Хорошо, — как и в тот раз. Его голос такой же тихий. Похоже, он пытается скрыть волнение, но терпит неудачу. В нем прослеживается оттенок нерешительности, будто он не уверен, не сердится ли Лука на него за то, что он сказал: — Лука, ты будешь в порядке. Лука кивает. Возможно, он хочет сказать, но ничего не говорит. В конце концов, они принимаются за еду. Идрисс начинает рассказывать Луке о том, чем занимается Иман, и Лука слушает. Все нормально. Все хорошо. Ощущение того, что он готов расплакаться, не покидает его на протяжении всего дня.

*

В конце смены в понедельник Клэр, отбрасывая волосы через плечо, пока они занимаются перестановкой полки бестселлеров в передней части магазина, говорит ему: — О, кстати, твой парень приходил сегодня. Лука смотрит на нее, сидя на полу: — Кто? — Твой парень, — повторяет она, а затем тем же дерзким тоном: — Ну, ты понял. Сначала, на самом деле, Лука ничего не понимает. Пошел уже восьмой час его смены, и он проголодался, устал и грустит, потому что именно так у него сейчас и проходят все дни. На долю секунды его мысли просто смешиваются, отказываясь понимать происходящее. Но затем он улавливает блеск в глазах Клэр и то, как ей не терпелось поделиться чем-то, как она бросала на него взгляды с тех пор, как началась их адская смена, и как она расспрашивала его изредка в течение дня, словно пыталась вывести его из себя, словно хотела, чтобы он почувствовал себя лучше. И теперь Лука понимает, о ком она говорит. — И теперь, когда я задумалась об этом, мне кажется, он выглядел немного странно, — говорит ему Клэр. Сейчас, пока Лука восседает на корточках, а Клэр возвышается над ним, положив руки на бедра, вместо того, чтобы перебирать романы на полке, чем она должна была заниматься, ее слова кажутся еще более ошеломляющими. Но Лука уже этого ожидал, по крайней мере, когда она произносит: — Элиотт, не так ли? Он был так подавлен и сильно нервничал. Знаешь, а мне любопытно, что происходит. Не то чтобы это мое дело, но вроде как — мое. Лука упирается рукой в пол. Он чувствует головокружение. Из-за отсутствия идеально подходящий слов, он бормочет: — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Не понимает. Должно быть, она что-то перепутала. Зачем Элиотту приходить сюда, если он знает, что Лука здесь, скорее всего, будет здесь, что именно здесь он проводит большую часть своего времени. В этом нет никакой логики. Они больше не выискивают друг друга в местах, особенно как это, которое связано с воспоминаниями о Луке, прижимаемым Элиоттом к столешнице, глупо целующим его, и о том, как Элиотт улыбался тогда, потому что именно это было все, чем они тогда занимались. В этом нет никакого смысла. Лука и думать не хочет, а что бы случилось, если бы смысл был. — Это ты не понимаешь, о чем говоришь, мистер, оставьте меня в покое, мне грустно, — говорит она резким голосом, но затем что-то в ее чертах постепенно тает, как ледяная кромка на солнце. На протяжении нескольких секунд она продолжает смотреть на Луку. Лука продолжает смотреть вверх, наблюдая, как изгиб ее рта от поддразнивающей улыбки превращается в нечто иное: — Я знаю, что что-то случилось. Как долго ты будешь притворяться, что все в порядке, а? Ты грустил неделями, Лука, — она останавливается, будто ожидает, что Лука ответит ей. Когда он не отвечает, Клэр лишь произносит: — Ну? — Ты, должно быть, перепутала его с кем-то другим, — говорит Лука. Что звучит довольно-таки глупо. Кроме того, это лучшее, что он может сказать сейчас: — Он бы не стал… у него нет причин приходить сюда. Вот. — Лука, я знаю, что видела. — Хорошо, но… — начинает он, а затем его голос сбивается лишь на долю секунды. Ломается. Он замолкает. Наступает странный момент, он начинает моргать, пытаясь не расплакаться прямо здесь, на полу, посреди своего рабочего места, когда что-то странное возникает между ними. Клэр ерзает, как будто не знает, как же ей поступить. Она, вероятно, хочет помочь, но не знает как, а Лука знает, вероятно, она думает о том, чтобы опуститься на пол рядом с ним, обнимая его в неловком жесте в попытке утешить. Вот такой она человек. Но она, должно быть, слишком задумалась об этом, или, может быть, момент испарился слишком быстро. Клэр не сдвигается с места. Лука в некотором роде благодарен ей за это. Он уже изрядно поплакался по этому поводу на плече у других людей. Он будет в порядке. Он работает над этим. Лука встает на ноги. Клэр продолжает все так же неловко стоять рядом с ним. Они оба какое-то время занимаются перестановкой книг на полке, воздух между ними потяжелел от напряжения. На мгновение их окружает тишина. — Мне очень жаль, — говорит Клэр. Лука не думает, что хоть раз слышал, чтобы она говорила так тихо: — Извини, мне не следовало говорить об этом. Часть Луки соглашается с этим. Другая часть, та, которая хочет столкнуться со всем происходящим лицом к лицу, желающая сказать, а он спрашивал обо мне, выглядел ли он уставшим, как думаешь, он когда-нибудь вернется, молчит. — Просто, не… — начинает он, затем затихает: — Только не называй его больше моим парнем, хорошо? И Клэр говорит: — Да, — и тихо: — Хорошо, — и все.

*

По дороге домой ему звонят. В тишине и покое улицы звук звонка кажется слишком резким. Лука почти спотыкается о бордюр. Уже поздно и темно, и в воздухе появилось ощущение начинающегося дождя, свет светофоров размыт. Звук звонка, которого Лука не ожидал в такой тишине, потрясает его. Единственные люди, которые могли позвонить ему сейчас, — Мика и, возможно, Лиза, если бы она была в настроении, а такое бывает редко. Когда он достает телефон из кармана, мысли лениво кружатся в его голове. Уже иду, думает он сказать Мике, без привычного тепла. Почти дошел до дома, не волнуйся. Всего на секунду его голову пронзает жалкая надежда, что, возможно, звонит кто-то другой. Он был в книжном магазине, и мысли Луки возвращают его обратно. А разве в этом есть смысл? Но нет, может, и нет. Он отвечает на звонок. — Лука, ах, — слышит он на другом конце и думает, ох: — Я слишком поздно звоню? Извини, не знала, что ты занят! — затем его мама своим сладко-нежным голосом и, тихо вздохнув, как будто ее что-то забавляет, спрашивает его: — Найдется лишняя минутка, дорогой? У Луки найдется. Конечно же, найдется. Он слышит голос своей мамы и чувствует, как что-то в его груди приоткрывается, как будто кто-то отдернул занавеску, пропуская небольшой лучик света. Они не разговаривали несколько недель. В прошлый раз он пообещал, что вскоре снова позвонит, и его мама сказала: буду ждать, а потом Лука не позвонил из-за всего произошедшего. На долю секунду он чувствует себя ужасно из-за этого, когда опускается на ближайшую автобусную остановку, пряча себя в углу. Его мама ждала, а он не позвонил, в добавок ко всему, он еще и потерпел неудачу, как сын. Но когда он начинает: — Мама, мне так жаль, я должен был…, — его мама перебивает его, цокая языком. — О чем ты говоришь? — произносит она. Похоже, у нее хорошее настроение. Словно у нее все хорошо: — Не волнуйся, я могла и сама позвонить тебе раньше. Как твои дела? Разговор продолжается свободно. Как всегда, когда все хорошо, и она чувствует себя прекрасно, его мама много разговаривает. Лука сидит, слушает и купается в звуке ее голоса, в приходящих и уходящих предложениях. Она говорит, а затем спрашивает, и Лука отвечает, наблюдая за проезжающими машинами и проходящими людьми. Он рассказывает ей о своей работе — шутку, которую клиент рассказал ему сегодня, ужаснейшую, но все равно заставляющую его маму рассмеяться. О Клэр, а затем о Мике и о том, как они стали меньше ссориться. Про учебу. Про Яна, когда она спрашивает о нем. Обо всем. О стандартном наборе. Однако невысказанное так и звенит в тишине между его словами. И, видите ли, Лука уже несколько месяцев не видел свою маму. Но он говорит об одном и том же и не рассказывает ей о том, как его отец опять облажался, как он снова попался, каким грустным, выдохшимся и одиноким он себя чувствовал, как он влюбился, хотя не должен был, и каким-то образом он все еще может так четко видеть лицо своей мамы. Воспоминания о нем слишком яркие. Ее голос, убаюкивающий и такой знакомый, соответствует ее выражению лица. Лука не хочет ее беспокоить. На самом деле он никого не хочет беспокоить, потому что вряд ли он того стоит, а так оно и есть, так было на протяжении долгого времени. Но все, что он хранил глубоко в своей груди, все больше и больше ускользает от него, напоминая попытку поймать дым голыми руками, струйки которого ускользают, как бы Лука ни старался поймать его. И с этим он тоже не справляется. На короткое горькое мгновение он чувствует себя таким глупым. Его мама, кажется, тоже чувствует, что что-то не так. Она позволяет Луке закончить свою мысль о чем-то незначительном. А затем раздается вдох. — Лука, — начинает она, что звучит как просьба. Затем она говорит ему: — Судя по голосу, ты очень устал. И это то, что освобождает его грудь от чего-то. Он хочет сказать: нет. Он хочет сказать то, что говорит всем остальным: я в порядке, это из-за другого, со мной все хорошо, о чем вы вообще. все хорошо. у меня все будет хорошо. Но он действительно так устал, правда. Он закрывает глаза на это, словно заслоняя себя щитом. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, о чем пожелаешь, любимый, — говорит его мама, пока он молчит, как будто она каким-то образом знает, и, черт возьми, возможно, она знает. Она всегда все знает. Когда Луке было шесть лет, и он случайно разбил вазу в гостиной, которая ей нравилась, она поняла, поцеловала его в лоб и сказала: не волнуйся, купим новую. Она знала, когда он получил свою первую плохую оценку. Всякий раз, когда он ссорился с Яном, что происходило нечасто, но все же — она знала, и она говорила: ты можешь рассказать мне, но не обязан. Как приглашение. Как протянутая рука. Сейчас происходит то же самое. Лука, закрыв глаза, произносит: — Я влюбился, — что вообще не связано с обсуждаемой темой. Затем: — Я не знаю, как избавиться от этого. Этого недостаточно. Но на данный момент это все, на что Лука способен. Он свернулся калачиком на автобусной остановке и наблюдает, как с наступлением ночи пустеют улицы, и замолкает. Они оба какое-то время молчат, его мама думает, а может, ожидает чего-то, и он прокручивает все произошедшие вещи в своей голове, напоминающие кристаллики, наблюдая, как они захватывает отражение всех слов, которых он так и не произнес. О мыслях об отце и телефонном звонке, о том проблеске надежды в ресторане, о новом начале и втором шансе, которому так и не было дано случиться. Об Элиотте. Не о том, что он спал с ним, а о том, что влюбился, так сильно влюбился, чего не должно было произойти, об отдалении, разрыве связи. Об их истощенной дружбе, неловких встречах за чашкой кофе и обо всем, что у них было, разваливающемся по краям, заканчивающемся. Луке надоела эта усталость и все те чувства, конец которым он хотел бы положить. И он молчит. Его мама вздыхает: — Мне жаль, что это так на тебя давит, — говорит она тем голосом, которым читала ему сказки на ночь и успокаивала его после кошмаров. Она не требует деталей, а просто принимает все, что есть. Лука чувствует, как что-то заполняет его сердце: — Это не то, чего так часто желают, когда дело касается любви. Чтобы она исчезла. Лука не настолько уверен в этом. Во всяком случае, это то, что ему больше всего знакомо в любви — желание, чтобы она исчезла, та любовь, которую он испытывает к своему отцу, к своей маме, когда все становится хуже. Теперь и к Элиотту. Вместо этого он говорит: — Я думал, что влюбленность не должна быть такой. И это... пугает. — У любви множество сторон, — Лука представляет себе выражение лица своей мамы: ужесточение линий вокруг ее глаз, не так, как она хмурится. Он задается вопросом, а прав ли он. Ему хотелось бы, чтобы он был прав: — Любовь прекрасна и благосклонна, но может быть и иной. Жестокой. Бестолковой. Пугающей. И ты имеешь полное право бояться, — с другого конца доносится ее прерывистый вдох. Лука все так же сидит, прижавшись к углу автобусной остановки, упираясь головой в прозрачную пластиковую стену, и старается не думать о расстояниях, упущенных шансах и ошибках, причем не только об одном. А потом его мама говорит: — Но, дорогой, иногда… иногда тебе приходится делать вещи, пугающие тебя. И Лука. Лука знает об этом. Он знает. Короче говоря, именно так все вокруг него и говорили ему поступать — взять свои чувства и разобраться в них, превратить их во что-то еще, что-то меньшее, более унылое и менее настоящее, чтобы не причиняло такую сильную боль каждый раз, когда он сближается с кем-то. Всю эту любовь, которую он должен дарить, но не знает, куда ее направить и что с ней делать. Он устал от этого в самом ужасном, изнурительном смысле. Но, как он полагает, всегда наступает момент, когда ты устаешь настолько сильно, что просто обязан хоть что-то с этим сделать. — Он даже не хочет выслушать меня. Ну, человек, в которого я влюблен, — говорит Лука, что выходит довольно-таки глупо, но все всплывает наружу, поэтому он продолжает: — Как бы это не пугало, не думаю, что он этого хочет. — Хорошо, — говорит его мама: — А как насчет того, чего хочешь ты? Чего хочет Лука. Ну. В том-то и дело, не так ли. В этом то и дело — долгое время все было сосредоточено на том, чего хотят все вокруг. Элиотт захотел все разорвать, поэтому так они и поступили. Ян хотел, чтобы Лука рассказал ему о произошедшем, что Лука и сделал. Софьян хотел, чтобы Лука объяснился, — Лука объяснился. Он ходил на вечеринки, потому что этого хотели ребята, его отец оставил его одного в своем маленьком мирке, потому что именно так все и должно было случиться. А что касается того, чего хочет Лука. Все же так просто, правда. Он хочет снова быть в порядке. Лука хочет, чтобы все вернулось в норму, независимо от того, что об этом кто-то думает, делает или о чем спрашивает. Он хочет, чтобы все было в порядке, даже если Элиотт и Люсиль снова вместе. Даже если это не так. Даже если Идрисс обеспокоен, а Софьян зол на него, Базиль ничего не знает, а Ян волнуется. Даже если Элиотту на него плевать, как и родному отцу Луки, даже когда они оба ушли, как того он и ожидал, и все равно поразился, когда это произошло. Лука хочет проснуться утром с ощущением легкости в своей груди. Он хочет дышать, не чувствуя при этом трещин в своих легких. — Я хочу знать, где мы сейчас, — говорит он в телефон, упираясь лбом в пластиковую стену автобусной остановки, ощущая холод своим виском. Уже поздно. Ему нужно успеть на свой автобус. Но он не двигается: — Мне нужно знать, смогу ли я все исправить. На другом конце его мама вздыхает в трубку. Лука представляет, как она улыбается. — Ну, тогда… — говорит она: — Думаю, есть только один способ узнать, а?

*

В последующие дни ничего не происходит. А затем, вот что. Все начинается как обычно, а затем закручивается и в конце, как то бывало со многими вещами, заканчивается как нельзя проще — Лука задерживается в кампусе однажды вечером, покидая библиотеку незадолго до ее закрытия, когда солнце низко висит в небе, а улицы опустели. Он идет по своему обычному маршруту, почти никого не обгоняя по пути, и, блуждая, проходит мимо здания искусств, и. Свет горит в одной из комнат, последней в ряду первого этажа. В студии. И снова — Лука слишком устал, чтобы больше ничего не предпринимать. Предел его истощения достигнут. И он идет. Они не виделись уже несколько недель. И его это не печалит, это лишь самый обычный факт — Лука не видел Элиотта на протяжении нескольких дней, но все равно думал о нем. Не специально, но образ Элиотта все же подкрадывался к нему, как дым, как солнечный свет. Вот о чем думает Лука, подходя к зданию искусств, заходя внутрь и поднимаясь по лестнице, на протяжении всей дороги — он должен что-то делать, и если не ради Элиотта, то хотя бы ради себя. Что, возможно, время передышки пришло, и пора закрывать данный вопрос. У Луки нет ни плана или каких-то правил, которым нужно следовать, и когда он останавливается перед студией, то понимает, как же сильно у него пересохло в горле, а сердце бьется слишком быстро. Дверь приоткрыта. Лука понятия не имеет, что собирается делать. На самом деле он никогда здесь не был. Понимаете, Лука вообще не умеет рисовать, поэтому ни разу не появлялся здесь, полагая, что может обойтись и без этого, по крайней мере, чтобы у Элиотта было что-то свое, где ничто не будет его беспокоить, где Лука не смог бы вторгнуться в еще одну часть жизни Элиотта, куда Элиотт никогда не приглашал его. Но он знает, куда идти. Раньше, когда он ждал Элиотта в кампусе после его занятий, когда между ними все было просто и так замечательно, он иногда сидел на лужайке, напротив окна студии, и смотрел в окно, ожидая, пока не появлялся Элиотт, махающий и улыбающийся ему. И Лука закатывал глаза, но все равно махал в ответ. Однажды Элиотт послал ему поцелуй едва различимым движением, и Лука провел две минуты, когда Элиотт исчез из поля зрения и остановился перед Лукой на улице, борясь с жаром, поднимающимся к его лицу. Но это было тогда. И вот сейчас, он здесь. Наконец-то по ту сторону окна, и по ту сторону этой хрупкой ситуации между ними. Забрызганный краской пол, не совсем белые стены и мягкий желтоватый свет ламп — все это кажется ему таким чужим. Он делает глубокий вдох, совсем не успокаивающий его, ему все равно не хватает кислорода, и он немного приоткрывает дверь, заглядывая внутрь. Элиотт здесь. На этот раз Лука был прав. Он стоит перед раковиной в углу комнаты, планомерно моет щетки, забрызгивая каплями воды маленькое зеркальце, висящее на стене. Уже поздно, свет слишком яркий, и половина черной футболки Элиотта покрыта мелкими пятнами краски разных цветов, словно кусочками радуги, и он так красив. Лука уже и забыл. Он замирает в дверном проеме. А потом происходит вот что — Элиотт поднимает взгляд, и их глаза встречаются в крошечном зеркале, висящем на стене. Что-то мелькает на лице Элиотта. Он разворачивается. Лука, по-прежнему стоя в дверях, неубедительно произносит: — Хм. Привет. Выражение лица Элиотта сменяется калейдоскопом эмоций. Лука задыхается от этого вида, будто от накрывающей его волны, переводя взгляд к свету над своей головой. Он и забыл, каково это, когда оставались лишь они с Элиоттом, и никого больше, каково это, когда все внимание Элиотта приковано к нему, вызывая при этом такой трепет, тепло и легкое ошеломление, пробегающие дрожью по его спине. Затем лицо Элиотта становится совершенно пустым. Он говорит: — Привет, — и его голос звучит так неправильно, словно картина, лишенная красок: — Что ты здесь делаешь? Лука сглатывает и заходит в комнату. Пол слегка скрипит. И он ни на что не рассчитывал, но, тем не менее, нервничает, его сердце бьется с бешеной скоростью. В течение секунды он пытается справиться с этим, с разочарованием от того, что у него нет причины для страха, клубившимся в его животе. Затем он ныряет с головой. К черту страх, думает он, хотя все еще напуган, немного, и очень сильно. К черту все. Он облизывает губы. — Элиотт, думаю, мне следует извиниться. Элиотт моргает. Наступает пауза: — Что? — Мне нужно извиниться перед тобой, — говорит Лука. Он все так же стоит на пороге, борясь с желанием сказать какую-то ерунду и сбежать. Его руки вспотели, и он чувствует, как сердце бьется о его ребра, задумываясь, глупо и на короткую секунду, а останется ли синяк. Но линии вокруг рта Элиотта расслаблены, и это то, что толкает Луку. Поговорить с ним хоть раз. Вот что он делает. Наконец-то разговаривает с Элиоттом, наконец-то разговаривает с тем человеком, с которым он должен был поговорить еще давно. Когда они в последний раз со всей искренностью разговаривали друг с другом? Не улыбаясь фальшивыми улыбками, не кидая взгляд на свои телефоны, говоря: ах, мне нужно идти, наше время истекло. Лука не помнит, когда в последний раз открыто смотрел Элиотту в глаза, не чувствуя себя при этом дураком, не чувствуя тоску, безнадежность и грусть. Но он смотрит сейчас. Он все исправляет. Элиотт, кажется, тоже это понимает. Что-то в его позе меняется, как будто кто-то перерезал веревку, и напряжение уходит с его плеч. Линия вокруг его челюсти все еще напряжена, но это уже что-то. — Мне очень жаль, Элиотт, — говорит ему Лука, вес слов оседает на его языке, но как только они вылетают наружу, он уже ничего не может сделать. Взгляд Элиотта целеустремленно направлен на него, физически опускаясь на него. Лука пытается выдержать его, но не совсем справляется с этим, переминаясь с ноги на ногу, слыша, как половицы снова скрипят, и скрещивает руки. Он смотрит вниз, затем снова вверх. Все нормально: — Мне очень жаль, правда. Я все испортил. Я понимаю, и я пытался… пытался все исправить, но ничего не вышло, и мы не виделись на протяжении месяца. И я просто... — Лука, — говорит Элиотт: — Ты ничего не испортил. — Испортил, — говорит Лука, потому что это правда. Но все нормально. Он знает. Он взял то, что никогда не предназначалось ему, и попытался превратить во что-то иное, расстраивая, огорчая и принося неудобства Элиотту. Лука брал и брал, пока не пришло время опустить свои руки. То, что у них было с Элиоттом, должно было просто приносить веселье. И лишь Лука именно тот, кто принял все близко к сердцу и все испортил. Он понимает: — Такого не должно было случиться. Я знаю, это не то, чего ты хотел. И… и сейчас все по-другому, не так ли, со всей этой хренью между нами и всем остальным. Со всеми чувствами, — Лука запинается. Он ненавидит то, что запинается. Напротив него Элиотт, кажется, слегка вздрагивает: — И вот. Я просто. Вот почему я пришел сюда. Элиотт ничего не говорит пару секунд. Лука наблюдает, как он сглатывает, прислушиваясь к приливу крови в своей голове. А затем: — Да, думаю, ты прав. Сейчас все по-другому. Все так. Возможно, плечи Элиотта расслаблены сейчас, но в его голове и в глазах прослеживается жесткость и осторожность. Все изменилось. Лука чувствует это каждым сантиметром своего тела, во всем пространстве между ними, начиная с того места, где Элиотт застыл посреди студии, и тем, где он завис чуть поодаль от дверного проема. Они никогда специально так не отдалялись друг от друга. Раньше они всегда были рядом. Случайные прикосновения всегда окружали их, будь то удар по плечу, или те моменты, когда они прижимались друг к другу, все что угодно. А теперь вот. И Лука ненавидит это. Он ненавидел это уже на протяжении некоторого времени, но сейчас ненависть неожиданно обжигает его. — Нельзя просто вернуться к тому, что было раньше, — говорит он, понимая, что это его единственный шанс. Что выходит довольно отчаянно, но Лука не обращает внимания. Он нерешительно вступает в помещение; Элиотт остается на месте: — На этот раз — все серьезно. Как насчет того, чтобы просто... забыть обо всех этих чувствах. Нам они не нужны, правда? Потому что, видите ли, Лука знает, чего Элиотт хочет услышать. Или, по крайней мере, думает вот о чем — Элиотт хочет, чтобы они прояснили ситуацию, хочет начать с чистого листа, соглашаясь, и на этот раз все станет лучше, надежнее и искреннее, что все вернется на круги своя. Это то, что Лука ему сможет предоставить. Он уже достаточно все испортил. Лука умеет извиняться. У него есть определенный опыт. С бесчисленным количеством бывших парней, и людей, которые, лишь взглянув на него, сразу могли сказать, что с ним что-то не так, с друзьями или с семьей. Он знает, что люди хотят услышать, и знает, что следует говорить, и он хорош в извинениях, пока все снова не придет в норму, по крайней мере, на какой-то период, на украденный момент времени. Он готов делать то, что у него получается лучше всего, на этот раз как следует, потому что на этот раз он действительно искренне постарается, и Лука заберет свои дерьмовые чувства, свою любовь и свою грусть, и он спрячет их там, где Элиотт никогда не сможет увидеть ни следа, ни намека. Он и раньше проделывал такое. Сможет сделать и сейчас. Элиотт того стоит, даже если это означает, что Лука сможет сохранить себе его частичку для себя. Но Элиотт почему-то смотрит на него как-то странно, не так, будто испытывает облегчение, а так, будто ему… больно. Почти. — Это то, чего ты хочешь? — говорит он тихо: — Это то, о чем ты меня просишь? Все это время, с тех пор как Лука заговорил, Элиотт выглядел слегка неуверенным, но надеющимся на что-то. А сейчас, от этого не осталось и следа. Лука чувствует, как он что-то упускает. Но все нормально. — Я имею в виду. Так было бы проще, да? — да, было бы. Он знает, что так будет проще. И он готов сделать все, даже когда Элиотт обо всем знает, даже когда он все понял: — Слушай. Мы не должны акцентировать на этом внимание, хорошо? Я ... Если тебе нужно еще немного времени, ну, не знаю, чтобы привыкнуть к этому, то я не возражаю, но... — Привыкнуть к этому? — повторяет Элиотт. Что-то вспыхивает искрами в его голосе. Его рот сжался в бледную прямую линию. Затем он усмехается: — Честно говоря, я не думаю, что смогу, Лука. Ты не можешь просто... черт возьми, ты не можешь просто взять и сам решить, как все будет работать. Лука моргает. Его ребра резко стянуло, как прутья клетки. И это… это несправедливо. Это чертовски несправедливо со стороны Элиотта, не тогда, когда Лука пришел, чтобы извиниться, исправить ситуацию и прийти к решению, и он здесь, несмотря на правду, проглядывающуюся на его лице, несмотря на то, что он влюблен как чертов идиот. Он предлагает приложить усилия. Предлагает вернуться в те времена, когда все было проще, но не так прекрасно, и лучше хотя бы для одного из них. Луку еще очень долго будет преследовать боль, и все его нежелательные чувства будут гнить в его груди, как открытая рана, но он вернет все к норме, если это сможет уменьшить градус неловкости для Элиотта, сократить проблемы, начиная все с чистого листа. И он никогда не думал, что Элиотт может быть таким жестоким человеком. Но это… — Знаешь, а это довольно забавно, — слышит он себя. Холод окутывает его голос. Рассерженная часть его думает: хорошо: — Ведь это именно то, что ты сделал. Элиотт слегка вздрагивает: — Прошу прощения? А затем Лука переводит дыхание, и все просто… ускользает. Все идет под откос, вырываясь из его хватки. — Это то, что ты сделал, — снова говорит он и чувствует, как сжимается при этом его горло: — Ты все решил сам, когда решил поставить точку, просто пришел и сказал: хей, Лука, думаю, ты мне больше не нужен, и все. Как хорошо, правда? Ты… — холод в его голосе трескается, как лед на озере. Лука чувствует, как начинают дрожать его руки: — Ты назвал меня удобным. Ты назвал меня… удобным гребанным перепихом. И я понимаю, возможно, для тебя все так и было, но чертовски несправедливо то, как ты говоришь мне, что не можешь забыть об этом, даже когда ты... когда ты знаешь, что я чувствую, и ты знаешь… — О, да, — прерывает его Элиотт низким и таким грубым голосом, граничащего с чем-то уродливым: — Ты ясно дал понять, что думаешь обо всем этом, когда ушел тем утром. Лука делает вдох, но не чувствует притока кислорода. Он понимает, что сейчас они ссорятся. И Элиотт знает об этом. Ты ясно дал понять, сказал он. Луке нехорошо. — Как будто у меня был какой-то другой выбор, — возражает он, глупо и жалко, в чем вообще нет смысла, но что ему остается еще, когда Элиотт знает, что Лука любит его, и они все еще ругаются? — Извини, если для тебя это уже не так удобно. Извини, что я все так усложнил. — Самое меньшее, что ты мог сделать, — говорит ему Элиотт с ухмылкой на лице, которая острее любого ножа: — Остаться тем утром. Самое меньшее, Лука. — Да уж? И для чего? — говорит он. Его лицо горит: — Для чего, чтобы услышать что? Что я уже и так знаю? Элиотт снова вздрагивает. На этот раз это не приносит былого удовольствия. Если бы я остался, хочет сказать ему Лука, но не говорит, ты бы все равно попросил меня уйти. Ты круто с этим справлялся, но больше я в этом не нуждаюсь. Только не тогда. И не так. И, возможно, было ошибкой то, что они не уладили все еще тогда, а решили разобраться с этим только сейчас, когда со временем ситуация стала ужаснее и причинять большую боль, но... Лука был предельно ясен. Какой еще у него был выбор? Но все эти слова он сдерживает в себе, сжимая свою челюсть. Вряд ли это помогает. — Знаешь что, а может, ты прав, — вместо этого говорит он: — Может, мы и правда не сможем вернуться, — его руки по-прежнему трясутся. Голос тоже. Лука ненавидит это: — Может быть, мы не сможем. Мы пытались, и получилось черт возьми что, когда почти все время ты едва ли смог посмотреть мне в глаза. Мы можем притворяться, что у нас все в порядке, но мы не общались уже несколько недель. И я просто хочу… — вздох: — Я хочу знать, что между нами сейчас. Элиотт открывает рот, словно готовясь ответить, но никаких слов за этим не следует. — Я хочу знать, — продолжает Лука, чувствуя, как что-то в его груди сжимается и умирает, как гнев превращается в смирение: — Сможем ли мы забыть об этом или мы навсегда застряли во всех этих гребаных чувствах, — потому что в этом-то и проблема. Ужасающий поток того, чего испытывает Лука, и пустыня всего, чего не чувствует Элиотт. И они оба прекрасно осведомлены об этом. Что-то в голосе Луки превращается в нечто умоляющее, холодная сталь сменяется… этим. Чем-то менее резким, но более близким сердцу: — Я хочу вернуть своего друга. Пожалуйста, Элиотт, я ... прости меня. Мне так жаль. Разве мы не можем снова стать друзьями? Затем он наблюдает, как раздражение и ожесточенность сменяются тихой печалью на лице Элиотта. Наконец, Элиотт произносит: — Мы и так друзья. — Ты действительно так думаешь? — на самом деле его предположение настолько нелепо, что Лука почти улыбается. Но вместо этого он сжимает руки в кулаки, желая уменьшить дрожь, позволяет своим плечам упасть вниз. Он качает головой. Все это время Элиотт смотрит на него: — Элиотт, я не… злюсь, хорошо? Все. Нормально, теперь, — затем что-то еще всплывает в его голове, еще один удар в центр его груди, приносящий небольшую боль, одну из того огромного количества: — Я… Послушай, я знаю, что вы с Люсиль снова вместе. Я рад, что рядом с ней ты счастлив. Я рад, что время, которое вы провели порознь, принесло то, что и должно было случиться. И тогда с лицом Элиотта происходит что-то странное. Он моргает, затем внезапно начинает говорить совершенно другим тоном: — О чем ты говоришь? Луке приходится бороться с желанием вздохнуть. — Да ладно. Я однажды увидел вас на свидании, все нормально, — говорит он и пытается не вспоминать, как их образ заставил его тогда остановиться, как ему показалось, как кто-то ударил его ногой в самый центр груди: — Ты можешь делать все, что пожелаешь, я имею в виду, все в порядке, я... — Лука, ты сейчас серьезно? — вмешивается Элиотт, а затем. Просто смотрит на него так, будто Лука должен предоставить ему хоть какой-то ответ. Лука лишь смотрит на него в ответ. Элиотт поднимает руку к волосам, словно в разочаровании: — Да ради бога, Лука, у Люсиль есть девушка. Хорошо? Боже мой. И. Лука моргает. — Что? — У нее есть девушка, — повторяет Элиотт, как будто все и так очевидно. Что. На самом деле не так: — Она встречается с девушкой. Она… не так давно влюбилась в нее и не знала, с кем обсудить это, и попросила у меня совета, — он пожимает плечами, а затем что-то неопределенное всплывает в выражении его лица, но лишь на секунду. Он опускает глаза, затем поднимает их, снова встречаясь взглядом с Лукой: — Я говорил тебе, что встречаюсь с ней, тем вечером в книжном магазине. Помнишь? — и на секунду Лука хочет сказать ему, несмотря на жар, поднимающийся по его лицу при одном упоминании об этом, зная, что они думают об одном и том же сейчас, о поцелуях, когда все было хорошо: д а, я помню, я помню все, что связанно с тобой. Но он молчит. Просто кивает, прикусив губу: — Ну, вот о чем мы и говорили. А после этого... я имею в виду, теперь мы просто друзья. Знакомые, — он качает головой, но уже не выглядит таким раздраженным: — Черт возьми, мы не встречаемся, Лука. — Ох, — слышит Лука себя, такой тихий непроизвольный звук. Все замедляется на мгновение, не длящееся больше одного вздоха, но его достаточно, чтобы все встало на свои места. Лука вспоминает, как он столкнулся с Люсиль в кампусе, вспоминает девушку рядом с ней, блеск в их глазах, добрую улыбку Люсиль, и ее непринужденность. Теперь все… обретает смысл. Это одновременно важно и все так же незначительно. Лука испытывает странный порыв присесть где-нибудь, потому что кровь по-прежнему шумит в его ушах, голова кружится, а в глазах напряженность, не предвещающая ничего хорошего. Но он не сдвигается ни на метр: — Я этого не знал. Элиотт вздыхает, его плечи поднимаются, как волна. — Ага, — говорит он. В течение одной секунды они просто смотрят друг на друга. Когда Элиотт снова начинает говорить, его голос на этот раз кажется обычным угольком, далеким от возгорания. Лишь делящимся теплом: — Ты серьезно думал, что мы все это время были вместе? Что между мной и тобой возникли странные отношения, потому что я… вернулся к ней? Да: — Я имею в виду. Так все и должно было случиться после всего, верно, — слова отдают горечью на его языке, но Лука просто пожимает плечами: — После отвлечения. Напротив него Элиотт качает головой. — Я… Лука, прости меня за то, что я сказал, — говорит он ему. Он слегка горбится, но челюсть по-прежнему сжата. Его глаза не отрываются от Луки: — То, что я назвал тебя удобным, я не… я просто. Сказал это, но это неправда. Ты не такой, Лука, и никогда не был. Правда. Он удобен. Но все хорошо. Он и этого не говорит. — Прости за то, что накричал на тебя, — вместо этого говорит Лука: — У тебя было полное право закончить все в любое время и по любой причине. Было несправедливо злиться на тебя за это. — Все в порядке, — говорит ему Элиотт. Он преодолевает расстояние между ними несколькими большими шагами. Луке становится немного лучше, когда тот находится в пределах его досягаемости. И, черт. Лука делает глубокий вдох, выдыхает, чувствуя, как его плечи поднимаются и опускаются вместе с этим, чувствуя, как его сердце замирает. Он может просто сказать это. — Мне жаль, что ты узнал обо всем, — бормочет он, глядя на Элиотта. Между ними уже ничего не сможет ухудшиться еще сильнее. Элиотт и так уже знает. И Лука устал притворяться, ходить вокруг да около, пытаться уловить правду, даже когда она ускользает между его пальцев, как дым: — Я никогда этого не хотел. Я не хотел, чтобы все пришло к этому, поверь мне, я… все стало таким сложным. Но я постараюсь справиться с этим, хорошо? Элиотт хмурится. Лука продолжает, даже если его голос начинает дрожать. — Возможно, понадобиться некоторое время, но на этот раз я постараюсь. Правда. Я говорил серьезно насчет того, что хочу снова стать друзьями. Я скучаю по тебе, — он делает еще один вдох. — Я так сильно скучаю по тебе. И это важнее того, на что я позволил себе понадеяться. Я справлюсь, Элиотт. Я постараюсь. Хорошо? — Лука, — говорит Элиотт: — Подожди. Что? — Тебе не нужно беспокоиться о том, что я осложняю вещи, я… больше такого не произойдет. Мне понадобиться время, но. Но мы сможем снова стать друзьями. По какой-то причине Элиотт замирает: — О чем ты говоришь? Лука борется с желанием закрыть лицо руками или осесть на пол прямо там, где стоит, и свернуться калачиком. Вместо этого он сосредотачивается на пятнах краски на футболке Элиотта. На желтом, оранжевом, красном цветах: — Ты и сам прекрасно знаешь. — Лука, — говорит Элиотт, слегка задыхаясь при этом. Он наклоняется вперед, словно пытается заглянуть Луке в глаза. Лука сглатывает, чувствуя, как что-то наполняется в его груди, капля за каплей, а затем сдаётся: — Лука, в то утро после выставки, почему… почему ты так внезапно ушел? Ты так и не сказал мне, почему. — Разве ты не сказал, что я тогда сам ясно дал тебе понять, — говорит ему Лука. Это вопрос, но на самом деле выходит что-то иное, что-то незначительно и пустое. Он по-прежнему смотрит вниз. На желтый, синий, снова оранжевый и розовый: — Ты знаешь почему, Элиотт. — На самом деле я начинаю думать, что нет, — Элиотт двигается, будто хочет протянуть руку и взять Луку за руку. Но ничего не делает: — Лу. Пожалуйста, скажи мне. Почему? — Потому что… — начинает Лука, но ему приходится остановиться. Он сглатывает. С силой моргает: — Потому что стало бы только хуже, если бы я остался. Мне нужно было уйти. — Почему стало бы только хуже? — Элиотт, пожалуйста. Элиотт подходит еще ближе: — Почему, Лука? — А мы не можем просто забыть об этом? — Нет, — говорит Элиот, и Лукас не ожидает, что его голос будет звучать так. Грубо и отчаянно: — Нет, мне нужно знать. Мне нужно знать наверняка. Пустота в груди Луки постепенно заполняется до краев. Все так банально на самом деле — они стоят посреди художественной студии, одни, в тишине, где никого нет, кроме них. В темноте улицы кажется, что окна выкрашены в черный цвет. Желтый свет погружает окружающие их вещи в застывшее во времени состояние, очерчивая прекрасные линии лица Элиотта. Его глаза широко раскрыты. Он стоит перед Лукой и ждет его ответа, и Лука чувствует, как все в нем… сдается. Волна накрывает его. — Я так старался, Элиотт, — говорит он, и, ох, его голос слегка ломается, как стекло покрывающееся трещинками под слишком большим натиском. Но он переводит дыхание и продолжает: — Я так старался. Я установил все эти правила, я записал их и хранил в своем столе, перечитывал их каждый раз, чтобы удостовериться, просто чтобы напомнить себе, понимаешь, — он посылает ему улыбку. Она слишком жалка. Лука перечисляет: красный, синий, зеленый: — Но потом. Потом твоя улыбка, смех, глупые фильмы и все остальное, и ты всегда рядом, когда бы мне ни понадобился, всегда рядом, даже когда я не знал, как попросить тебя об этом, но все равно нуждался в тебе. Ты заставил меня почувствовать себя… таким живым, счастливым и стоящим всего. Будто я грелся под солнышком, всегда. Лука поднимает руку к лицу, чувствуя влажность своей ладонью. Может, это нормально. Все его тело словно плывет по течению, горло сдавило, ребра вот-вот сломаются под всем весом его чувств. — Я пытался, — снова говорит он, его глаза устремлены вниз: — В тебя чертовски трудно не влюбиться. Но ты невозможен. В тебя невозможно не влюбиться. Я знаю, что ты не просил об этом, я знаю, что все испортил, но вот к чему все пришло. Я влюблен в тебя. Вот и все. Он делает глубокий судорожный вдох. Прилив крови в его голове ощущается как море. И. Он сказал. Элиотт молчит, и Лука не в силах посмотреть на него, но он сказал. Ничего не вернуть. На этот раз никаких сомнений и никаких догадок, все всплыло наружу. На улице небо все такое же темное. Внутри студия по-прежнему заляпана краской, не совсем белая комната окружена тишиной, лампочки гудят, а зеркало над раковиной слегка наклонено в сторону. Лука сказал это. Мир продолжает свое движение, как и раньше. Так он и поступал в детстве — сидел, слушал и ожидал, чтобы что-то остановилось, по какой-то причине. Лука не помнит, с чего все началось — он полагает, что мысль об этом всегда было там, в его разуме, запрятана глубоко внутри. В свой пятый день рождения он ждал, не ложась спать до полуночи, ведь ему исполняется пять лет, а потом наступил его день рождения, как показывали часы, и не произошло ничего такого, как он думал. В его первый день в школе все продолжало свое движение. Когда он впервые поцеловал девочку, двенадцатилетнюю, слегка напуганную и очень взволнованную, движение продолжалось. Позже, когда он поцеловал мальчика, все так же продолжало свое движение. Время не поджидало его, когда он увидел первый эпизод своей матери, или первую ссору своих родителей, или уход его отца, или уход его мамы. Время его не поджидало. Оно никогда и никого не ждет. Знание этого в каком-то смысле кажется жестоким, но еще и утешает тем, что движение, рост и изменения не прекратятся, даже когда Лука счастлив, даже когда ему грустно, чтобы справляться с всем происходящим. Неважно. Он сказал, а мир по-прежнему вращается. Дрожит Лука, а не земля под его ногами. — Я люблю тебя, — снова говорит он. А почему бы нет? — Я работаю над этим, правда. Футболка Элиотта черно-синяя, черно-зеленая, черно-красная. Затем, рука опускается на его челюсть. Элиотт… это Элиотт приподнимает его лицо. Лука чувствует все места их соприкосновения, отдающие нежной болью, напоминающие синяки. Элиотт протягивает руку и приподнимает голову так осторожно, будто хочет увидеть, будто хочет, чтобы Лука посмотрел на него. И Лука смотрит. Элиотт проводит большим пальцем по его скуле. Он говорит, тихо: — Я думал, ты знаешь. Знаю что, думает Лука, но его ум слишком медлителен, а рот — тем более, и ничего не говорит, а лишь моргает. Его ресницы полны влаги. — Я думал, ты знаешь, — снова говорит Элиотт. Его лицо как полное воплощение весны, словно что-то оживает. Лука не может распознать, что же это может быть. Но затем Элиотт поднимает другую руку к лицу Луки и вытирает его слезы пальцами, слегка неуклюже, но так нежно, и Лука чувствует их легкую дрожь. И… — Я думал, что ты ушел тем утром, потому что понял, что я влюблен в тебя, и что ты не хотел этого. И… дыхание Луки сбивается. На мгновение все замедляется. — Я решил все прекратить только из-за того, чтобы ты не сделал это первым, — продолжает Элиотт. Лука просто... продолжает смотреть: — Я хорошо со всем справлялся. Я думал, ты узнал и все равно разорвал бы все. Имею в виду, я... я был настолько очевиден, Лука, ты не мог не понять. Только не тогда, когда я всегда… целовал тебя и был рядом с тобой, не тогда, когда я провожал каждый раз тебя на работу, когда ты продолжал засыпать в моей постели. Лука продолжает смотреть и замечает вот что: тени под глазами Элиотта, его волосы в беспорядке, расслабленную линию его рта. Он здесь. Он здесь, и говорит… с такой надеждой, расцветающей на его лице, как цветок, с глазами, наполненными светом, как небо на рассвете. — Я думал, что стал слишком давить на тебя, — говорит он: — Думал, что ты устал, а затем ты ничего не сказал, когда я положил всему конец, так что. Все обрело смысл. Лука какое-то время пытается все осознать. Его разум одновременно опустошается и оглушает его. Но это же неправда, не может быть правдой, и он качает головой, прежде чем сможет сформировать ответ, потому что он никогда не мог даже подумать о том, что Элиотт как-то мог давить на него, или что ему чего-то не хватало, или что-то в этом роде. — Я хотел, — говорит он, в конце концов. Выходит неуверенно: — Я хотел сказать тебе тогда, но, — он вздыхает. Остальная часть предложения ускользает из его рук: — Элиотт, но… правда? — Да, — говорит ему Элиотт: — Да, — и опускает ладони на голову Луки, запуская пальцы в его волосы: — Конечно же, да, — и он сталкивает их лбы, согревая своим теплым дыханием сторону лица Луки. Он улыбается. — Я люблю тебя, — говорит Элиотт, и Лука на мгновение прикрывает глаза. Всего слишком много. Кажется, что его грудь вскрыли, и теперь он живое дышащее существо: — Я люблю тебя и скучаю по тебе, Лука, я так сильно скучал по тебе. Однажды я пришел к тебе в книжный магазин, но тебя там не было, и я подумал, что расплачусь прямо перед твоими коллегами, — похоже, Элиотт хотел пошутить, но все выдает его с головой. И Лука хочет сказать: я знаю, знаю, они рассказали мне, я скучал по тебе все это время, я тоже скучал по тебе. Но Элиотт уже знает об этом. И он говорит: — Милый. Я уже так долго был влюблен в тебя, что не могу поверить, как ты этого не понял, — после чего прижимается губами к линии роста волос, виску и щеке Луки. Лука сжимает забрызганную краской футболку Элиотта, желая ухватиться хоть за что-то. Пытаясь вернуть себя на землю, он выпаливает: — А ты не лучше. — Нет, — соглашается Элиотт, а затем усмехается, будто не в силах сдержаться: — Действительно — нет. Разве мы не подходим друг другу? И. Лука тоже так думает. Они подходят. Приятно думать об этом. И на самом деле совсем нетрудно притянуть Элиотта к себе, и позволить ему окружить Луку своими объятиями, и поцеловать его, просто целовать его, вот так. Они так часто целовались раньше, и все же Лука почему-то забыл, что значит прижиматься навстречу теплу Элиотта, наклонять голову и позволять их губам скользить друг по другу, каково это, когда Элиотт упрашивает его приоткрыть рот, и все снова ощущается таким нежным, твердым и головокружительным. Они стоят посреди студии, целуются и целуются, обвиваясь вокруг друг друга, словно ветки соседних деревьев. Время кажется таким расплывчатым и искаженным. Все замечательно. Лука чувствует тепло и твердость тела, его разум кружится, а руки все еще трясутся, но все постепенно утихает. Так что пусть его руки блуждают и учатся заново, запоминают. Он с этим знаком. Он знаком с линией плеч Элиотта и татуировкой на его груди, спрятанной под футболкой, с выступами на его спине. Он знаком. И теперь, это снова принадлежит ему. То, как Элиотт целует его верхнюю губу, уголок рта, нижнюю губу, прикусывая ее, пока огонь не захватит ее горячей пульсацией. Лука слегка выдыхает в поцелуй, и Элиотт смеется, отступая, чтобы перевести дыхание. Лука машинально следует за ним, наслаждаясь осознанием того, что он может себе это позволить, прижимаясь губами к изгибу улыбки Элиотта, легкими сладкими поцелуями несколько раз. Он улыбается. От происходящего у него кружится голова. — Мог бы сказать мне, что придешь, — говорит Элиотт прямо ему в рот. Лука отодвигается лишь настолько, чтобы иметь возможность посмотреть ему в лицо, оглаживая большим пальцем его лоб: — Я бы надел что-нибудь получше. И это так глупо: — Думаю, это одна из твоих самых ужасных футболок, — отвечает Лука, но не имеет в виду ничего такого. Все происходящее лишь согревает его. Как и то, что у них было раньше, когда они дразнили друг друга из-за выбора фильмов, подшучивая только из-за этого. Блять. У Луки так сильно кружится голова. Он прижимается лицом к изгибу шеи Элиотта, чтобы не совершить глупостей, например, расплакаться прямо сейчас. Он бормочет в мягкую ткань футболки Элиотта: — Мне все равно, что на тебе надето. Я просто хочу тебя. Элиотт прижимает его так, так близко, а затем его руки зарываются в волосы, после опускаются на спину. Они покачиваются на месте. Лука вспоминает художественную выставку, и то ощущение легкости и любви. А потом... Лука прижимается губами к плечу Элиотта через футболку, затем к его ключицам, к шее, к изгибу челюсти. Элиотт выдыхает, наклоняет голову и снова ловит его губы, и на Луку разом обрушивается необъятное множество чувств. Он чувствует себя молодым и в нужном месте, счастливым, что может буквально расплакаться от этого, и таким влюбленным. Влюбленным. И это приятно.

*

В конце концов, они покидают студию, держась за руки, немного спотыкаясь, направляясь к автобусной остановке, не в силах оторваться друг от друга. В задней части автобуса Лука залезает под руку Элиотта, прижимается к его боку, опускаясь щекой на его плечо. Он чувствует движение груди Элиотта, такое же спокойное, как море. Элиотт пахнет краской, пылью и парнем. Он переплетает их пальцы, продолжая играть с ними, как будто не в силах сдержаться, время от времени наклоняет голову, прижимаясь губами к макушке Луки, затем к его лбу, когда Лука поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Они молчат. Лука наблюдает за мерцающими огнями города через окно автобуса, освещающими лицо Элиотта, и думает о том, как же приятна, спокойна и безмятежна тишина между ними. Момент словно пойман в янтарь, во что-то неподвижное и золотое, вырванное из привычного течения времени. Они почти пропускают свою остановку. Они поднимаются по лестнице к квартире Элиотта, а затем Элиотт целует Луку прямо у входной двери до тех пор, пока он не начинает задыхаться, пока они оба не начинают дрожать, им хватает и одной секунды, чтобы сбросить свою обувь и потянуть друг друга вниз по коридору, а затем упасть в кровать. Поцелуи Элиотта такие жадные, раскаляющие что-то в животе Луки, посылая импульсы по его венам. Сад чувств в его грудной клетке снова оживает. Лука утопает в нем. Они раздевают друг друга трясущимися руками. Позже Элиотт позволяет ему делать то, чего он хочет, поэтому Лука жестко двигает бедрами, обхватывая руку Элиотта, лежащую на его талии, и целует кончики пальцев, костяшки пальцев, и саму ладонь. Элиотт смотрит и двигается вместе с ним, медленно и уверенно, пока нарастающий жар и неистовые прикосновения не овладевают ими, пока все, на что Лука способен, — издать крохотные стоны, позволяя Элиотту утащить себя вниз, схватившись за его плечи, когда он переворачивает их, вызывая у него головокружение. Если бы Лука уже не задыхался, то точно лишился бы дыхания сейчас — от осознания того, как Элиотт прижимает его к кровати, целует так глубоко и горячо, настойчиво и знакомо, даже после всего потраченного времени, даже сейчас. Им требуется огромное количество времени, чтобы оторваться друг от друга. Когда же им, наконец-то, это удается, Лука усмехается, и то же самое выражение отражается на лице Элиотта. Он так прекрасно выглядит — расслабленный и уставший, едва способный передвигаться, когда Лука пытается стащить его с кровати, бессвязно произносящего: — Да, да, — и тащится за ним в ванную, не выпуская его руки. Зубной щетки Луки больше нет у раковины, но все нормально. Элиотт дает ему новую. Это начало. И вот, наконец, Элиотт выключает свет, и они ложатся спать, сплетаясь друг с другом, ощущая тепло и безопасность под одеялом. Лежа в темноте, Лука снова пытается зафиксировать в своей памяти вот что — запах апельсинов на подушке, как старая футболка и слишком длинные штаны, которые Элиотт дал ему для сна, кажутся такими мягкими на его коже. Как Элиотт буквально... везде, как его рука обвивается вокруг талии Луки, как пальцы касаются его спины, его кожи там, где задралась футболка. Другая рука запуталась в волосах Луки, и время от времени большой палец касается его виска в рваном ритме. Их ноги переплетены. Они продолжают обмениваться небольшими прикосновениями, словно секретами — пальцы Луки касаются ключиц Элиотта, его челюсти, его губ, обводят линию его улыбки, желая убедиться, что она реальна. Лука устал. Наконец-то, в хорошем смысле. Его веки тяжелеют, губы пульсируют от поцелуев, а голова все так же кружится. Он уже чувствовал такое раньше, в руках Элиотта, в его постели. Он старается не думать о том, что было потом. В каком-то смысле для него это несущественно. Какое вообще это может иметь значение, на самом деле, говорит себе Лука, когда он снова здесь, когда все, что он слышит, — это медленное дыхание Элиотта, когда все, что он хочет, — это остаться, просто остаться здесь. — Элиотт, — шепчет он в темноту, просто потому, что может: — Давай останемся здесь навсегда. Когда Элиотт хихикает, Лука скорее чувствует, чем слышит его смех. Замечательное чувство: — Согласен. Лука так его любит, что, возможно, нет слов, способных описать это. Он всегда был плох в этом. У Элиотта есть его произведения, а у Луки — сад чувств, запертый в его грудной клетке, переполненный живыми, яркими, тихими всплесками цвета. Он пододвигается ближе, прижимаясь губами к плечу Элиотта, и вдыхает. — Лука, — слышит он Элиотта, и в ответ издает небольшой звук. Его глаза закрыты; он упустил момент, когда это произошло. Какое-то время Элиотт просто дышит, будто что-то обдумывает. Он опускает пальцы на спину Луки, и прикосновение согревает его даже через футболку. Затем, наконец, он приглушено произносит: — О том, что ты сказал ранее. Ты... ты ничего не испортил. И, видите ли, Лука лежит в руках парня, которого любит, чувствуя тепло, безопасность и сонливость, и думает, что, возможно, сейчас он счастливее, чем никогда прежде. Нет ничего лучше этого. Ничего. Он ничего не испортил. Человек, на этот раз, вернулся к нему вместо того, чтобы уйти. Им есть о чем поговорить, но им можно не торопиться. Они оба здесь. Они никуда не исчезнут. — Спасибо, — слышит он себя, бормоча Элиотту в плечо. Лука прижимается к нему еще одним поцелуем: — Я люблю тебя. Возможно, у Луки не хватит слов, чтобы выразить все его чувства, он, возможно, совершил ошибки, и, возможно, он боится многих, многих вещей, но, возможно, это нормально. Любовь пугает. Но также любовь заключается в том, чтобы быть рядом с другим человеком, быть добрым, быть честным. Пытаться научиться. Пытаться прощать не только других людей, но и самого себя. Если честно, Лука не так хорош в этом, но впервые за долгое время он чувствует, что может попробовать, попробовать с Элиоттом. Когда он засыпает, он думает об этом.

*

Утром Лука просыпается постепенно. Сначала на него попадает свет, проникающий через окна, серовато-мягкий от раннего часа. Затем тишина в комнате. Запах подушки, ткань футболки, сползшей с его плеча. Жар другого тела напротив него. Вес другого человека, погружающегося в матрац. Кровать не пуста. Лука не одинок. Он открывает глаза и видит расслабленное и ничем неприкрытое лицо Элиотта. И он просто смотрит и смотрит. Здесь легко потеряться — Лука чувствует себя таким отдохнувшим, разморенным и довольным, не пытается избавиться от сонливости, а позволяет ей оседать в своих костях, в морщинах на своем лице. Время растягивается, как кошка, почти так же лениво и элегантно. Лука позволяет себе побыть чуточку ленивым вместе с ним. За последние несколько недель он слишком часто спешно собирался по утрам, слишком поздно возвращался ночью и днями отказывался ждать кого-либо, даже самого себя. Приятна такая смена темпа. Лука больше нигде не хочет быть, кроме этого места. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем Элиотт начинает шевелиться, но, в конце концов, его пальцы сжимаются на животе Луки, и он ерзает. Лука утыкается носом в подушку, приоткрыв лишь один глаз, и прислушивается к легким скачкам в ритме дыхания Элиотта. Однажды он притворился спящим, просто чтобы побыть рядом с Элиоттом. Сейчас он не поступает так. Лука наблюдает, как глаза Элиотта открываются. И говорит: — Привет. — Привет, — тихо бормочет Элиотт: — Доброе утро. — Ммм, — бессмысленно говорит Лука: — Доброе утро. Элиотт неуверенно моргает, словно пытается привыкнуть к свету или же к виду перед собой: — Ты по-прежнему здесь. — Да, — говорит ему Лука: — И ты тоже здесь. Некоторое время они просто смотрят друг на друга, очевидно, оба думают об одном и том же моменте, опять же, о том утре. Лука только сейчас чувствует, что начинает просыпаться, как будто он плывет со дна бассейна, разбивает поверхность воды, чтобы сделать глубокий и освежающий вдох. Он наблюдает, как следы сна медленно исчезают в глазах Элиотта. Он поднимает руку и осторожно обводит пальцами линии лица Элиотта, и Элиотт обхватывает его ладонь, словно в поисках тепла. — Могу я сказать тебе, — спрашивает Элиотт: — Что я хотел сказать тогда? Тем утром? Лука вздыхает, затем кивает. — Я хотел сказать: хей, чего бы ты хотел на завтрак? — говорит он, и Лука чувствует легкую улыбку, закрадывающуюся на его лицо: — Я подумал, а как насчет того, чтобы притвориться, что мы никогда не устанавливали эти правила? Понравилась ли тебе выставка вчера вечером? — после чего Элиотт останавливается. Что-то в его лице смягчается под утреннем светом: — И еще я хотел сказать: я люблю тебя. Так сильно. Лука проводит по линии бровей Элиотта. Его сердце трепещет: — Правда? Элиотт хмыкает. Его глаза светятся: — Да. — Я тоже хотел сказать тебе это, — говорит ему Лука, потому что время пришло: — Не в то утро, нет, но… позже. В кофейне, когда мы встретились. Вот что я хотел сказать. Элиотт слегка морщится, но улыбается. Лука запускает пальцы в волосы Элиотта. На мгновение они просто погружаются в правду — что все могло быть иначе, намного проще. Что им следовало дать друг другу больше времени. Что они так долго были на одной волне. И даже сейчас. — Нам есть о чем поговорить, не так ли, — говорит Элиотт. Его пальцы скользят по кромке пижамных штанов Луки. Не ради чего-то, а просто ради прикосновений. Теперь они могут это делать. — Ага, — отвечает ему Лука, убирая волосы со лба Элиотта: — Думаю, да. Но не стоит спешить. И после этого у Луки не остается иного выбора, кроме как наклониться и проследить нежными поцелуями линию подбородка Элиотта, прижаться губами к щеке, к его трепещущим векам и ухмыляющимся губам. Они остаются в постели, пока свет не переходит с серого на ярко-желтый, пока время не изменяет цвета, как это бывает со страницами книги, обмениваясь прикосновениями и улыбками, пока они, в конце концов, не выползают из-под одеяла и не направляются на кухню, помятые и удовлетворенные, чтобы приготовить себе кофе. Все будет хорошо, думает Лука. У них все будет хорошо.