Мой пленник

      Урфин Джюс сидел на красном бархатном троне, возвышавшемся на специально сооруженном помосте в главном зале бывшего Дворца Гудвина Великого и Ужасного (привет Мэрилину Мэнсону).       С улицы раздавался дробный резкий стук — шаги деревянных солдат отдавались от каменных стен города, стуча вновь и вновь тупыми болезненными импульсами в висках диктатора, заставляя того морщиться. Он раздраженно помотал головой, отчего в ушах зазвучал тихий звон, напоминающий ненавистные бубенчики на шляпах жевунов, потом потер виски пальцами, но ничто не помогало. Хотелось убежать и спрятаться головой в подушку, и только сильная воля, благодаря которой он достиг столь высокого места, помогала держаться и не давала усталости взять верх. Сальные темные волосы отросли уже ниже плеч, да и в целом Урфин выглядел замотанным и уставшим, всем своим видом как бы отсылая нас к другому мрачному ненавистнику тупиц и знатоку редких ингредиентов для зелий, хогвартскому профессору Северусу Снейпу.       Стук всё отдавался в голове, словно ударяя по черепу изнутри. — Невыносимо! — буркнул Урфин, и, резко вскочив, бросился вон из ставшего ненавистным тронного зала. Мантия заскользила сзади него темным шлейфом, словно верная змея. Впрочем, отправился он отнюдь не в любимую кровать (не так сразу, хе-хе!), а ниже, в подземелья замка, где держали пленников, надеясь совместить приятное с полезным: пытки с допросами.       Страшила и Железный Дровосек были с его точки зрения бесполезными уродцами, из-за удачного случая получившими свой дар из рук шарлатана Гудвина. Куда больше интересовали его люди: Дин Гиор и Фарамант. Уродцы из мусора, соломы и железа казались ему не более чем игрушками, наподобие его же медвежьей шкуры, преданной своему злому хозяину. Что заставляло людей служить им? Талантливый воин и смелый страж ворот — они могли бы сами стать правителями, поскольку ума и храбрости им было не занимать. «По крайней мере, я-то, Урфин, непременно поступил бы именно так, окажись вдруг на их месте», — подумалось ему. «Почему же они не поступили так? Почему им нравится служить жалкому чучелу?» — задавал он себе по пути вниз, в подвал, вопросы, и никак не мог найти на них ответа.        По сравнению с верхними залами с их высокими окнами и витражами в подземелье стояла почти непроглядная темень. Видны были только коптившие факелы и стены из грубых каменных блоков — и ничего больше: коридор уходил в черное никуда, но Урфин уверенно шагал вперед. С писком и тихими матерками разбегались из-под его ног крысы. Сырость наступала снизу, расцветая бледными пятнами плесени на стенах.        Словом, в страшном месте заточил он непокорных стражей Изумрудного Города, и ни единого луча солнца не попадало туда. Узники сидели в смежных камерах и могли лишь переговариваться, не видя друг друга. Заслышав мерные шаги по коридору, они кинулись было к решетчатым окошкам в дверях темниц, но, едва увидев носатый профиль тирана, разочарованно отошли обратно в тень. Гиор смотрел на него с вызовом, воинственно подняв подбородок, как и положено хорошему солдату. Фарамант сидел на жесткой деревянной скамье, опустив голову, но Урфину казалось, что он совершенно отчетливо слышит, как они сквозь зубы шипят ругательства в его адрес. Урфину хотелось ответить им тем же, а ещё лучше — пригласить парочку дуболомов, чтобы внушить этим гордецам, кто тут теперь хозяин, но он сдержался, с фальшивой улыбкой и деланно мирным видом сел напротив. Впрочем, их это не обмануло. Фарамант, кажется, опустил голову ещё ниже. Гиор гордо отвернулся. — Чего ты хочешь от нас, тиран? Хочешь выбить из нас мольбы и признания? — О нет, почтенный Дин Гиор, я хочу всего лишь мирно поговорить, — вкрадчиво начал Урфин.       Тот недоверчиво покосился на него. — Всем известно, что ты прекрасный воин и знаток боевых приемов, Гиор. Я знаю, что ты не перейдешь на мою сторону, поскольку вбил себе в голову, что я жестокий тиран и узурпатор власти… — Так и есть! — И старый солдат, кажется, вздернул подбородок ещё выше. — Тем не менее, я помню тебя как хорошего учителя и доброго наставника. Неужели приятно тебе было наблюдать опустошение города, виной которому была лишь непредусмотрительность Страшилы и Гудвина, которые не придавали наличию армии никакого значения? — Урфин слегка покривил душой, не упомянув о предательстве, которое помогло ему выиграть. — Разве не хотелось бы тебе увидеть, как все более сильным становится твой любимый город, как полны его казармы и оружейные склады? — Не пытайся заговорить нам зубы, тиран! — неожиданно вскинулся Фарамант.        На секунду Урфин увидел, как сверкнули в темноте ненавидящим блеском его глаза, но он тут же опустил голову, словно обессиленный этим внезапным всплеском эмоций. Ему, безусловно, хотелось жестоко отомстить Главному Стражу за эти слова, но подумалось, что он должен получше посмотреть ему в лицо, этому смельчаку, которого он мог бы вздернуть завтра на виселице — но почему-то не станет этого делать. — Хм. Пожалуй, я велю перевести Дина Гиора в другую камеру, ярусом повыше: её окно в цоколе дворца, оно выходит на плац, и оттуда ты сможешь ежедневно наблюдать растущую мощь своей армии! Что же касается тебя, Фарамант, то ты останешься здесь. Я ещё вернусь поговорить с тобой, бывший страж.       Со старым солдатом было все понятно: тот оставался непреклонен, и единственный смысл его переселения из нижних казематов был в том, чтобы вдвоем заключенные не плели заговоров. Впрочем, он также собирался приставить специального человека, чтобы следить за ним и судить о тренировках войска по выражению его лица. Урфин предполагал, что простодушный Дин Гиор не сможет фальсифицировать эмоции, и если Лан Пирот будет плохо тренировать своих дуболомов, на лице его отразится гримаса отвращения и презрения, если же военачальник будет муштровать их должным образом — то ответом будет простая ненависть.       С Фарамантом все было сложнее. Урфин чувствовал, что тот почти сломлен — это было видно по его сгорбленной спине и бессильно опущенным рукам, по опустившемуся взгляду. Не хватало лишь малого, чтобы он сломался окончательно. Быть может, Фарамант окончательно изменил бы настрой, посиди там ещё с пару месяцев? Тогда он смог бы заполучить себе верного и храброго слугу: надо было лишь покорить его своей всесокрушающей волей. Но Урфин понимал, что это определенно не должны быть пытки, которые могли ещё сильнее ожесточить узника. О, нет! Это должно было быть что-то более личное, что тот прочувствовал бы всем сердцем, что показало бы Фараманту, кто его новый господин. Урфину казалось, что он уже готов ухватить эту мысль за хвост, но рассуждения его постепенно ушли куда-то в сторону, в безоблачную даль, и тиран Изумрудного Города задумался о себе любимом. Он задумался о том, когда последний раз был счастлив. Просто так, с кем-то, подобным себе? Он уже давно не испытывал никаких нежных чувств, сердце его было хорошо успокоено под холодной тяжестью его характера. Делать пакости другим и унижать слабых было легко и приятно, но теперь он столкнулся с более достойным противником; надо признать, это его заводило. Он находил в этом особый интерес. Мысль, до этого будто скрывшаяся окончательно, внезапно высветилась перед ним с ослепительной ясностью. Ох, какое же грязное и мерзкое дело предстояло ему совершить! А как будут испуганы все мигуны и жевуны, когда слухи о том, что творит он с заключенными в темницах, распространятся вокруг!       Почесывая подбородок с начинающей проклевываться щетиной, Урфин криво ухмыльнулся самому себе в зеркало, и, развернувшись, вновь отправился в подвал.       И в предвкушении ужасного дела тьма в подземелье показалась ему приятной и привычной, и крысы уже не разбегались из-под его ног, а тихо грозили кулаками из норок. Даже сырость отступала от огней факелов, и огненная мантия Урфина, и гордый его профиль выдавали в нем истинного адепта зла и мрака. Фарамант все так же обессилено сидел на нарах, опустив голову. Краем взгляда он все же увидел ярко-алый цвет одеяния своего мучителя, больно резанувший по глазам, которые привыкли уже к серости и черноте. Но отчего тот так весел? Неужели все его бывшие союзники и друзья казнены? Неспроста увели Дина Гиора этим утром… Сердце его упало. — Эй ты, Главный Страж ворот!       Он поднял бледное печальное лицо, окинув Урфина долгим взглядом. Глаза на похудевшем лице казались большими и грустными. — Скажи, что заставляет вас быть верными, строго говоря, какому-то чучелу? Допустим, он получил в дар мозги, но это не сделало его человеком. Разве он мог быть таким же, как вы? Чувствовать, как вы… так же все ощущать? Ведь он подобен кадавру, ведомому волей вызвавшего его к жизни волшебника. — К чему ты говоришь мне все это? — Ты храбр и смел, Фарамант, и, верно, мог бы пожертвовать всем ради друзей? Скажи, на что ты готов, если бы я отпустил кого-нибудь из них на волю? Согласился бы пожертвовать своей гордостью? — он подошел ближе к узнику, оценивающе разглядывая его сквозь решетку. Он определенно был ниже и слабее Урфина: только ловкость и верткость, которые он наверняка растерял за месяцы сидения на одном месте, помогли ему спастись от жестокости деревянных солдат. Урфин просунул руку сквозь решетку, затем открыл дверь и вошел в камеру. — Тебе нет веры, Урфин, — сказал тот, с опасением отодвинувшись. — А если бы я дал тебе возможность убедиться в этом лично? Если бы освободил тебя от оков и поставил тебя рядом с собой? Что скажешь? — он потянулся руками к оковам на руках бывшего Главного Стража. Тот, словно не веря своему счастью, протянул ему руки.       «Какие они все же доверчивые, все эти мигуны и жевуны», — подумалось Урфину. Через секунду он отцепил наручники от длинной цепи, и тут же надежно закрепил их за кольцо на штыре, вбитом в стену, заставив Фараманта почти висеть на нем. Тот попытался было вскрикнуть и соскользнуть, но сильные руки столяра удержали его на месте. Фарамант, кажется, понял, что с ним собираются делать, поскольку начал извиваться ещё сильнее. Впрочем, он уже не кричал — видимо, понял бесполезность и постыдность сего занятия. От боли у Фараманта потекли слезы, по телу прошла волна жара, и холодная каменная стена казалась спасительным компрессом. Невысокий и ослабевший, он казался бабочкой, насаженной на иглу, экземпляром в коллекции изощренного энтомолога.