Антонио Сальери

Дня отъезда, который назначался на следующий год по некоторым обстоятельствам, Антонио ждал всё это время с нетерпением. Месяц сменял другой, пока мальчик вновь привыкал быть совершенно один, выходя из своей комнаты лишь чтобы посетить совместную трапезу с семьёй Мочениго. За столом повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь звоном столовых предметов или быстрыми шагами прислуги. Карло более никак не перечил отцу, но тот, боясь, что сын в скором времени вновь примется за старое, отослал его в кадетское училище для обучения в военном оркестре (Сальери и сейчас помнит застывшие слёзы в глазах бывшего друга, который на заявление старшего Мочениго лишь твёрдо кивнул, не проронив и слова возражения). Глава семейства искренне верил, что там его сына воспитают даже лучше, привив ему дисциплину и ответственность. Антонио же рад, наконец, покинуть этот жуткий по своей атмосфере дом, наполненный лживостью и броской, напускной роскошью, таящей за собой далеко не одну сломленную душу. Гассман и Сальери едут уже несколько часов по пыльным дорогам, приближаясь к границе Италии. Так как сейчас только начало лета, то солнце садилось медленнее, а потому, несмотря на столь долгую езду, небо всё ещё оставалось светлым и ясным со слепящими лучами солнца. От жаркой погоды Антонио откидывается на спинку кресла кареты, платком стирая капельки пота со лба и с него же убирая прилипшую мокрую чёлку, которая появилась у него из-за недавней стрижки. Уставший юноша чувствует голод, но не хочет стеснять попутчиков в лицах Гассмана и кучера своими потребностями, а потому оплетает живот руками и отводит взгляд в окно, рассматривая очередное поле. Флориан всё же улавливает тихие звуки урчания живота своего ученика, замечая смущение в его лице и сжатые в полоску губы. Мужчина лишь вздыхает, наблюдая эту картину, а затем, поправив одежду и наклонившись ближе к окошку, что связывает их с кучером, бросает: — Долго ли нам до ближайшей таверны? — Таверны? Не могу точно сказать, герр Гассман, но припоминаю, что неподалёку должен находиться город. Придётся немного потерпеть. — Не стоило… Робкий голос Сальери прерывают. — Нам предстоят ещё сутки пути и, думаю, нам всем не помешает отдохнуть и перекусить, — интонация у мужчины спокойная и мягкая, что несколько успокаивает Антонио. Юноша старается не жаться к стене, а, наконец, расправляет плечи и, сглотнув, смотрит на своего нового опекуна. Он ещё мало знает этого человека и потому боится ему довериться. Гассман одет строго, но в нём всё равно ощущается некая простота, лёгкая улыбка на его губах кажется весьма искренней и располагающей к себе. В глазах же виднеется нежность, такая, с которой отец смотрит на своё любимое дитя. Вспомнив отца, Антонио вновь опускает голову, смотря на свои ладони, лежащие уже на коленках, закусив внутреннюю сторону щеки. Это не скрывается от взгляда Флориана, который протягивает руку, касаясь кончиками пальцев юноши, не решаясь в полной мере нарушать личные границы. — Что-то не так? Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает мужчина, заглядывая в опечаленное чем-то лицо Сальери. — Нет-нет, всё хорошо, просто… Не важно, — отмахивает тот, вновь отворачиваясь к окну и медленно убирая руку из-под ладони учителя. Слишком много мыслей кружится в его голове, но все он сдерживает в себе. Гассман, тут же убрав руку, лишь тяжело вздыхает, не найдя, как разрядить обстановку и разговорить Сальери, отвлечь от дум, что оставляли на юном лице мрачный оттенок, а в глазах нескрываемую боль. До самой таверны они едут в абсолютной тишине, доставляющей обоим неудобство. — Вот и приехали! — кричит им кучер, заставляя вырваться из раздумий. Внутри заведения немногим прохладнее, чем на улице, но и это позволяет обоим выдохнуть с облегчением, продвигаясь по помещению с тусклым светом. За столиками сидят несколько посетителей, а из глубины у самых стен слышатся негромкие голоса. У стойки же стоит крепкий мужчина в слегка потрёпанном фартуке с парочкой пятен на нём же. Исследующий его взгляд проходит по двум путникам, после чего лицо его обретает более дружелюбный вид с широкой улыбкой, которую скрывают отросшие борода и усы. — Добро пожаловать в «COLTELLO E FORCHETTA», чего желаете? — не прекращая улыбаться, протягивает хозяин таверны, рассматривая их лица. Антонио от этого взгляда весь съёживается, вновь опуская голову, скрывая лицо за спадающей на него чёлкой. Флориан же заказывает им ужин и отводит их к столику подальше. — Нам бы следовало познакомиться получше, — начинает вдруг Гассман, положив на стол сцепленные в замок в руки, внимательно следя за реакцией юноши. Сальери кидает тихое «Да, конечно», не поднимая глаз на учителя, упорно высматривая что-то на полу. — Знаешь, я в твоём же возрасте остался совсем без родных и близких, — мужчина становится задумчив, отводит взгляд в сторону, вспоминая своё прошлое, погружаясь в него. Антонио, чуть сгорбленный, бросает на него любопытный взгляд, просматривая сосредоточенное лицо учителя из-за вновь свисающей на глаза чёлки, не спеша её убрать. — Мой отец был категорически против того, чтобы я стал музыкантом. Он находил меня у учителей, угрожал им, а дома лупил меня розгами. И, наконец, в свои двенадцать я сбежал из дома, отправляясь в Болонье, где меня принял падре Мартини, как своего ученика. И я бесконечно ему благодарен. Флориан вздыхает с лёгкой улыбкой, снова поворачиваясь к юноше, встречаясь с ним взглядом и даже пугаясь его изучающего и серьёзного, будто желающего рассмотреть его насквозь. — Но почему вы решили взять под свою опеку меня? Я же в этом не нуждался, — осторожно спрашивает Сальери, чуть прищурив глаза. — Всё просто: Мочениго загубил бы твой талант, убив всё то чувство прекрасного, что есть в тебе и твоей игре. Музыка должна литься из самой души, а не под строгим надзором и кнутом.

***

В Вену они приезжают с восходом. Антонио морщится от первых лучей солнца, что скользят по его лицу, и с глухим мычанием открывает глаза, не сразу привыкая к свету из окошка кареты. Из него он уже видит здания города и спешащий куда-то народ, несмотря на раннее утро. Свора крестьянских детей шагает в школу, иногда переходя на бег, громко разговаривая и смеясь. Несколько женщин идут с пустыми корзинами, скорее всего, на рынок, некоторые из них тихо что-то обсуждают друг с другом. Слышатся крики мужчин, что начинают открывать свои торговые лавки. Совсем рядом с каретой проходит фонарщик, таща под мышкой лестницу, и, заметив в окошке лицо Сальери, весело машет ему рукой, широко улыбаясь, на что юноша неловко улыбается ему в ответ. — Добро пожаловать в Вену, Антонио, — воодушевлённо проговаривает Флоран, обратив на себя внимание ученика. Заспанный Сальери выглядит умилительно со своими растрепавшимися волосами, что ещё вчера были идеально приглажены. Несмотря на усталость из-за дальней дороги, его глаза блестят и он больше не похож на загнанного мышонка, наоборот, проявляя интерес к новому месту. — Флориан! — раздаётся радостный женский крик, как только Гассман выходит из кареты и, не успев надеть свою шляпу, чуть не роняет ту на землю, когда на его шее повисает обладательница звонкого голоса. Она быстро чмокает того в губы пару раз, чтобы, наконец, отпустить мужчину и перевести свой взгляд на юного гостя, что неуверенно стоит у кареты, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в руках перед собой футляр со скрипкой. — Здравствуй, ты же Антонио Сальери? Меня зовут Йозефа, я жена герра Гассмана, — протягивает она руку к нему, добродушно и весело улыбаясь. Сальери пожимает её худенькую, но крепкую ручку, замечая в её глазах теплоту и смешинку, заражаясь и сам её настроением. — Мы с радостью примем тебя в нашу семью, уверена, ты прекрасный и талантливый мальчик, да и своему мужу я доверяю. Взяв под локоть Гассмана и приобняв за плечи Антонио, она ведёт их к дому, прося быть в нём потише, так как дети ещё спят.

***

Вечером Гассман ведёт Антонио в церковь. Они сидят на одной из множества скамеек, слушая мессу, как и всё множество людей в зале. Ровный голос священника, как и его слова, проникает в самое сердце, заставляя слушать всё внимательнее, оставляя все ненужные мысли позади, наполняя разум и душу чистым и светлым. Краем глаза он видит сосредоточенное лицо учителя, тело которого выпрямлено по струнке и, кажется, весь его мир сейчас сжался до уровня этой церкви. У Сальери спирает дыхание, как только он слышит музыку органа и песнопение хора. И пусть он слышал это сотни раз, только сейчас он ощущает особенность этого момента. Он чувствует, как по щеке его течёт слеза, но не вытирает её, смотря не моргая на алтарь в самом сердце церкви, а после поднимает глаза на высокие потолки с фресками, изображающими небеса, где на мягких лилейных облаках разворачиваются библейские сюжеты, стараясь разглядеть каждую малейшую деталь, освещённую ещё только начинавшим садиться солнцем сквозь небольшие окошки. Обводит взглядом мраморные стены в воздушных оттенках бежевого, голубого и розового цветов. Украшающие их золотые скульптуры и балюстрады балконов. Юноша впервые чувствует невесомость, свободу. Самая высокая фреска тянет его к себе, приковывает взгляд. Звучащая, кажется, повсюду музыка и голоса хора чем-то чарующи, окутывают пространство торжественной, небесно-волшебной атмосферой, заполняют его всего без остатка, выливаясь за пределы. Белоснежные мраморные статуи ангельских образов под самым куполом будто наблюдают за слушателями в зале, возвышаясь перед ними на длинных, тонких, на взгляд, совсем лёгких колоннах, переходящих по цвету от бежевого к пастельно-голубому. Вся упоительность этого места переполняет эмоциями восхищённого и очарованного юношу, который одними губами начинает подпевать хору, не смея закрыть глаз. Проговаривает Антонио молитвы негромко, почти шёпотом, как что-то слишком личное между ним и Богом, которого в это мгновение он чувствует так близко, предаваясь вере всем своим существом. — Я полагаю, что твое музыкальное образование должно начинаться с Бога. Только от тебя теперь будет зависеть, достигнешь ли ты успеха или нет; я в любом случае свой долг исполнил, — говорит ему Гассман по выходу из церкви, вырывая того из состояния глубокой задумчивости. Антонио смотрит на учителя восхищённо и вместе с тем с благодарностью, ощущая в себе новое трепетное чувство, будто вдохнувшее в него жизнь, которую он успел позабыть.

***

Сальери привык к новому дому, который встретил его тепло и радушно, согревал его в прохладную осеннюю осень, когда за окном лил мелкий дождик, слабо стуча по окнам. Свеча на его столе создаёт дополнительный уют, рядом с листами и чернильницей, в которую юноша макает в очередной раз перо, чтобы дописать задание, данное его учителем немецкого до завтрашнего дня. Учить другой язык, оказывается, трудно, но важно, а потому Антонио прикладывает максимум усилий для его изучения. На краю стола же находится поднос с остывающими чаем и пирогом, что принесла заботливая фрау Гассман, беспокоясь о хорошем питании юноши, который и вовсе мог забыть о нём, увлёкшись своими уроками. Но внезапно тишину прерывает детский плач дочерей Флориана, которые, по-видимому, опять отказываются укладываться спать. Антонио слышит безуспешные попытки Йозефы заставить девочек спать, начавшей петь колыбельную, а после — шаги Флориана, направляющегося в детскую спальню. Сальери, понимая, к чему всё идёт, улыбается, убирая перо в чернильницу и отпивая немного чая, так же спешит в детскую. Всхлипывающие маленькие Мария Анна и Мария Терезия, понемногу успокаиваясь, наблюдают, как их отец открывает крышку фортепиано. Уставшая Йозефа вполоборота садится на стул рядом с кроватью одной из дочерей, позволяя себе расслабиться, сложив руки на его спинке и положив на них голову, смотрит в сторону мужа, уже севшего за старое фортепиано. Антонио тут же садится рядом с ним, разминая пальцы. Мужчина переглядывается с юношей и, кивнув, приступает к игре, начиная медленную мелодию. Сальери присоединятся чуть позже, подхватывая её. Музыка неспешная, успокаивающая льётся по небольшой комнате из-под умелых пальцев двух музыкантов. Действуют они как единый организм, чувствуя друг друга и музыку, получая от игры неимоверное удовольствия, отдаваясь ей, позволяя и ей самой проникнуть к ним, сойтись в одно и погрузиться в свой невероятный мир, где более ни для чего нет места. От одной мелодии они переходят к другой, не смея прекращать чудных мгновений. Они успевают бросать друг на друга взгляды и кидать улыбки, предупреждая о своей импровизации, так, чтобы партнёр успел сориентироваться. Музыка прекращается, отдавая место идеальной тишине, нарушаемой лишь сопением спящих девочек. Фрау Гассман уснула в той же позе на стуле, чему-то улыбаясь во сне. Сальери тихонько закрывает крышку и задувает свечи на фортепиано, пока Флориан укрывает детей, целуя каждую дочь в лобик, после подойдя к жене и аккуратно разбудив, чтобы, наконец, отвести её в спальню.

***

Весь день Сальери чувствовал себя как на иголках, ожидая приближения вечера. Вновь проверяя свои нотные листы, он с нервным выдохом складывает их в ровную стопку и кладёт в портфель, дрожащими пальцами закрывая его. Присаживается на стул и долгим критическим взглядом осматривает себя в зеркале напротив. Резко встав, он решает сбросить с себя яркий красный камзол, доставшийся ему от семьи Мочениго, и спешно сменяет его на строгий чёрный; после чего вновь подходит к зеркалу, чтобы поправить манжеты на длинных рукавах рубашки. Немного потные ладони он вытирает о свои кюлоты, поджимая губы и осматриваясь, задерживая взгляд на окне, через которое видно смеркающееся небо с розоватыми облаками. Открывшаяся входная дверь в коридоре оживляет его, а потому Антонио тут же бросается к выходу из комнаты, встречая пришедшего Гассмана. Он ставит свой портфель на одну из тумб в прихожей и, снимая шляпу, приглаживает волосы, после замечая юношу, стоящего за углом, что молчаливо за ним наблюдает, отчего-то сильно переживая, так как ногтями скребёт обои, весь прислонившийся к стене. — Ты прекрасно выглядишь, милый, — погладив по плечу, успокаивая, говорит нежным голосом фрау Гассман. — Не переживай так, Антонио, это простое знакомство, уверен, ты произведёшь на моих коллег прекрасное впечатление, — подходит к ним Флориан, заглядывая Сальери во взволнованные глаза. Юноша лишь робко кивает, улыбнувшись краешком губ. — Что ж, если ты готов, то пора выходить. Гассман целует жену в щёку и вновь отходит к выходу, подхватывая трость, что находилась у вешалок. Сальери, выдохнув, таки собирается с духом и, попрощавшись с Йозефой, следует за мужчиной, пока не слышит голос женщины позади. — Антонио, ты ничего не забыл? Юноша оборачивается и растерянно смотрит на фрау Гассман, которая тут же напоминает ему о портфеле с нотами. Раскрасневшийся от неловкости и своей забывчивости, Антонио поджимает губы и срывается с места, чтобы скорее забрать оставленную в своей комнате вещь и более не задерживаться. Йозефа кидает вслед наконец уходящему юноше слова поддержки. Дом, в котором проводится сегодня собрание Венского музыкального общества, основанного самим же герром Гассманом, совсем недалеко от них и принадлежит некоему герру Глюку, с которым мужчина особенно желает познакомить своего ученика. — Герр Гассман и герр Сальери прибыли, господа, — представляет их слуга, после чего откланивается. В просторной гостиной находятся несколько человек, до их прибытия бурно что-то обсуждавших. Завидев на пороге двух гостей, тут же замолкают и приветствуют их, с любопытством оглядывая ещё незнакомого им молодого юношу, о котом уже были весьма наслышаны. — Доброго вечера, — подходит к ним стоявший неподалёку от них с бокалом шампанского немолодой мужчина в белом парике. Его большие глаза лишь мельком проходятся по Гассману, останавливаясь на Антонио, но лицо его выглядит дружелюбно, а потому Сальери немного расслабляется, мня пальцами ручку портфеля. — Прошу представить вам, герр Метастазио, мой лучший и способнейший ученик — Антонио Сальери, — с нескрываемой гордостью проговаривает Флориан, кладя свою большую ладонь на чуть вздрагивающие от волнения плечи Антонио. Тот же протягивает руку навстречу к герру Метастазио, что с улыбкой пожимает её. — Пьетро Метастазио является нашим талантливейшим либреттистом, — продолжает он, отмахиваясь от смущённых комментариев самого драматурга. — Джузеппе Скарлатти, — чуть позже к ним подходит другой мужчина средних лет с острыми чертами лица, но холодным его выражением, что подчёркивают его тонкие губы, лишь краешком выразившие улыбку. Немного запоздав, Антонио и ему пожимает руки, заглядывая в глаза, отражающие лишь спокойствие. — Насколько мне известно, вы приготовили для нас свои сочинения? Думаю, нам всем будет занимательно послушать несколько произведений, которые так яро нахваливал герр Гассман. Не ожидавший такой скорой просьбы сыграть всем присутствующим состоявшимся и знаменитым музыкантам и драматургам, юноша бросает быстрый взгляд на учителя, что всё так же ободряюще ему улыбается, легко подталкивая к фортепиано, что находится у противоположной к нему стены. Чувствуя на себе всё так же заинтересованные и ожидающие взгляды, Антонио ощущает неприятную сухость во рту и на губах, вместе с тем жутко потеющие руки, которые он усилием воли заставляет не дрожать так сильно, чтобы те не уронили нотные листы, которые он начинает раскладывать на подставке. Сев на банкетку, он несколько секунд сидит неподвижно, пробегаясь глазами по нотам, моля себя не сбиться и не оплошать перед этими людьми. Собравшись с духом, он выпрямляется и подносит руки к клавишам, начиная свою мелодию. Первые мгновения Сальери всё ещё испытывает неуверенность в себе, следя одновременно и за нотами, и за пальцами над клавишами, боясь допустить ошибку, но вскоре он всецело отдаётся музыке, уже почти не подглядывая в ноты, когда они сами собой всплывают в его памяти, не сковывая больше его движений. Забыв обо всём на свете, даже о том, где и с кем он находится, юноша погружается в свою игру, передавая все эмоции и мысли, что были вложены в его произведение. Окончив, он обнаруживает своё сбившееся дыхание, но не обращает на это никакого внимания, слыша одобрительные хлопки всех присутствующих. Он ловит взгляд ещё незнакомого ему мужчины, сидящего во главе стола, что находится в самом центре комнаты. Он сидит вполоборота, поставив локоть на поверхность стола, наблюдая за юношей. Его лицо весьма миловидно, и, хоть Сальери уверен, что он далеко не молод, черты его напоминают ребёнка, такое живое с лёгким румянцем на щеках. Своими большими добрыми глазами он выражает крайнее умиление, смотря на ученика Гассмана. Тут же со всех сторон сыпятся сдержанные, но комплименты игре Антонио. Юноша скромно принимает их все, благодаря и смущённо улыбаясь. Всё еще не до конца веря в происходящее, он встаёт и продолжает своё знакомство с остальными членами общества, собирая этим вечером всё внимание на себе. Ему никак не удаётся подойти к незнакомцу за столом, не решаясь прерывать беседу с герром Метастазио, которому по-особенному понравились его сочинения. — Герр Глюк, не хотите ли вы нас порадовать своим выступлением и исполнить что-то из своего репертуара? — вдруг громко вопрошает Гассман, что сидит рядом с тем самым незнакомцем, так заинтересовавшим Сальери. Все присутствующие тут же поддерживают это предложение. — С удовольствием, — с улыбкой отвечает мужчина, вставая и поправляя светло-коричневый камзол, после обращаясь к Флориану: — Не откажите ли в помощи с аккомпанементом? Гассман быстро кивает, направляясь к фортепиано, ожидая Глюка, что скрылся в соседней комнате, но через минуту появляется вновь со своей скрипкой. Все мигом замолкают, а Антонио затаивает дыхание, как только смычок в руке мужчины подносится к струнам инструмента. И вот вновь то самое прекрасное чувство, заставляющее трепетать всё внутри юноши. Неспешная, почти убаюкивающая мелодия разносится по всей комнате, чаруя каждого, и будто совсем останавливая время во всей Вене, оставляя в этом мире место лишь себе одной. Тёплый свет комнаты от мерцающих свечей из-за лёгкого ветерка от приоткрытого окна создаёт особую атмосферу вместе с картинами в золотых рамах на стенах с изображениями пейзажей природы и города. Тихо сидящие повсюду музыканты и драматурги либо мерно покачиваются из стороны в сторону, либо завороженно смотрят на герра Глюка, чуть сощурив глаза. Пленённый же игрой Сальери, не удержавшись, прикрывает глаза, в наслаждении растягивая губы в улыбке и слыша вдобавок звуки ночного города с рокотом сверчков и шуршанием ещё не опавшей листвы, видит перед собой волшебно-звёздное небо. Огни его поочерёдно мигают, маня к себе. И опять юноша не в состоянии достать до них, как бы ни тянулся к ним, дразнимый их поблёскивающим светом, лишь казавшимся таким близким. И даже когда сама земля уходит у него из-под ног, заставляя его парить, он всё ещё не может их достичь, пролетая над ними и любуясь. Музыка прекращается, и время вновь отмирает, заставляя всё вокруг шуметь и шевелиться. Сальери открывает глаза, стараясь сфокусировать свой взгляд, и вдруг пугается, когда видит над собой чей-то силуэт. Поднимая голову, он понимает, что перед ним герр Глюк, протягивающий ему руку, не занятую скрипкой. — Кристоф Глюк, буду рад нашему знакомству, мой юный друг.

***

— Какая превосходная музыка! — вскакивает со своего места император Иосиф Второй, несколько раз громко хлопнув ладонями. — Не было и капли сомнений, что у вас, герр Гассман, будет такой талантливый ученик! Сальери, только окончивший игру на скрипке, тихонько откашливается в кулак, не ожидая такой бурной реакции императора. Он всё ещё ощущает дрожь от волнения, находясь в резиденции Его Величества, вновь ощущая страх быть отвергнутым, чувствуя давление от всей роскоши и богатства, сейчас окружающей его. Уверенность ему всё же придаёт довольный Флориан, принимающий одобрение Иосифа Второго. Придя вскоре в себя, и сам Антонио делает поклон, сдержанно благодаря за похвалу. — Ваше Величество, мне бы хотелось представить Антонио не только как моего ученика, но и как моего ассистента. — Конечно-конечно, юноше пора делать первые шаги в музыкальной карьере, которая, я уверен, будет весьма успешна, — воодушевлённо проговаривает восторженный император, наконец, присаживаясь на стул в центре зала. Сальери облегчённо улыбается, ещё раз выражает признательность Его Величеству за столь тёплый приём, мельком переглянувшись со своим учителем. После ещё нескольких инструментальных и вокальных выступлений Антонио и Гассман покидают императорский дворец. Юноша оглядывает пространство перед собой, понимая, что красные стены зала с выделяющимся более глубоким цветом орнаментом «дамаск» более не выглядят для него враждебно, золотая лепнина с различными завитками не кажутся больше излишне вычурными, а на холстах с портретами он не замечает грозных взглядов изображённых, которые раньше с тревогой ощущал на себе. И белый мраморный пол, блестящий от яркого света из больших окон, перестаёт слепить глаза, позволяя юноше видеть в нём своё отражение.

***

Дни и ночи Сальери посвящает себя написанию своей первой оперы. Зажигая очередную свечу, он вдруг поднимает глаза и жмурится от резкого света лучей только начавшего вставать солнца. Устало откинувшись на спинку стула, он давит пальцами на виски, отзывающиеся тупой болью во всей голове. Глаза нещадно щиплет от недосыпа, но юноша снова и снова напрягает их, чтобы просмотреть партитуру, выискивая недочёты. Он подносит ко рту пальцы, но успевает опомниться, чтобы не начать грызть ногти от нервов. Из-за своих размышлений юноша не слышит шагов за дверью. — Ты опять не спал, — констатирует факт вошедший в комнату Гассман, привалившийся боком к косяку двери. Его строгий голос звучит обеспокоенно, мужчина на протяжении нескольких дней наблюдает, что его дорогой ученик, забыв о сне и еде, всего себя посвящает работе над своим первым заказом. И пусть такое трудолюбие похвально, но здоровье юный музыкант должен ставить превыше всего. — Я боюсь, что моя музыка не совершенна и публике она не понравится. Если мою первую оперу отвергнут, то что тогда? — тихо говорит в ответ Антонио, выдохнув, бегая глазами по нотным листам, едва ли не срываясь на слёзы от своего бессилия. Он сдерживает всхлип, зажимая рукой нос и рот, смаргивая непрошеную влагу и не поворачиваясь к Флориану. — Тогда мы проанализируем недостатки твоей работы и попробуем снова, но я абсолютно убеждён в том, что твою музыку оценит вся Вена, и нам не придётся этого делать. А идеального не существует, — тут же успокаивает юношу Гассман, подходя к его столу. Видя состояние своего ученика, он придвигает ближе ещё один стул и садится напротив. — Да, поначалу они могут сравнивать тебя с другими, кто-то обязательно принизит твои достоинства, насмехаясь. Пока что ты для них очередной музыкант без особых талантов и титулов, но только ты способен доказать им обратное. Ты и твоя музыка, которая всегда будет совершенствоваться с каждым новым произведением. Но если уже сейчас ты загубишь себя вместе со своим здоровьем, то об этом можно даже не мечтать! — заканчивает грозным тоном мужчина, с таким же взглядом глядя на Антонио, что внимательно его слушал, слабо кивая головой. — Спасибо, что верите в меня, герр Гассман, — вдруг обнимает его Сальери, чувствуя тут же ответные крепкие объятия учителя, начинающего легко гладить его по волосам. — Я вас не подведу.

***

В свои двадцать лет Сальери впервые берёт заказ вместо своего учителя, и лишь второй раз в жизни будет писать оперу. Его прошлая работа пару лет назад не увенчалась грандиозным успехом, но и не провалилась с треском, оставив после себя всё же приятное впечатление от пробного пера. Вновь пропадая сутками за своей работой над оперой, он пишет её в кратчайшие сроки, готовый начать скорейшие репетиции в театре. Там его встречает уже знакомый ему директор Бургтеатра герр Розенберг, что расспрашивает его о каждых деталях работы над оперой все дальнейшие дни, интересуясь атмосферой на сцене и самим состоянием молодого композитора, хоть и часто лично присутствовал на репетициях. Так, на одну из последних, приходят старые знакомые Антонио — герры Матастазио, Скарлатти и Глюк, разместившиеся на первых рядах. Несмотря на то, что мужчины давно проявили свою симпатию к произведениям юноши, Сальери всё ещё волнуется выступать в их присутствии. Поборов лёгкую, но неприятную дрожь, он делает первый взмах рукой, стараясь отпустить посторонние мысли, сконцентрировавшись лишь на музыке, уже звучавшей благодаря оркестру. То же самое он пытается делать и на самой премьере, осознавая, что позади него полный зал зрителей, ожидающих чего-то поистине интересного и впечатляющего. Вспоминая важные для него слова похвалы герра Глюка, впечатлённого оперой ещё на этапе репетиции. Не давая себе подвести всех тех, кто его поддержал и наставлял всё это время, а главное своего учителя, что доверился ему, отдав заказ, Антонио поправляет жабо, вобрав в лёгкие побольше воздуха, и с выдохом идёт к своему месту у пюпитра. И вот по мановению его рук по всему залу разносится его музыка, заставляющая всех присутствующих затаить дыхание, погрузиться в представленную для них историю в сопровождении прекрасной музыки, доводящей до мурашек, непременно восхищающей своей красотой и лёгкостью. Смеясь на курьёзных моментах, никто не может оставаться равнодушным, каждый раз находя идеально дополняющую музыку с действом на сцене, что даёт возможность создать полную картину происходящего. В конце премьеры Сальери старается слиться с толпой выходящих из театра, скрывая своё лицо под длинными полами шляпы. Вокруг всё превращается в какофонию из различных бурных обсуждений, среди которых молодой композитор вылавливает мнение о своей опере. Он слышит восхищения в адрес своей музыки, заинтересованность в его персоне и даже слова об ожидании его следующих работ. Антонио не сдерживает улыбок, проходя дальше, ловя слухом всё новые и новые одобрения и удовольствие в голосах его слушателей. Сердце его вот-вот норовит выскочить из груди, переполненное радостью за успех своего обладателя. Вдыхая чистый воздух ночной Вены, освещаемой бесчисленными звёздами и огнями уличных фонарей, юноша спешит поскорее попасть домой, чтобы обрадовать Йозефу и отослать письмо Гассману об удавшейся премьере, непременно готовясь браться за новые работы.

***

Гассман приезжает из Венеции с плохими новостями. В поездке из-за несчастного случая повредив рёбра, он не спеша двигается к дому, используя трость по прямому её назначению, другой рукой придерживаемый своей женой. Сальери несёт его вещи, слыша хриплое дыхание учителя, ощущая тревогу и страх, ещё совсем слабые, но уже предвещающие что-то страшное. Обычно весёлая и оживлённая Йозефа потухла на глазах, отгоняя собравшихся в коридоре дочек от отца, не давая им его обнять. Девочки обиженно дуют свои маленькие губки и щёчки, но, видя, как тяжело их папе снять с себя верхнюю одежду, тут же беспокойно спрашивают, в чём дело. Как фрау Гассман ни пытается отговорить мужа перестать работать над заказами, мужчина непоколебим. Он отмахивается от чрезмерной заботе о себе. Антонио же слышит каждую ночь тихие рыдания Йозефы в комнате уснувших дочерей и тяжёлое дыхание и редкий сухой кашель учителя, что не мог спать, проводя вечера за наблюдением мерцания свечи. Юноша чувствует беспомощность, угнетающую его, но всё, что он мог бы сделать для своего учителя — проводить уроки музыки и пения для его подрастающих дочерей. С каждым годом его состояние ухудшается, а какие-либо надежды на поправку рассыпаются в прах. И так в одну из ночей Антонио больше не слышит привычного для него дыхания из соседней комнаты. Закрывая глаза, юноша проливает горькие слёзы, мысленно проговаривая благодарность за всё, что для него сделал его учитель и молясь о его благополучии на небесах.