Американская мечта

Город встречает меня запахом грозы. Со стороны океана надвигаются тяжелые черные тучи, горячий воздух дрожит в предвкушении разрядки. После сухого, как наждак, ветра аризонской пустыни я тоже готов молить о дожде. Ещё недавно мне казалось, что в Калифорнии невыносимая жара. Наивный. Середина буднего дня, дороги почти свободны. Я выезжаю на шоссе, поглядывая в окно на приближающийся грозовой фронт. Вряд ли он задержится на долго. Скорее всего уже завтра можно будет выманить Ники на пляж. Мы не виделись, кажется, целую вечность: немного больше месяца, пока я пропадал на съемках в другом штате. Я вообще слишком быстро привыкаю к хорошему. А уж привыкнуть к Ники и вовсе ни стоило труда. Он казался каким-то немыслимо идеальным и временами я не мог поверить в то, что мне так повезло. Несомненно, это тоже была часть его идеальности: ведь он терпел все мои отлучки и даже полное отсутствие дома по несколько недель. Более того, Ники не делал из этого великую жертву. Ему не было все равно, но он не представлял себя мучеником. Просто, когда ему надоедало засыпать и просыпаться в одиночестве, он заявлял: «Малыш, я соскучился, мне срочно нужно похитить тебя на пару дней». Мы не составляли расписаний, не выясняли, что мне дороже — работа или Ники. Ники просто ни минуты не сомневался, что ответ будет в его пользу. Разумеется, он тоже был часто занят: ставить танцевальные номера в мюзикле на Бродвее — это вам не шутки. И далеко не всегда наше пребывание дома совпадало, как хотелось, но я старался относиться к этому с пониманием, хранил неприкосновенность личного времени Ники, насколько мог. Словом, в наших отношениях царили понимание и гармония. Я особенно ценил их за это. Когда я подъехал к дому, грозовые тучи занимали уже большую часть неба. А когда загнал автомобиль в гараж, не меня упало несколько крупных капель. Нужно было скорее оказаться под крышей. И я надеялся, что Ники меня ждет. По крайней мере его авто уже стояло на дорожке перед домом. Я перегнал его в гараж и опустил двери на случай, если поднимется ветер. Местная погода все еще оставалась несколько непредсказуемой для меня, так что я предпочел перестраховаться. В доме было тихо. Не очень характерно для Ники, он любит включать музыку, да погромче. Скорее всего спит. Я поднимаюсь наверх, по пути выключая оставленный в холле свет. В спальне оказывается пусто, хотя постель смята. В душе тоже никого. Хотя на мгновение воображение и рисует мне Ники под струями воды. Я бы забрался к нему прямо в одежде… Сбросив джинсовую куртку, я спускаюсь на первый этаж. — Ники!.. Никто не отзывается. В кухне пусто. В мойке киснет замороженная курица. Розовые бледные подтеки из смеси воды и крови вызывают легкую дурноту. Хорошо, что готовкой занимается Ники. И он бы не оставил мясо просто валяться в раковине целый день. Значит, он дома. Но где, черт возьми? — Николя!.. Может быть, конечно, он на заднем дворе, занимается йогой, например. Но я слышу, как барабанит дождь по крыше, значит, Ники давно бы уже зашел внутрь. Проходя мимо двери, ведущей в подвал, я вдруг улавливаю какой-то неясный шум внизу и вспоминаю, что Николя хотел оборудовать там гимнастический зал. Я спускаюсь по лестнице, снова окликая Ники по имени. — Я здесь! — он отзывается почти в тот же момент, как я оказываюсь в подвале. Здесь горит свет, а одну из стен занимают зеркала в полный рост — это первое, что я замечаю. А затем — сидящего у одного из зеркал Ники. Он в тренировочных штанах и взмокшей майке. И вид у него какой-то… заплаканный. Как Ники плачет я видел только однажды, около года назад, когда у него неожиданно сильно прихватило спину, а лекарств рядом не оказалось. И пока приехала скорая, я пытался уговорить его не пытаться разогнуться, а Ники упрямо шипел, со слезами на глазах, и утверждал, что это сейчас пройдет. — Ники! — я бросаюсь к нему, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. — Тебе больно? Вызвать врача? Он ожесточенно мотает головой. Я опускаюсь на пол рядом с ним и обнимаю за плечи. Ники дергается и ойкает, заставляя тут же его отпустить. Только тут я замечаю, что правая рука у него разбита в кровь, словно он ожесточенно с кем-то дрался. А еще, что зеркало напротив Ники пошло трещинами и на нем тоже потеки крови. — Эй, сокровище мое, что случилось? — я протягиваю руку, чтобы погладить Ники по щеке. — Чем я могу помочь? Он морщится и закрывает глаза. На мгновение у него становится такое лицо, словно он вот-вот заплачет. — Ничего, — шепчет он одними губами. — Я развалина. Что тут сделаешь? — Глупости, — я привлекаю Ники к себе, поглаживая взмокшие кудри. — Зато ты — самая сексуальная развалина, которую я видел! Хм… Прости, это была глупая шутка. Пойдем наверх, я перевяжу твою руку? Он снова мотает головой, уворачиваясь из-под моей ладони. — Блять, Алекс, перестань. Признайся, тебе же самому противно? От этих слов становится больно еще до того, как я успеваю осознать их смысл: — Что? Почему? Ники, что ты такое говоришь? — Я — развалина, Алекс, — выдыхает он со странной смесью отчаяния и отвращения, глядя мне в глаза. — Я — старая бесполезная развалина! Однажды утром я просто не смогу встать, понимаешь? Ты проснешься рядом со сраным паралитиком! Блять, лучше б я себе тогда шею свернул… — он зажмуривается, но по щеке все равно стекает слезинка. — Ты же сам знаешь, что это глупости, Ники! — я мягко встряхиваю его за плечи и касаюсь губами щеки, сцеловывая солоноватую каплю. — Ты очень сильный. И смелый. И выносливый. Я не уверен, что у меня хватило бы сил встать, если бы врачи сказали, что я даже ходить не смогу! А ты смог это сделать, несмотря на что, Ники! — Я сейчас не могу встать, — он вцепляется в мои запястья. — Алекс, я… я просто не могу. Что если я никогда больше не встану? Я не хочу больше оставаться один… Ники дрожит, словно от холода, продолжая больно стискивать мои руки. — Ты просто перетренировался. Ты же знаешь, что тебе нельзя перенапрягаться, — голос звучит решительно и отрешенно, в то время как я в ужасе пытаюсь понять, что делать. — Ты не останешься один. Сейчас я схожу за обезболивающим и сделаю укол. И скорую вызову. Все будет хорошо! Я не уверен, что смогу сделать ему инъекцию, я ведь только на съемках видел, как это делается. Но, к счастью, задница — не вена, в нее не так сложно попасть. — Не уходи, — с каким-то детским отчаянием шепчет Ники и обнимает меня за шею. — Только не уходи, ладно? Пожалуйста. Дрожь становится сильнее. Мне вдруг становится страшно, что он сейчас расплачется. Когда он плачет, я совершенно теряю самообладание. Это не то, что легко представить — плачущий Ники. Кажется, словно небо рушится на землю или что-то вроде того. Что-то ужасное, с чем совершенно невозможно совладать. — Тебе нужно вколоть обезболивающее, Ники, — я прижимаюсь губами к его виску и тут же отстраняюсь. — И лучше бы, конечно, держать его здесь тоже, но… Я уйду на пару минут и сейчас же вернусь. Ты же не думаешь, что я могу бросить тебя вот так? Я, конечно, тот ещё гандон, но не до такой степени, Ники. Ты мне веришь? Он заглядывает мне в глаза и грустно улыбается. — Вивьен тоже не был гандоном. Просто… мало кому понравится жить с инвалидом. Прости, что втянул тебя в это, Алекс… Да что с ним такое? Никогда прежде он не впадал в такое отчаяние. Ни разу за все те два с половиной года, что мы снова вместе. Может, за это время ему никогда не было настолько больно? Тем более нужно вызвать помощь и немедленно! Я беру его за подбородок и вынуждаю посмотреть в глаза: — Что бы ни случилось, я буду с тобой, слышишь? Даю слово. А сейчас я схожу за лекарством и вернусь. Давай, помогу тебе лечь… Вот так, аккуратно… Только не пытайся разогнуться, да, золотце? Я заговариваю Ники зубы, очень аккуратно помогая опуститься на бок, не меняя положения. Но он стонет так жалобно, что меня начинает трясти. — Просто вызови скорую, ладно? Не уходи, — шепчет он, прикрывая глаза. — У меня телефон остался наверху, я… упал. И сижу здесь уже не меньше часа, как сраное растение в горшке… — по его лицу снова катятся слезы. — Думал, так и буду торчать здесь, пока не сдохну… — Все будет хорошо, — я целую его в висок дрожащими губами. — Я люблю тебя. Все будет хорошо… С этими словами я бросаюсь наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Выуживаю телефон из джинсовки, набираю номер и пока идут длинные гудки, вытираю слезы, вдруг хлынувшие из глаз хреновым потоком. К счастью, на том конце связи отзываются быстро. Я тараторю в трубку адрес и, спотыкаясь на ходу, бегу за аптечкой. Хватаю сразу все, что есть, почти скатываюсь по лестнице и падаю перед Ники на колени. — Вот, я здесь, мой маленький… Я вызвал скорую… Сейчас, сейчас станет лучше… К большому счастью, обезболивающее оказывается запаянным в шприце-тюбике и мне не приходится набирать его из ампулы, когда руки трясутся, словно у больного синдромом Паркинсона. Я спускаю у Ники штаны, нащупываю нужное место и вгоняю иглу. Он даже не морщится, только ловит меня за руку, когда я заканчиваю вводить лекарство. — Я так рад, что ты вернулся, — шепчет Ники. Костяшки пальцев у него припухли, и нужно было бы поискать в аптечке антисептик, но Ники не отпускает моей руки. — Прости, что раскис. Я давно не чувствовал себя таким беспомощным. Меня все ещё мелко трясет. Я прислушиваюсь, не слышна ли сирена скорой, но все заглушает очередной раскат грома. — Если бы ты знал, как я рад, что вернулся именно сейчас… — я целую разбитые пальцы Ники, его лицо. Думать о том, что случилось бы, вернись я на день или два позже, или даже к ночи, очень страшно. Больше всего на свете я боюсь его потерять. Только не Ники. Только не сегодня. Ники безучастно смотрит прямо перед собой. И я вдруг думаю, может, было бы лучше, если бы он прорыдался? Перестал держать внутри этот ужас. Он ведь никогда раньше не говорил этого. Этого кошмара про «проснуться рядом с паралитиком». Про одиночество. Неужели он правда считает, что я оставлю его, если что-то случится? Что я такой же, как Вивьен? Я нежно глажу лицо Ники подушечками пальцев. Мой маленький, мой драгоценный… Любимый. — Ты поправишься, сейчас приедет доктор и все будет хорошо… — бормочу я и хотя прекрасно понимаю, что от этих слов ему лучше не станет, все равно продолжаю шептать всякую ласковую чушь, пока, наконец, не слышу сквозь шум дождя вой приближающейся сирены. — Едут! Я сейчас! Вскочив на ноги, я бегу наверх, встречать медбригаду. Если с Ники все будет хорошо, клянусь, я обручусь с ним и увезу в медовый месяц на какие-нибудь острова. Чтобы он валялся в шезлонге, а я буду таскать ему коктейли, пока не лопнет. О том, что вместо этого Ники может валяться на больничной койке, я стараюсь не думать. Но в любом случае, я буду рядом с ним. Что бы ни случилось. К счастью, в больнице он проводит всего сутки. Потом я забираю его оттуда, немного бледного, широко улыбающегося, с испуганно блестящими глазами. Я бы запретил ему заниматься, если бы мог на него повлиять. Запретил танцы, эту его гимнастику. Даже секс — только так, чтобы он лежал и наслаждался, а не проявлял неуемную активность. Но Ники невозможно заставить. Теперь я думаю — все потому что он боится. Наверное, делать вид, что все в порядке, проще, когда ведешь обычный образ жизни. Слава богам, я удержал его от того, чтобы осваивать серфинг. Ему прописывают лекарства и инъекции, всякую поддерживающую терапию, на две недели запрещают любую физическую нагрузку. Признаться, это меня даже радует, ведь через два дня нужно снова ехать на съёмки, а так будет хоть какая-то гарантия, что Ники не угробит себя за это время. Но все равно я покупаю в его чертов тренажерный зал отдельный стационарный телефон, чтобы связь была в любую погоду и время суток. И аптечку со всем необходимым. А Ники клятвенно обещает, что будет повсюду носить с собой мобильник. Это немного меня успокаивает. Немного. Мы возвращаемся домой вечером, когда на улице уже зажигаются фонари. Воздух горячий и влажный, но уже не удушающий. Пахнет цветами и свежескошенной травой с соседских лужаек. Ники первым выходит из машины, не дожидаясь, пока я подам ему руку, и медленно потягивается. Смотреть на это страшновато. Так что я осторожно обнимаю его за талию, целую в покрытую двухдневной щетиной щеку: — Давай я закажу ужин и мы самым безобразным образом слопаем его в постели? Я сделаю тебе массаж, мм? — Простаты? — радостно предлагает Ники и потирается затылком о мое плечо. — Не хочешь, чтобы я что-нибудь приготовил? — Чего угодно, — не могу удержаться, чтобы не поцеловать его в губы, когда они так близко. — Но готовить… Нет, я хочу затащить тебя в постель и не впускать оттуда до утра, минимум! Я не видел тебя больше месяца, нельзя тратить время на какую-то готовку! Ники поворачивается ко мне лицом и внимательно заглядывает в глаза. — И дело не в том, что постоять у плиты — непомерная для меня нагрузка? — Разумеется, нет! — с самым искренним видом вру я. — Постоять у плиты ты успеешь и завтра. Я просто не хочу терять драгоценное время, через два дня мне опять нужно будет уехать на три недели. Значит, эти дни мы должны использовать на всю катушку. — Снова Аризона? — Ники верит мне или просто решает больше не допытываться. Так или иначе, он коротко целует меня в губы, и мы вместе идем к дому. — Там жарче, чем здесь? — Там настоящий ад, — я распахиваю перед Ники дверь и пропускаю его вперёд. — К счастью, теперь мы едем в Кентукки. Там, вроде бы, не так жарко, если мне, конечно, не наврали. А по приезде у меня к тебе будет одно очень важное дело… Что хочешь на ужин? Я беру телефонную трубку, вопросительно глядя на Ники. Он делает нарочито задумчивое выражение лица. — Пиццу. Огромную пиццу с пепперони. И что за дело? — О нем я скажу чуть позже, окей? — я заговорщики подмигиваю Николя, набирая телефон ближайшей службы доставки. — А ты пока можешь принять ванну, например. Я все принесу в спальню и буду ждать тебя. Николя уходит, по пути прихватив из кухни бутылку вина. Я провожаю взглядом его подтянутую фигуру, поднимающуюся по лестнице. Мы уже давно не дети. Даже не юноши. Мы стареем. Еще лет тридцать, и я превращусь в старого пердуна. Если доживу, конечно. А с Ники это произойдет даже немного раньше. И его спина… это правда проблема. Проблема уже сейчас. Вернее сказать, его легкомыслие по этому поводу — проблема. Думаю, если бы он относился к себе бережнее, то большей части проблем можно было бы избежать. Я понимаю, что должен поговорить с Ники об этом. Но пока не могу придумать, с чего начать. Приносят пиццу. Я расплачиваюсь и несу ее в спальню вместе с приборами. Невыносимо хочется обнять Ники и не отпускать его даже в туалет. Я невыносимо соскучился. А ещё мне страшно за него. И с этим нужно что-то делать. Я нахожу Ники в ванной. Он лежит, вытянувшись в воде, и потягивает вино из бокала. Вид у него мрачный, но когда я вхожу, Ники тут же улыбается. — Хочешь присоединиться? — Лучше в следующий раз, а то пицца остынет. Уже всё готово и я голоден, как настоящий дракон. Но хочешь, я могу потереть тебе спинку? Или не только спинку. При упоминании спины Ники едва заметно морщится и ставит бокал на край ванны. — Нет, я уже иду. Все равно вода остыла. Он поднимается, и я ловлю себя на том, что мне хочется броситься вперед, помочь ему вылезти, придержать за руку, как ребенка. Первый раз он кажется мне таким хрупким. Слишком хрупким для языческого бога. Я справляюсь со своим порывом, а Ники спокойно укутывается в халат, подхватывает бокал и наполовину опустевшую бутылку и идет за мной в спальню. Я не уверен, можно ли ему пить после больницы. Но Ники наверняка сильно оскорбится, если я стану отбирать у него вино. Мы устраиваемся на кровати и едим пиццу прямо из коробки, наплевав на наличие приборов. Я болтаю о всякой ерунде и смешных случаях на съёмках, Ники тепло улыбается мне и кажется счастливым. Но я никак не могу расслабиться, страх не даёт покоя. Наконец, я решаюсь спросить: — Ники, а что всё-таки случилось в подвале? Как все произошло? К этому моменту мы допиваем вино, но Ники все равно машинально тянется к бутылке. Он перестает улыбаться. — Я упал. Просто решил немного размяться и вдруг — бах! — я даже не сразу понял, что мне больно, ноги просто подломились и все, я уже сижу на заднице. И не могу подняться. Я поглаживаю его по плечу: — Мне кажется, ты себя не бережешь. Может быть, нужно быть немного аккуратнее? Ники пожимает плечами. — Не могу же я целыми днями лежать в постели, правда? Я же не инвалид. — Разумеется, нет, золотце, — я переставляю пустую коробку на пол и ложусь рядом с Ники, обнимая его за талию. — Я и не прошу тебя это делать. Разве что со мной. Просто быть немного осторожнее, не перегибать палку. Сможешь? — Не говори со мной, как с ребенком, — довольно резко отзывается Ники, но не отпихивает меня. Я ласково потираюсь щекой о его плечо. — А как с моей принцессой, можно? С моим драгоценным сокровищем, которое я украл у всех гадких рыцарей Бельгии и сопредельных королевств, мм? Ники фыркает и треплет меня по волосам: — Так и будешь со мной сюсюкаться? — А тебе это не нравится? Если нет, то я могу перестать, конечно, — я тянусь к уху Ники и прихватываю губами мочку. — Хотя… мне нравится эта игра. Ники обнимает меня за шею, прижимаясь поближе. Он горячий и пахнет жасминовым маслом для ванны. — Мне не нравится, когда ты трясешься надо мной, как над беспомощным созданием, — шепчет он серьезно. — Но ведь я трясусь над тобой не потому, что ты — беспомощен, а от того, что ты мне очень дорог, — возражаю я, целуя его немного ниже уха, где под губами чувствуется биение пульса. Ники тихо ахает. Его пальцы зарываются в мои волосы, поглаживают, ласкают. — Я тоже люблю тебя, малыш… Такое развитие событий нравится мне больше, чем когда Ники ворчит и пытается не позволить мне носиться с ним, как с ведущей примадонной театра. Но мы еще не прояснили всех деталей. — Не соскакивай с темы, — я обвожу языком нежную кожу уха. — Пообещай, что ты не покалечишь себя до моего возвращения… Пообещай мне, Ники! — Боги, Алекс, — он прикрывает глаза. — Я вовсе не планирую превратиться в лежачую обузу для тебя, не переживай. — Дело не в обузе, — я отстраняюсь, серьезно заглядывая в лицо Ники. Он выглядит расслабленным, но меня почему-то не покидает ощущение, что он вот-вот заплачет, как тогда в подвале, или наорет на меня. — А в том, что если с тобой что-то случится, что-то по-настоящему серьезное, я этого не переживу. — Конечно, переживешь, — довольно резко произносит Ники. — Даже я это переживу. Слушай, Алекс, я тоже не хочу остаться беспомощным овощем. Но ещё меньше я хочу, чтобы ты видел во мне старую развалину, которую может свалить порыв ветра. — А кто сказал, что я вижу в тебе развалину, милый? Это неправда. Возможно, тебе так кажется, но это неправда. Ты очень сильный, и мужественный. И… Ники так пристально смотрит мне в глаза, что я осекаюсь. — Я могу перестать быть таким в любой момент. Ты этого боишься, малыш. Я тоже боюсь. Больше всего боюсь снова оказаться прикованным к постели. Так что сделаю все, чтобы этого не произошло. А если это все же случится, Алекс, тебе не обязательно смотреть на это. Честное слово. Несколько секунд я медлю с ответом, не знаю, как правильно подобрать слова. Но потом все же решаюсь: — Да, ты прав, Николя, я боюсь этого. Но знаешь чего боюсь гораздо сильнее? Что это случится, когда меня не будет рядом. Что меня не будет рядом именно в тот момент, когда я буду нужен тебе сильнее всего. Позавчера нам повезло. Но ведь не может везти все время… — И что ты предлагаешь? Нанять мне сиделку? Или ты сам будешь ходить за мной всюду, как нянька? Я чувствую, что начинаю злиться и прикусываю язык. На долю секунды у меня создалось впечатление, будто я говорю с Палмером. А Джим никогда не прислушивался к моим словам, что бы я ни говорил. — Все, о чем я тебя прошу, Ники, это быть немного осторожнее, — я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь транслировать свою мысль прямо ему в мозг, в обход всех этих глупых препирательств. — Я понимаю, что ты не можешь это предвидеть, никто не может. Я просто очень хочу, чтобы ты мог поехать в наше свадебное путешествие на своих ногах, а не в инвалидном кресле. Хотя даже если и так, я… — Поехать куда? — Ники приподнимается на локте и ошарашенно заглядывает мне в лицо. — Ну… после съемок мне выдадут гонорар и я думаю, что мы вполне можем поехать на какой-то тропический остров, валяться на пляже, пить коктейли и заказать тебе пару девочек для массажа… — Мальчиков, — поправляет Ники, продолжая всматриваться в мое лицо так, словно ждет подвоха. — Ты назвал это свадебное путешествие? Что-то не припомню, чтобы мы это обсуждали. — Девочек, — я не совсем понимаю, почему у него такой взгляд, будто я пообещал ему горы золота, а отдал только монетку, которая оказалась фальшивой. — Если мы поженимся, боюсь, у тебя будет возможен только один мальчик и это я… Хм… В это мгновение до меня вдруг доходит, что все, запланированное пару дней назад, так и осталось в моей голове. И что вообще-то разговор об этом должен был происходить совсем не так. — Черт… Значит, я сказал: «свадебное»? Дьявол, ведь это должно было быть сюрпризом и я еще не купил тебе кольцо, и вообще… Ники вскидывает брови, на его губах медленно проступает лукавая улыбка. — Боги, Алекс, ты серьезно? — спрашивает он восторженным шепотом и обнимает меня за шею. — Мой Золотой Дракон намерен присвоить меня себе, заточить в башне и навеки скрыть от мира? И не подпускать ко мне мальчиков даже для массажа? Я прижимаю Ники к себе, поглаживаю по спине через плотную ткань халата, чувствуя, как меня начинает трясти. Одна только мысль о том, что я могу потерять Ники навсегда, нагоняет какой-то экзистенциальный ужас. Конечно, все мы не бессмертные и жизнь доказывает это каждый день, но только не он, только не у меня… Я прячу лицо в воротнике халата Ники и прерывисто вздыхаю, пытаясь справиться с эмоциями, которые вдруг совершенно выходят из-под контроля. — Присвою… И никому не отдам. Чтобы ты… чтобы ты не думал, что я могу тебя бросить, даже если что-то случится. Ники затихает, даже вроде бы задерживает дыхание. Его пальцы ласково перебирают мои волосы. — Правда? Ты уверен, Алекс? — шепчет он, помолчав. В глазах предательски щиплет. Я вытираю лицо о плечо Ники и медленно отстраняюсь, чтобы заглянуть в янтарные глаза напротив: — Уверен. Если я хоть в чем-то уверен в жизни, то только в этом, месье Мартен. Ну, может быть, еще в своем актерском таланте и то… Ники прищуривается. — Если ты сейчас просто репетировал какую-то сцену — тебе конец, — фыркает он и целует меня в губы. — Дурак, — шепчу я. Слезы катятся по щекам, горчат на губах, моих и Ники, но нет никаких сил их больше сдерживать. — Какой же ты дурак… Ники смеется мне в губы, крепко прижимая к себе. Сейчас он снова кажется мне сильным, жарким, несокрушимым, как языческое божество.