Мой пленник

      Нет, нет, конечно, шучу. Никаких нежных чувств к Фараманту в груди Урфина не пробудилось, и он оставался холоден и неприступен. Сердце его попеременно отдавалось то желанию вечно внушать страх и трепет наивным человечишкам, пугая их всевозможными гадостями, рождаемыми его насмешливым умом, то бросить это все и уйти в леса, обеспечив себе перед этим хорошую амортизацию в виде спрятанных в надежное место золота и сокровищ казны Изумрудного Города. Никаких живых существ в качестве соратников, за исключением Гуамоко, он при этом рядом с собой не видел, ни одна голубоглазая жевунья или черноволосая мигунья (а тем паче, мигун или жевун) не стояли перед его глазами. Стать «Гудвином наоборот», этаким злым гением, выпускавшим стаю скорпионов на делегацию болтунов, пришедших просить об отсрочке налогов, или заменявшим стекла изумрудных очков на черные закопченные стекляшки, или тайком засовывавшим боявшемуся его министру за шиворот паука, было, конечно, забавно, но подчас утомляло. Впрочем, и состояние «увезите меня в Гималаи» также длилось недолго: ровно до той минуты, пока в патлатую темноволосую голову нашего злодея не приходил новый гениальный план. Затем наступала пора лихорадочных действий по претворению её в жизнь, сладостный короткий миг ожидания, и наконец — предсказуемая, но оттого не менее приятная реакция. Впрочем, мы отвлеклись.       Через некоторое время после насилия над Фарамантом Урфин сидел в обеденном зале, задумчиво вертя в руках вилку, и безо всякого желания глядя на высившиеся перед ним на подносах горы крысиных хвостиков, голубиных клювиков и обыкновенных глистов. Крысы, напоминаю, все так же грозили кулаками из норок, голуби в ужасе разлетались, не преминув перед этим облегчиться на статую Урфина Великого, попирающего сапогами Вселенную, а жители Изумрудного города запирались в домиках, со страхом вспоминая противоестественную процедуру изъятия глистов, и только вороны кружили теперь стаей над опустевшей главной площадью и высокими острыми шпилями дворца. Кагги-Карр уже улетела на помощь Элли и старому моряку Чарли, так что невозбранно кричать «Прочь, тиран!» было некому, и тишину нарушало лишь бессвязное карканье и мерный топот дуболомов, проходивших учения.       О Фараманте он уже практически забыл, и вряд ли бы вспомнил, если бы не раздавшееся над ухом «Кхе-кхе!» филина Гуамоко. — Вижу, тебе так и не удалось привлечь на свою сторону никого из бывших слуг Гудвина? — саркастически осведомился филин. — Ты что, следил за мной, пернатый мешок костей? — несколько испуганно огрызнулся Урфин, представив, что будет, если ушастый прохиндей и впрямь всё знает. Да, смелость его за пару дней поиссякла. Существуй они в современном мире, не миновать бы Фараманту смски в духе: «Зая, ты же понимаешь, что между нами ничего не может быть, это была моя случайная слабость». — Я и так смог догадаться, — самодовольно буркнул филин, думая: «Вот же глупый человечишко, не может запомнить, что я, филин, — мудрейшая птица, и сотни лет служил ведьме Гингеме». — Старик Дин Гиор не желает смотреть на твоих дуболомов, хоть ты и перевел его в темницу с видом на тренировочный плац. А юный Страж Ворот целыми днями выкрикивает, что скорее умрет, чем перейдет на твою сторону и станет твоим слугой. — Я уже начал кампанию по его перевоспитанию, и планирую приручить его, подчинив своей воле. Сперва будет идти стадия ненависти, затем ожидания, затем любви ко мне. — Я бы на твоем месте лишил его такого удовольствия, хе-хе, хе-хе-хе, кхе-кхе! — филин подавился, поняв, что Урфин вовсе не шутит. — Зачем тебе это? Хочешь стать рабом людских прихотей, как твой предшественник, Гудвин?       Урфин отрицательно повертел головой, не перестав ехидно улыбаться. — А что, если он приручит тебя, а не ты его? Что, если в один прекрасный день мы увидим, — о презлая Гингема и сестра её Бастинда! — доброго Урфина? Сперва он убедит тебя вновь вернуть Изумрудному Городу его краски, затем выпустить пленников, а затем, чего доброго, ты начнешь мило улыбаться и отменишь налоги? — филин встревожено ухнул и для пущей острастки выпучил глаза, но зря: Урфин, казалось, был готов расхохотаться. — Ты всегда недооценивал меня, Гуамоко. Моя воля железна, непреклонна, и подавит любого из этого смешного народца, привыкшего врать самим себе.       Итак, в белом плаще с кровавым подбоем… Простите, задумался. В темно-зеленом камзоле и мантии с малахитовыми разводами, шелестящей вслед за ним по ступеням, Урфин вновь спускался в подземелья, на новую встречу со смешным стражем ворот. Кажется, сами факелы боялись сурового повелителя Изумрудного Города, и гасли через один при его приближении, отчего темница бывшего Стража Ворот погрузилась в почти непроглядный сумрак. Приникнув небритой щекой к холодным каменным стенам, он попытался вглядеться в темноту. Фараманта, тем не менее, не было видно, хотя Урфин был готов поклясться, что его мерному тяжелому дыханию вторит ещё одно, прерывистое и напряженное, но еле слышное. Лишь постепенно, когда глаза привыкли к мраку, он увидел очертания небольшой фигуры, стоящей в соседнему углу. Фарамант словно пытался вжаться в стену.       Здесь мы должны сделать некоторое отступление. Кагги-Карр, как вы знаете, уже улетела на помощь Элли и старому моряку. Более того — они уже перебрались через пустыню, горы, реки победили саблезубых тигров, прошли подземелье и сейчас отправились прямехонько в башню, где сидели в заточении Страшила и Железный Дровосек. Элли же пробралась вниз, в подвал, чтобы вызволить Дина Гиора и Фараманта, куда, на их беду, в тот же момент наведался Урфин. — А-а, вот ты где, заяц, — свой голос показался Урфину хриплым и грубым, хотя он и пытался сымитировать веселую и дружелюбную интонацию. — Не подходи ко мне, иначе это плохо для тебя кончится! — Фарамант нервно дернулся при выкрике, и Урфин постепенно увидел, что тот сжимает в руках какой-то инструмент – кажется, длинную пилку с острыми зазубринами. — О-о, мой смелый страж, планируешь усмирить меня? Для этого надо сжимать в руках кое-что другое, хе-хе! — Урфин, ты отвратителен. Ты нарушаешь все мыслимые и немыслимые законы. Когда добро восторжествует, ты ответишь по заслугам! — Кто же меня победит? Вы? Стайка милых и беззащитных жевунов и мигунов, похожих на стаю кроликов, одно говорящее чучело, похожее на мешок мусора, один ржавый железный робот с воронкой на голове, похожий на добычу пионеров из пункта приема металлолома? — властитель Изумрудного Города насмешливо улыбнулся, недоверчиво покачав головой. — Я верю, что мы победим, хотя и кажемся тебе смешными. Страшила и Железный Дровосек уже послали Элли весть о беде, и она спешит к нам на помощь. — Впрочем, хватит с меня твоей болтологии и навязчивых моралей. Начнем вторую серию перевоспитания! — он, открыв камеру Фараманта, уверенно шагнул во мрак, чтобы окончательно сломить его. — Что это у тебя в руках, маленький упрямец? Как ты пронес в камеру пилу? А ну, дай сюда!       Завязалась небольшая драка, во время которой они выхватывали инструмент друг у друга из рук. На стороне Фараманта была скорость, ловкость и отчаяние, но Урфин был сильнее, и, скорее всего, подавил бы это кратковременное восстание в зародыше, как и в прошлый раз, если бы на помощь Стражу Ворот не пришла Элли. Некоторое время прятавшись в темном коридоре за спиной Урфина, сейчас она незаметно подкралась к нему сзади, во время очередного рывка подставив ему подножку. Фарамант отскочил в сторону, и новоявленный властитель Изумрудного Города грохнулся на пол. Девочка и Страж Ворот, навалившись вдвоем, сразу же связали его ноги приготовленной веревкой, а руки приковали к стене наручниками, и он не успел опомниться, как оказался в положении униженного им недавно Фараманта. — Ты ужасный эгоист, Урфин, и не признаешь никаких прав и желаний, кроме своих собственных. Вот почему ты проигрываешь, — поучительным тоном сказал Фарамант, впервые глядя на него сверху вниз.       Урфин воспринимал это как забавную игру, которая будет прервана с визитом сюда первого же стражника (как далеко зашло восстание, он ещё не знал), что помогло ему сохранять спокойствие и всё ту же ухмылку на суровом небритом лице. — Ты намекаешь на то, что и у вас, десятилетней девчонки и смешного маленького человечка, могут быть желания? И чего же вы хотите? Наказать меня? — Да. — Но вы же положительные герои, вы должны всё прощать, а исправлять только добрыми увещеваниями и наставлениями! — Поскольку по-хорошему такого как ты, Урфин, не научить ничему, придется учить по-плохому. Пожалуй, я обойдусь с тобой так же, как и ты со мной, чтобы ты понял, что издеваться над слабыми нельзя никому и нигде, — с этими словами он встал над Урфином, решительно разрезав на нем камзол, а затем и сорочку.       Элли тем временем принесла из коридора пару факелов, и, отдав один Стражу Ворот, а второй взяв себе, с интересом осветила смуглое лицо падшего тирана. Несколько капель смолы с факела упало на его грудь, заставив дернуться и зашипеть от ожога. — Спокойнее, спокойнее, — с этими словами она наступила ногой, обутой в серебряный башмачок, на его промежность. — Лежи тихо, и я не отдавлю тебе всё твоё мужество напрочь.       Хотя серебряная туфелька на шпильке, принадлежавшая в своё время вполне себе взрослой волшебнице Гингеме, на детской ножке смотрелась забавно и даже несколько педофильно, он вынужден был признать, что данное орудие наказания весьма действенно.       Фарамант тем временем заканчивал кромсать его верхнюю одежду и начал стягивать с него штаны, попутно царапая по неопытности, но, впрочем, проделывая все это с кротким и скорбным лицом праведника, как бы говорящим: «Надо, Федя, надо».Капли смолы с двух факелов стекали с прихотливыми изгибами с его груди на живот, обжигая и постепенно сползая всё ниже. Урфину впервые захотелось просить о пощаде, но он мужественно сдерживался. Элли, по-прежнему контролируя его движения, наступая на него носком одной из серебряных туфелек, осторожно сняла с себя вторую и поднесла к его носу, демонстрируя длинную шпильку. — Угадай, куда мы тебе её засунем?       Гадать Урфину не пришлось, поскольку она на время перестала отдавливать его член, а Фарамант, всё ещё сжимавший кинжал, коротко, но строго приказал ему перевернуться на живот. Сцену, последовавшую за этим, мы скроем во избежание травмирования излишне нежных чувств читателей. Заметим лишь, что Урфин стоически перенес не очень болезненную, но унизительную экзекуцию без единого вскрика или жалобы, а юные участники сцены ни во время наказания, ни после него не пострадали. — Ну хорошо, допустим, вы победили, — утешающим себя голосом начал Урфин. — И что же вы сделаете со мной? Дай угадаю: изгоните из города, я вновь стану лесным отшельником, настрогаю новых дуболомов, и вы наступите на старые грабли. А может, посадите в темницу? Но нет, вы же до-о-обрые, вы не сможете мучить меня так, как я унижаю вас. У вас всё хорошо, всё расчудесно, в вашем идеальном городе не может быть тюрем, пусть даже с одним-единственным заключенным! — Нет, отчего же, мы поступим дальновиднее: вообще изгоним тебя из волшебной страны. Ты уйдешь через пустыню в другой мир, откуда прибыла к нам волшебница Элли. Она рассказывала, что там полно негодяев вроде тебя, и ты без сомнения найдешь там друзей и единомышленников. Так будет хорошо всем нам.