I'm sorry, do you still love me?
Тот, кто ничего не знает, ничего и не любит. Тот, кто не может ничего сделать, ничего не понимает. Тот, кто ничего не понимает, бесполезен. Но тот, кто понимает, также любит, замечает, видит... Чем больше понимания вложено в предмет, тем больше любовь. Любой, кто считает, будто все ягоды поспевают в то же время, что и земляника, ничего не знает о винограде.
Парацель.
***
Приятная ткань штор касалась гладкого лица парня, что спал с красивыми снами. На улице теплый ветер, а в комнату проникают лучи яркого солнца, что греет темную комнату младшего. Они медленно перемещаются к голому торсу мальчишки, греют мягкую кожу и лишь слегка обжигают, а после направляются к лицу, сверкая прямо в глаза, заставляя Гука замычать и зажмурится.
– Черт возьми.
На лице младшего была видна легкая злоба на то, что, видимо, ему мать вновь открыла шторы ранним утром, из-за чего бесстыжие лучи светили мальчишке прямо в глаза. Поэтому ему ничего не остается, как встать с уютной кровати с черным бельем и направиться в ванную для утренних, водных процедур. Но прервал мытье младшего знакомый для него голос. Он был бархатным и низким, но все таким же неуклюжим в интонации и смехе. По коже пробежались стая мурашек, а в голове проносится одна и та же фраза «не может быть».
Натянув на свое, еще влажно, тело черные боксеры и такого же цвета спортивные штаны, младший выходит из душа, вытирая мокрые волосы специальным полотенцем и направляясь прямиком к месту, откуда исходил этот голос. А выйдя на лестницу, что вела на первый этаж, младшему остается лишь опустить взгляд вниз, чтобы понять, кто пришел в их дом с таким манящим голосом.
У Гука ступор.
***
– Ты вообще в уме складываешь, что я чувствовала?
На глазах матери проявлялась мокрота, которая выливалась к щекам и стекала вниз в виде слез. В виде кристально-прозрачных слез, что падали на ее майку в районе груди.
– Прости меня, прошу.
Наверное, мать могла бы не простить своего собственного сына лишь в том случае, будь он
убийцей. Но сейчас она прощает его, тянется к нему в объятия и утыкается носом в чужую ключицу, громко всхлипывая и заливая прихожую своим плачем. Старший в это время скользит рукой по ее спине сверху-вниз, успокаивающе поглаживая. Он дома. Он в
безопасности.
Чон проходит с матерью в комнату, беседует с ней про все то время, что пропадал из виду собственного опекуна. Если честно, парень даже поверить не мог в происходящее: что вернулся, что вновь в родном доме, что снова видит свою мать. Но будь он честен на все сто процентов, тогда он бы не сказал, почему на самом деле вернулся.
Где-то сверху слышны ленивые шаги босых ног, которые слегка прилипали к паркету из-за влажности. Старший лишь ради интереса голову поднимает на лестницу, чтобы секундно туда посмотреть и вновь взгляд отвести, но ситуация не дала ему отвести его: там, на лестнице из березовой фанеры, виден силует молодого парня с черными мокрыми волосами, его торс был поднакаченный, а на руке виднелись шрамы.
Сейчас оба парня были в предельном шоке, ни тот, ни другой не мог как-то заговорить, потому что не виделись целых два года после уезда Чона. И, наверное, это вполне нормально, будь они в ссоре, но что же сейчас? Почему никто из них не хочет говорить что-либо?
– Пойдем в комнату.
Услышав столь долгожданный голос своего брата, Чон неуверенно кивает и давит улыбку, а после переводит взгляд на маму, вставая с места и направляясь по ступеням на второй этаж, а там и в чужую комнату.
– Извини за бардак, ко мне мало, кто заходит сюда последние года два.
Младший стоит у компьютерного стола и чешет затылок, наблюдая за брюнетом, что в это время внимательно разглядывает чужую темную комнату, что сделана в черно-белых тонах. Чон даже не удивляется, что в этой комнате все сделано из грубых тонов, потому что, припоминая маленького Гук-и, тот всегда любил лишь черный и белый цвет.
– Ты все такой же балбес, как и два года назад.
Старший кивает на свою кружку, что стояла на столе Гука, пуская смешок и поворачиваясь к брату лицом, руки суя в карманы по привычке.
– Это единственная вещь, которая мне напоминала о тебе, Чон.
Чужие слова звучат так сухо, но так глубоко, что заставляет всем телом вздрогнуть. Гук всегда был прямым, говорил все, что ему придет в голову, даже не думая о последствиях. И Чону это, признаться честно, нравилось в младшем. Чтобы шатен не делал, это все звучало и смотрелось круто, хоть и выглядело на первый взгляд, словно делали это на "отъебись".
– Вот как.
Это все, что мог сказать сейчас старший, потому что такие слова от Гука хоть и можно было ожидать, но они приятно задевали, кололи в сердце, заставляя проглотить язык. Но в следующую минуту Чон вздрагивает, плетется назад и спиной прижимается к стене, смотря на Гука с все еще голым торсом. По горлу скатывается комок слюней, что очень сложно проглотить, а язык будто высох сразу же, не желая двигаться.
– Я скучал по тебе, братец.
Шепотом проговаривает младший, упираясь одной рукой в стену у головы брюнета, а другой скользит по его талии, задирая легкую футболку и прикасаясь холодными подушечками пальцев к нежной коже. Прикосновения Гука дурманят разум Чона, он выгибается и взгляд отводит в сторону, не зная, куда себя деть. Чужая рука уже оказывается на бедре старшего, сжимает его и царапает сквозь грубую ткань джинс, заставляя задрожать в руках и упереться ими в плечи напротив.
– П-погод..
Чону не дают договорить: уже в следующую секунду мягкие губы мальчишки накрывают губы первого, нежно их сминая и скользя языком по нижней, прикусывая и оттягивая. Вроде бы Гука устраивает такой расклад: его брат прижат к стене, практически не рыпается, но и на поцелуй не отвечает. Но младшему хочется больше. Он хочет показать своему брату насколько сильно по нему скучал.
Тельце старшего падает прямиком на кровать, матрас которой прогинается под тяжестью чужого тела. В глазах Чона читается страх из-за исхода событий, он дрожит и смотрит в сторону двери, внутри себя крича о помощи, но сам Гук не желает останавливаться. Он в мгновении оказывается нависшим над брюнетом, наклоняется вниз и мажет мокрыми губами по острой скуле старшего, прикусывает кожицу, оставляя там след от зубов. В комнате буквально сразу же становится жарко, тело покрывается потом, а мозг перестает работать. Ну, у Гука точно, что не сказать о Чоне. Второй весь уже извелся, он понимает, что если будет против младшего, то будет противоречить самому себе. И что тогда делать? Бежать? Драться? У старшего нет вариантов, кроме как отдаться. И он делает это. Но..
– Мальчики, вам стоит пообедать. Гук вообще не завтракал, это как называть?
Шаги матери были быстрыми и точными, оба парня синхронно повернули головы в сторону двери и так же синхронно буквально подпрыгнули с кровати, поправляя одежду и белье, но все еще тяжко дыша. Они успевают до открытия двери и взгляда матери, что смотрит прямо на двоих.
– Мальчики? Чего застыли, как вкопанные, идемте обедать.
Проговаривает мама с улыбкой и кивает в сторону кухни, разворачиваясь и уходя. А парни все еще стоят на месте, отходя от ситуации, что произошла минуту назад, медленно переводя на друг друга взгляд и сглатывая. Младший первый сдвинулся с места, хватая свою футболку и натягивая ее на плечи, горячо выдыхая.
– Если ты думаешь, что это все, что я сделал и сделаю с тобой, то ты глубоко ошибаешься.. братец.
На последнем слове Гук специально меняет интонацию голоса, смотря на брата и ухмыляясь уголком губ, уже через пару секунд отворачиваясь и выходя из комнаты, оставляя Чона лишь со своими мыслями.
