Антонио Сальери

Шум вокруг выводит Антонио из своих мыслей, вновь возвращая в реальность, где он окружён несколькими музыкантами из благотворительного клуба герра Гассмана. Юноша не может привыкнуть к ответственной роли его преемника, собирая вечер для сирот и овдовевших жён музыкантов лишь второй раз. В первый ему многим помог герр Глюк, не давая молодому композитору уйти в глубокое отчаяние и горе из-за потери учителя, подарившего ему жизнь, которую Сальери когда-то мог только видеть в счастливых снах. Он видит в первых рядах зала фрау Гассман с дочерьми, подбадривающе улыбающуюся ему, но в глазах всё так же виднеется тень неутешной печали. Сальери коротко кивает ей в ответ, после чего оглядывает мельком весь остальной зал, видя немало знакомых лиц. Все эти люди пришли сюда с тем же взглядом, который он только что видел у Йозефы, тем же, который он видит перед собой в зеркале. Все собравшиеся здесь пришли с одной целью — услышать голос своих родных и близких через их творения, соприкоснуться душой к отданной искусству душе, когда-то принадлежавшей родному для них телу. Он не один, он всё ещё не один, пока жива та музыка, которую он сочинял вместе с учителем; пока он сам оживляет, написанные в партитуре на пожелтевших от времени листах, ноты; пока она живёт в нём самом, как светлая память, которую он ещё немало лет будет нести в себе для новых поколений. Играя очередную мелодию, Антонио чувствует энергию единства зала, краем глаза замечая, как одна женщина другой подаёт платок, чтобы та вытерла тихонько льющиеся по впалым щекам струйки слёз. Как в обычное время шумные и активные ребята сидят всё пройденное время спокойно, заворожённые звуками инструментов. Многие из них видели своих родителей только в младенчестве, но даже при таких обстоятельствах искренне уважают труды своих отцов, пытаясь понять через произведения, какими они были и что могло остаться от этих людей в них самих. Семейная атмосфера продолжается весь вечер, заканчиваясь банкетом, во время которого Антонио позволяет себе уединиться на опустевшей сцене без единого зрителя. Он проводит пальцами по клавишам фортепиано, после чего начинает играть незамысловатую мелодию, что когда-то он играл вместе с учителем в четыре руки. Из-за нехватки двух других она кажется неполноценной, но в голове у композитора проигрывает недостающий кусочек пазла. Но вскоре Сальери понимает, что музыка льётся далеко не из его головы, а где-то рядом, в реальности. Повернув голову, он видит в другом конце зала мальчика лет десяти за ещё одним фортепиано. — Извините, я вас отвлёк? Я вовсе не хотел! — мальчишка тут же рдеет, стараясь поскорее закрыть крышку инструмента, чуть не попав себе по хрупким пальцам. — Не волнуйся, я просто удивлён, что кто-то ещё знает эту мелодию. Ты занимался у герра Гассмана? — пытается успокоить мальчонку Антонио, тоже вставая. — Нет, но моя мама брала у него уроки музыки, она-то и показала мне, как играть её. Она часто берёт меня на эти вечера и, скорее всего, хочет, чтобы я тоже стал музыкантом, — объясняется он немного робко, изредка поднимая взгляд на молодого композитора. — А что насчёт тебя? Ты сам этого хочешь? — Не знаю, но, наверное, я бы хотел её порадовать, — не задумываясь отвечает мальчик, пожимая плечами. Антонио слегка улыбается, вспоминая, как сам начинал заниматься музыкой, чтобы играть её матушке и видеть радость на её лице. — Что ж, тогда я предлагаю тебе несколько уроков, где ты решишь, хочешь ли на самом деле заниматься этим. Первый можем начать прямо сейчас, — с улыбкой проговаривает Сальери, жестом указывая на место рядом с собой перед фортепиано. Мальчик тут же весь выпрямляется и, с загоревшимися глазами от неподдельного счастья, бежит к небольшой сцене.

***

Популярность растёт с каждой новой оперой, получающей ошеломляющие успехи. Балы у самого императора кружат голову, восхищая количеством гениальных композиторов, не только австрийских, но и иностранных, но и отторгая излишней помпезностью, которую так любит Иосиф. Антонио снисходительно улыбается на новую просьбу императора сыграть импровизацию с кем-то из приглашённых музыкантов, чтобы вновь развлечь себя и гостей, выбирая лучшего. Сальери ни в коем случае не зазнаётся, но всё равно чувствует своё превосходство, ощущая на себе восхищённые взгляды, вздохи нескольких фрау, скрывающих свои лица за пёстрыми веерами. Завершив игру, он также видит несколько довольно странных взглядов, направленных на него, явно намекающих, что сейчас должно что-то произойти. Переведя свой взор на императора, он, наконец, будто очнувшись ото сна, слышит радостный смех Иосифа, его небыстрые хлопки в ладоши, а вместе с тем и шёпот в зале. Музыкант сдерживает себя в том, чтобы начать оглядываться и искать причину такого поведения окружающих, продолжая наблюдать за действиями эрцгерцога. — Ваше Величество, позвольте узнать, что в моей игре произвело на вас такое впечатление? — Не подумайте ничего дурного, мой дорогой Антонио, я всего лишь окончательно убедился в своём решении взять вас на должность придворного капельмейстера. Окажите ли вы мне такую честь? — весело отвечает император, пока гости замолкают, приковав взгляды к молодому композитору, не упуская не единого изменения в его лице и ровной осанке. Сам же Сальери от неожиданно радостной новости чуть ли не подпрыгивает на месте, распыляясь благодарностями к Его Высочеству. В действительности же он, встав и поклонившись, сдержанно соглашается принять предложенную должность. Гости тут же аплодируют, после чего уже за фуршетом поздравляют и нахваливают талант музыканта. Все уверены в большом будущем молодого композитора, который в столь раннем возрасте удосужился стать придворным капельмейстером, очаровав эрцгерцога своей поистине изумительной игрой. И был ли в мире сейчас человек счастливее, чем Антонио Сальери? Все приложенные труды: его собственные, его отца и герра Гофмана окупились, его окончательно признали, за будущее более можно не беспокоиться, твёрдо стоя на ногах. Больше он не просто мечтатель — Антонио из маленького итальянского городка, а придворный капельмейстер у императора Австрии Иосифа ll Антонио Сальери.

***

— Такая прелестная девушка. — А какой голос дан ей от Бога, она точно покорит всю публику Бургтеатра! — А вы слышали, кто её учитель? Сам Антонио Сальери, ей точно повезло. — А уж как повезло Антонио. Давно пора задуматься о женитьбе! Молодой композитор и по совместительству учитель быстро проходит по коридору театра, не замечая летающие в воздухе сплетни. Он точно погружён в свои мысли, рефлекторно здороваясь с мимо проходящим персоналом. Антонио предстоит провести урок вокала у Катарины Кавальери, что уже завтра выступит в своей первой опере. Сальери волнуется за двоих, хоть и уверен в своей ученице, выведя её голос до совершенства. Дело остаётся за малым — передать эту уверенность самой Катарине. Гримёрка певицы открыта, потому Антонио без промедления заходит в неё, видя в центре распевающуюся девушку перед зеркалом. Молодой учитель привлекает её внимание кашлем, приветливо улыбаясь повернувшейся ученице. Та смущённо смотрит на Сальери, поправляя пышное платье, в котором ей вскоре предстоит выйти на генеральную репетицию. Приглушённый свет с играющими огнями на стенах от свеч придаёт небольшому помещению спокойную и интимную обстановку. — Здравствуйте, герр Сальери, — взволнованно произносит девушка, чуть дёрнувшись навстречу к учителю, но в итоге оставшись стоять на месте, нервно перебирая пальцами впереди себя. — Здравствуйте, фройляйн Кавальери, — помедлив, приветствует её Сальери, не понимая поведение вдруг смутившейся Катарины. До этого он никогда не замечал за ней подобной реакции, ведь девушка отличалась бойким нравом. Неужели она так переживает за завтрашнее выступление? — Чего же вы жмётесь у стены? Неужто так сильно волнуетесь? Это совсем пустое, вы прекрасно поёте и превосходно выступаете на репетициях. Скажу вам больше, фройляйн Кавальери, я считаю вас своей лучшей ученицей и уверен, что завтрашняя премьера вашей первой оперы непременно подарит вам большой успех. О вас уже говорит весь театр, как о лучшем сопрано Австрии, гарантируя великое будущее! — всячески подбадривает ученицу Антонио, подойдя к ней и взяв в свои руки её холодные и чуть дрожащие. — Ах, герр Сальери, благодарю вас за столь лестные слова, приятные моему сердцу. Смог ли кто-то, кроме вас раскрыть настолько полно мой голос и вселить в меня уверенность, чтобы, наконец, выступить на публику. Всем, что я сейчас имею, я обязана только вам. И я даже не знаю, как могла бы вас отблагодарить! — тараторя, проговаривает девушка, бегая глазами по лицу Антонио, иногда и вовсе отводя взгляд куда-то в сторону. Молодой композитор всё ещё чувствует дрожь в ладонях ученицы и видит её подступающие слёзы. Катарина не успевает продолжить свою речь, подбирая слова, как вдруг оказывается в тёплых объятиях учителя. Он легко гладит её по спине, пока та хлопает ресницами, прижимаясь щекой к его плечу, не до конца понимая произошедшее. — Не переживайте об этом, фройляйн Кавальери, я буду счастлив, увидев вас завтра как солистку, поражающую зрителей своим голосом. Докажите всем, что сцена отныне принадлежит вам. Катарина выдыхает, кивая, пребывая ещё какое-то время в объятиях Сальери, после чего отстраняется, и, смаргивая слёзы, эта хрупкая девушка уверенным тоном просит начать урок по вокалу.

***

— Герр Глюк, но Франция меня не примет! Как бы меня ни любили в Австрии, для Франции я никто, — выпаливает обескураженный Антонио. Написать оперу для французского театра, которую даже не у него заказали, это ли не безумство?! Глюк лишь устало улыбается, покачивая головой. Рядом с его кроватью хлопочет служанка, выжимая тряпку в тазик, которой только что протирала лоб больного. — Если бы я не был уверен в тебе, мой мальчик, я ни за что не предложил бы тебе этот заказ. Я думал, что ты также уверен и в себе, — хриплым от кашля голосом говорит мужчина, прикрывая глаза, когда к его лицу вновь подносят прохладную ткань. Антонио нервно стучит пальцами по письменному столу, слепо глядя в окно. Он не может в голове своей уложить его слова и искренне не понимает столь странной и неожиданной просьбы. — Дело не в моей уверенности в себе, а в неуверенности во мне французского театра. Они ничего не знают обо мне ровным счётом. Неужели больше некому передать этот заказ, кого они могут знать? — Заказ был адресован мне, а значит, им нужна музыка, которую пишу я или схожая с ней. Разве мой выбор в твою пользу не понятен? Ты вобрал в свои работы всё самое лучшее, что мог дать тебе я и мои произведения. Твои сомнения совершенно беспочвенны. Франция примет тебя, — всё таким же спокойным тоном продолжает говорить Глюк, под конец взглянув на молодого композитора. Тот сидит, сгорбившись на стуле с задумчивым лицом, явно принимая для себя нелёгкое решение. Наступают несколько минут полной тишины, прерывающейся только плеском воды в тазике. Когда служанка выходит из спальни композитора, негромко хлопнув дверью, Антонио, наконец, выходит из своих размышлений, направив тяжёлый решительный взгляд на своего наставника. — Я напишу оперу, но всё же мы не можем рисковать, а потому прошу назвать меня лишь вашим помощником, указав своё авторство. — Но, Антонио… — Прошу вас, герр, вы и сами должны понимать всю опасность негативной реакции французской публики, узнай она, что их заказ вы передали неизвестному для них музыканту, — Антонио встаёт со своего места, чтобы подойти к мужчине, который перенял его недавнее задумчивое лицо, глядя вперёд себя. — Хорошо, Сальери, но если опера станет успешной, то я назову её настоящего автора, — тоном, не терпящим возражения, проговаривает Глюк, глядя в глаза молодому музыканту, когда тот кивает. И мог ли тогда Антонио предугадать тот ошеломляющий успех своей работы, ту удивительно положительную реакцию Франции, её заинтересованность в нём как в новом любимом композиторе. О, он не мог о таком даже мечтать, даже сейчас не веря происходящему, принимая похвалу и поздравления своего наставника, что ни разу в нём не смел усомниться.

***

Белоснежные стены дворца, сотни горящих свечей и столько же гостей на знаменитейшем балу Вены. Сальери, несмотря на большой опыт подобных мероприятий, всё ещё не может с ними смириться, по возможности оставаясь в тени в своём чёрном фраке, как тёмное пятно среди пёстрых и ярких платьев роскошных и милых дам. Медленно попивая шампанское в углу, Антонио рассматривает всех присутствующих, узнавая многие лица. Заметив суетящегося в другом конце зала Розенберга, явно разыскивающего его, чтобы непременно завлечь в разговор о театре и будущих планах, Антонио криво улыбается, отходя ещё чуть подальше. Далее его взгляд цепляется за совершенно новое для него лицо, так же, как и он, выделяющееся за счёт своего наряда от большинства присутствующих. Молодая девушка в чёрном платье недалеко от него самого со скучающим видом оглядывает зал и людей, то открывая, то закрывая свой веер. Молодой композитор ещё какое-то время наблюдает за ней, вертя в руке полупустой бокал. Не то чтобы он любил заводить новые знакомства, тем более на балу, но эта девушка отчего-то привлекает его внимание. В это время музыка как раз сменяется на вальс, и Сальери всё же решается подойти, ставя всё так же недопитый стакан на поднос проходящему мимо официанту. И почему ему вдруг становится тревожно? Он уже думает о том, что идея знакомства ошибочна, но обратного пути нет, ведь он подходит к заметившей его незнакомке, что тут же начинает осматривать его внимательным и оживившимся взглядом. — Разрешите пригласить вас на танец, — поклонившись, с дружелюбной улыбкой проговаривает он, подавая даме руку. — С удовольствием, — отвечает такой же улыбкой девушка, принимая приглашение, протягивая свою ладонь. Они не идут в центр, оставаясь немного вдали от остальных пар, начиная свой танец, как только звучит увлекающая за собой музыка. — Меня зовут Антонио Сальери. Признаюсь, я не видел здесь вас раньше, — через несколько танцевальных движений говорит молодой композитор, наклонившись к уху незнакомки. — Приятно познакомиться, герр Сальери. Ваше имя мне вполне знакомо. Я Алоизия Вебер. Недавно приехала в Вену по приглашению императора, — с лёгкой улыбкой произносит она, плавно двигаясь под музыку. Нечасто танцующий Антонио страшился оплошать перед своей партнёршей, но танцевать с Алоизией ему удавалось без особых усилий, даже не задумываясь о своих шагах. — Как интересно. В чём же заключается ваш визит? — продолжает диалог Антонио, правда заинтересовавшись в этой особе. Музыка же начинает ускоряться. — Император организовывает проект национального зингшпиля, меня пригласили в него в роли исполнительницы, — с энтузиазмом отвечает Алоизия, подхватывая мелодию, чувствуя непринуждённую лёгкость в движении со своим партнёром, что не может не приносить удовольствие. Сальери на мгновение хмурится, опуская голову, услышав о некоем проекте Иосифа, но тут же возвращается мыслями в танец, поднимая взгляд к лицу новой знакомой. — Странно, ничего про этот проект не слышал, — тихо проговаривает он. — Как я поняла, сейчас император в поиске композиторов для его осуществления. И, кажется, одного из кандидатов я даже знаю, — посмеивается девушка на последних словах, что заставляет молодого музыканта вновь ненадолго нахмуриться. — Да? И кто же это? — успевает спросить Сальери до того, как музыка утихнет и танец закончится. — Думаю, вы ещё не знаете этого человека и его имя вам ничего не даст, но это ненадолго, — загадочно отвечает ему девушка, останавливаясь. Негромкий стук о мрамор привлекает внимание Сальери, заставляя опустить взгляд вниз, себе под ноги. Прямо у его туфель лежит упавшая брошь в виде красной розы. — Ах, моя брошь, какая я невнимательная, — шепчет девушка, немного отходя, чтобы не мешать наклонившемуся музыканту. Поднимая искусно сделанную вещицу, Антонио больно колется об иглу, но виду не подаёт, лишь прижимает раненный палец к ладони. — Благодарю за танец, — проговаривает Антонио, отдав партнёрше брошку и поклонившись, после чего уводит Алоизию к месту, где они встретились. — Надеюсь, нам удастся ещё увидеться, герр Сальери, — она смотрит внимательным взглядом в лицо молодого композитора. Сальери отличается от многих, ровным счётом как и она сама, что не могло не заинтересовать её. Все предыдущие кавалеры меркли на его фоне, а знаменитое имя лишь давало преимущество и интригу. — Несомненно, — произносит молодой музыкант с улыбкой, как вдруг слышится женский крик. — Алоизия, Алоизия, где ты пропадаешь?! — подбегает к девушке запыхавшаяся и покрасневшая женщина, обратившая на себя осуждающие взгляды нескольких гостей. — Мама, будьте тише. Антонио провожает взглядом девушку, что пытается успокоить свою мать, обдумывая полученную от неё информацию, но чувствует прикосновение к своему локтю. — Ну наконец я вас нашёл, Сальери, — слышится голос Розенберга, из-за чего молодому композитору остаётся лишь тяжело вздохнуть, устало прикрывая глаза, пока рука тянется за платком в кармане, чтобы, наконец, стереть кровь с ладони. — И когда вы успели пораниться?

***

Утренние тишина и спокойствие, что всегда вдохновляли Антонио на лучшие его произведения, в последние дни неминуемо нарушаются суматохой в мире театрального искусства Вены. И не трудно будет догадаться, что ей руководит не кто иной, как граф Розенберг. Директор Бургтеатра никого не может оставить в покое, пребывая на каждой репетиции, проверяя по несколько раз партитуры к операм, даже следя за работой музыкантов и лично давая критику исполнительницам главных ролей. Сальери всё это время старается не попадаться ему на глаза, смешиваясь с толпой, чуть ли не сливаясь со своей тенью. Но и ему не суждено сбежать от решительно настроенного на что-то графа. — Герр Сальери, вы-то как раз мне и нужны! — кричит на весь коридор мужчина, быстрым шагом направляясь к молодому композитору, не успевшему войти в свой кабинет. Антонио нацепляет снисходительную улыбку, отпуская дверь и складывая руки у себя на груди. Мимо них пробегает кто-то из труппы, с сожалением глянув на музыканта. — Мне наконец пришло письмо, которое непременно вас заинтересует, Сальери, — щебечет Розенберг, доставая из кармана уже вскрытое письмо. Антонио выгибает бровь, совершенно не понимая, о чём идёт речь. Он ничего не отвечает, дожидаясь, когда директор сам продолжит свою речь. — Это специальное рекомендательное письмо для вас об итальянском либреттисте Лоренцо да Понте, — с энтузиазмом продолжает мужчина, не затягивая паузу. — И что же? — Как же? Нашему театру не помешала бы молодая кровь, а вам талантливого либреттиста-компатриот. Уверен, вы найдёте общий язык. Ну, возьмите же, — настойчиво протягивает он письмо Сальери. — Хорошо, я прочту и позже дам свой ответ насчёт совместной работы. — Обязательно! Ни в коем случае не забудьте! — голос директора затихает, когда Антонио заходит в свой кабинет, как можно быстрее захлопывая дверь. В помещении темно, к чему не сразу привыкают глаза, и Антонио по памяти направляется к окнам, открывая шторы, чтобы впустить через них лучи полуденного солнца. Вид на зелёный сад приносит ему умиротворение, заставляя хотя бы немного забыться от будничных забот, которые ему по истине нравятся, но с каждым днём утомляют всё больше, чего нельзя скрыть. Но ему вновь приходится вернуться к своим обязанностям, а потому он, вспоминая о письме, открывает его. Пробегаясь глазами по тексту, он выделяет важные для себя фразы, чтобы быстрее понять, что от него требовалось. А требовалось от него не так много: оценить произведения либреттиста, дать ответ на предложение совместной работы, но главной целью некоего Лоренцо является стать придворным либреттистом благодаря рекомендациям императору от Сальери, если тот, конечно, будет не против. Молодой композитор хмыкает, осматривая свой стол, на котором лежат несколько отрывков его незаконченных произведений, написанные от внезапного порыва вдохновения, что мог навеять даже вполне привычный пейзаж за его окном. Недолго думая, Антонио берёт чистый лист бумаги и перо, чтобы написать ответ. Несмотря ни на что, Сальери доверяет графу Розенбергу, а раз он сам утверждает о важности этого письма, стоит прислушаться. Или это говорит за него его усталость и состояние неопределённости, что преследует его несколько дней? Никто чётко не отвечает на все вопросы о творящейся суматохе в театре. Чуткое сердце композитора всё чаще ощущает надвигающуюся тревогу. Что-то, что перевернёт его жизнь, обязано произойти уже совсем скоро. На бумагу капают чернила, оставляя уродливую кляксу прямо на написанных строках.

***

Весна совершенно не радует. Тёплая погода и нежные цветения не навевает на светлые мысли. Апартаменты Сальери больше похожи на свалку скомканных бумаг. Хотя большую часть жизни Сальери теперь проводит у себя в кабинете Бургтеатра за фортепиано. То, о чём тревожился Антонио, ударяет под дых, руша все прошлые достижения и цели. Оставляя его вновь ни с чем окружённым неудачными попытками написать то, от чего его сводило судорогой. Опера на немецком. Император хочет национализировать театр, и это не может не шокировать. Всё это время граф Розенберг хотел отговорить эрцгерцога от этой затеи, проводя самые успешные спектакли, приведя нового итальянского либреттиста, что вместе с Сальери написал одну из лучших опер сезона. Но император был непреклонен. Антонио днями и ночами пытается выдавить из себя хоть что-нибудь, но ему ничего не нравится, всё разбивается о понимание того, к чему эта музыка должна быть написана. Немецкий язык. Как может быть исполнена качественная, завораживающая, трогающая души слушателей опера на этом совершенно немелодичном языке? Сальери и представлять не хочет этого позора на их сцене, на его музыке и имени. Комкая очередной лист, композитор встаёт с места, отходя к окну. Пейзаж видится ему чем-то далёким, а сам он чувствует себя запертым в клетке, из которой ему более не выбраться, будучи скованным непосильной для него обязанностью. В саду он замечает сестёр Вебер. Алоизия и Констанция, что так же устроилась в театре певицей, следуя за старшей. Пока Алоизия мерным шагом идёт в сторону скамеек под раскидистым деревом, младшая бурно рассказывает ей о чём-то, размашисто жестикулируя. Уже у скамейки Станци не может усидеть на месте, расхаживая рядом, а то и вовсе обнимая дерево, мечтательно глядя куда-то в небо. Старшая же едва видно улыбается, переводя взгляд на театр, в какой-то момент замечая в одном из окон тёмную фигуру. Антонио тушуется, ловя взгляд девушки своим, и уже хочет задёрнуть шторы, но, видя, как та с широкой улыбкой машет ему рукой, всё-таки остаётся, помахав в ответ. Через какое-то время, когда Сальери находится в шаге от губящего отчаяния и отказа от заказа императора, к нему в кабинет тихонько стучатся. За дверью оказывается та, которой он совсем не ожидал увидеть. — Фройляйн Вебер? — Добрый вечер, герр Сальери. Слышала, что вам заказали написать оперу на немецком. Как ваши успехи? — спрашивает девушка спокойным и нежным тоном, но в глазах, осматривающих усталое и бледное лицо композитора, читается беспокойство. Сальери теряется в ответе, сжимая ручку двери. Не может же он сказать ей, что он, чьи произведения обсуждает с восторгом вся Австрия и заказывает двор Франции и Италии, не может написать одно небольшое для нового эксперимента их императора? И как несколько ночей не спит, всё своё время проводя в неудачных потугах выдавить из себя хоть что-то? — Всё хорошо, — сипло отвечает ей Антонио, после чего смущённо прочищает горло, чуть отвернув голову. — Осталось совсем немного, и я закончу свою работу. Девушка, сочувственно вздохнув, мотает головой, по одному тону понимая неумелую ложь музыканта. — Знаете, когда я пела в Мюнхене, один человек писал для меня арии на немецком. Я понимаю, что для вас подобное звучит дико, но, уверяю вас, всё не настолько плохо, как вы думаете, и ваша музыка сможет украсить любое исполнение. И я с удовольствием бы предложила свою помощь, если вы того желаете, — ласково произносит она, мягко касаясь руки молодого композитора, которая всё ещё нервно сжимает ручку двери, заставляя того проникнуться к говорившей доверием. Сальери на грани отчаяния и почти сдался, но, видя перед собой светлое и доброе лицо девушки, которая большую часть времени выглядит холодно и отрешённо, готовой помочь ему и, скорее всего, знающей, как, он делает шаг назад, пропуская старшую Вебер внутрь кабинета. И могло ли Антонио доказать красоту его музыки в сочетании с, казалось, совершенно немелодичным языком что-то, кроме самого чистого и упоительного пения Алоизии, что в тот момент была сравнима им с нежнейшим цветком, наделённым острыми шипами, которые мешали оценить всё его великолепие.

***

На очередной бал Сальери впервые приходит не один, а со своей спутницей — фройляйн Вебер, и это не могло не удивить или не шокировать гостей, привыкших и вовсе не видеть на светских вечерах молодого композитора, если только того не просил император сыграть импровизация с другим музыкантом. Только в такие моменты Антонио выходил из тени, приковывая к себе всё внимание. В этот очередной, но отнюдь не обычный вечер он и Алоизия приковывают к себе взгляды, заставляют завистливо поглядывать, восхищённо вздыхать и оживлённо обсуждать. — Как быстро она втёрлась в доверие к молодому композитору. — Какая прелестная девушка, идеальная пара нашему недосягаемому герру. — Глянь, как глазки свои хитрющие щурит, копия своей мамаши. — Слышал, что новая опера герра посвящена этой прекрасной фройляйн, совершенно не удивлён. Весь шёпот в зале сливается в единую какофонию, пока пара медленно идёт вдоль зала, не замечая никого вокруг, погружённая в свою столь занимательную беседу. — Знаете, Антонио, я и подумать не могла, что вы настолько открытый человек. А какое интересное у вас прошлое. Вы прямо поразили меня описанием Венеции. Я бы непременно хотела посетить эти красивейшие места! — заглядывая в глаза музыканта, проговаривает девушка и останавливается у банкетного стола. — С вашим голосом вам обеспечен тур, уверен, что вам посчастливится увидеть Венецию во всей её красе, — говорит Антонио, после чего озирается, будто высматривая кого-то в толпе. Алоизия берёт со стола бокал шампанского, делая глоток, всё также рассматривая немного задумчивое лицо Сальери. Таким она его видит постоянно, где бы они не находились и о чём бы ни разговаривали. Композитор всегда находится рядом, но одновременно где-то далеко, что огорчает девушку, ищущую заинтересованность и внимание к себе в его глазах, смотрящих куда-то в сторону или сквозь неё. Она понимает, что приятна ему в общении как человек и тем более как певица, но ей хочется чего-то большего. Видеть и чувствовать к себе симпатию как к девушке. Набравшись смелости, она подходит к нему ближе и свободной рукой касается его тёплой ладони. Сальери обращает вопрошающий взор на свою спутницу, не убирая ладони, чувствуя, как нежные пальцы сжимают его огрубевшие. — Антонио, я… — начинает негромко говорить девушка, приближаясь к уху своего кавалера. — Герр Сальери, фройляйн Вебер, добрый вечер, — перебивает речь Алоизии подошедший вдруг молодой человек, из-за чего Антонио тут же отшатывается от неё. — И вам доброго вечера, герр Ланге, — выпаливает композитор, быстро пожимая тому руку, а затем обращается к девушке: — Думаю, вы знакомы с Иосифом. — Д-да, конечно, — отвечает Алоизия, обескураженная внезапным появлением актёра из их театра, но старается натянуть дружелюбную улыбку. — Здравствуйте, герр Ланге. — Прошу прощения, если прервал вас. — Нет-нет, что вы. Вы совершенно нам не помешали, — с лёгкостью говорит Сальери, и его тон больно колет в сердце Вебер, которая пытается держать безразлично-дружественное лицо, всё с той же улыбкой глядя на Иосифа, не смея переводить взгляд на музыканта. — Ох, тогда я спокоен. Фройляйн Вебер, разрешите пригласить вас на танец? — протягивая чуть подрагивающую от волнения ладонь, чуть ли не тараторит Ланге, с нескрываемым очарованием смотря на девушку. Алоизия медлит, вздрагивая, когда замечает, как Сальери делает шаг назад, чтобы не мешать. Она чувствует полное безразличие со стороны композитора, ощущая то самое расстояние, которое разделяет их отнюдь не протянутой рукой, а тысячами километров. Антонио никогда не был ей близок. Ни когда они танцевали, ни когда сидели у него в кабинете, играя на фортепиано, ни когда она пела ему его же арии, ни когда они гуляли по цветущему саду или говорили о своём детстве. Она всё же на миг поворачивает голову в его сторону и видит, как он кивает ей, жестом указывая на актёра. В её глазах застывают слёзы. Она впервые чувствует боль, о которой ей так много рассказывала матушка, запрещая влюбляться. И неужели он ничего не замечает? Или замечает и специально отдаляется, преподносит другому, делая больно? — С удовольствием, — смаргивая непрошеные слёзы и мило улыбаясь, игриво отвечает она, вкладывая свои пальчики в протянутую ладонь.

***

Совершенно обыденный рабочий день в театре дарил свои сюрпризы. С утра Розенберг не в лучшем расположении духа ворчал, громко топая со своей длинной тростью по коридорам и хлопая дверьми, что вызывало не страх, а смешки у всех проходящих мимо. Антонио не отличался любопытством, а подобное поведение их директора уже давно перестало удивлять. Но вот поведение младшей из сестёр Вебер не могло его не поразить. — Доброе утро, герр Сальери, — впервые за пару месяцев радостно здоровается с ним Констанция, которая обычно старалась обходить его стороной, бросая гневливые взгляды. Алоизия, кстати, так же охладела к нему, как только вышла замуж за Ланге. — Доброе, фройляйн Вебер, — помедлив отвечает ей Антонио, провожая непонимающим взглядом. Станци же задорно смеётся, быстрым и танцующим шагом направляясь в сторону выхода, успевая между смешками что-то неразборчиво напевать себе под нос. — Что с ней сегодня? — вслух спрашивает музыкант, отворачиваясь, но тут же сталкивается с Алоизией. — Всего лишь счастливая влюблённость, герр Сальери, разве не очевидно? Антонио только открывает рот, чтобы что-то ответить, как вдруг слышит громкий крик из-за недавно закрывшейся парадной двери, который вновь заставляет его испуганно обернуться. — Вольфганг, милый!