Распределение

      Ладомир Велесов, единственный сын Альфы стаи Владимирских Волколаков, никогда не желал признавать своей волчьей натуры. С самого детства он противился тому, что ему придется в свое время побороться за пост главы, что придется оборачиваться раз в месяц и, как следствие, застрять по этой самой причине в архаичном Лукиново. Стоило лишь отцу завести с маленьким Миром разговор о том, что стоит принять себя, традиции рода и свое демоническое начало, как все в нем поднималось волной неконтролируемого гнева. Один раз он даже сцепился с ним в безобразной драке, результатом которой стали подбитые глаза: у отца — левый, а у Мира — правый, и разодранные в кровь руки. Те дни в период полнолуния, когда поселок практически вымирал, Ладомир убегал в лес. Ему там легче было сдерживаться, парень тренировал волю, учился сдерживать порывы волчьей натуры, когда все охотились и ели мясо, маленький Мир упорно налегал на овощи и фрукты. Короче, парень «ловил дзен» и не собирался сворачивать с выбранного пути. Отец лишь качал головой и на попытки матери вразумить сына отвечал:       — Оставь, Леся… пусть… придет время, Ладомир сам поймет, что от этого не уйти. Кровь свое возьмет, — авторитетом Альфы отец не давил, зная, что будет только хуже. Сам… и только сам, по собственной воле сын мог стать хорошим Альфой.       На что Мир лишь сжимал кулаки и скалил зубы, точно волк. Отец загадочно улыбался, но не отговаривал и не настаивал. Так прошли семнадцать лет. Ладомир ушёл в большой мир, закончив школу, поступил в Военное училище, обходя одну медицинскую комиссию за другой где подкупом, где уговорами избегая анализа крови. Нет, кровь у Волколаков была такой же красной, как у людей и имела четыре группы классификации, но и отличие было заметным. Кровь Волколаков не имела резус-фактора… совсем… А это грозило как минимум попаданием в специализированную лабораторию и изучением под микроскопом, словно подопытное животное. Но и этого избежать сумел. Выучился, получил звание и распределение в войска специального назначения. Даже жениться успел. Хотя родители и предостерегали от этого шага. Ведь женщина не была истиной парой. Но Мир хотел доказать отцу и самому себе, что может жить нормальной жизнью. Через два года, после окончания Военного училища, он наконец порадовал родителей рождением сына и надеялся, что мальчик не наследует его натуру. Затем был Афган и Чечня. Мир наездами появлялся дома. Он мастерски научился сдерживать свое волчье начало и мысленно простился с жизнью Волколаков, но жизнь в очередной раз устроила пакость.       В одном из боев Ладомир схлопотал пулю, ранение было не очень тяжелым, но попадание в госпиталь могло обернуться катастрофой. Поэтому помочь ему мог только оборот. В волчьей форме усиленно начинали регенерировать поврежденные ткани. И Ладомир решился. Он обернулся, затаился в лесу и отлежался несколько часов. Волчья регенерация сделала свое дело, рана почти затянулась и не причиняла неудобств. Он заявился в часть, еще полгода мотался из одной горячей точки в другую, а после написал рапорт в запас. Через три месяца отставной майор Ладомир Велесов уже работал на вагоностроительном заводе в Кукуево начальником смены. Казалось все, жизнь налажена, есть работа, дом семья, Проше исполнилось тринадцать. Но жизнь в очередной раз выкинула фортель.       Жена ушла к другому. От полученного стресса у Прошки произошел сильный магический выброс и мальчик обернулся прямо по дороге из школы. Вот тогда Мир и понял, что стая Волколаков его судьба, а от нее не уйти. Продав квартиру, он забрал из школы документы сына, уволился сам и перебрался в Лукиново. Родители были довольны, а Ладомир смирился с судьбой. Но деятельная натура бывшего военного требовала активности. И Велесов с тремя одноклассниками замутил собственное дело, благо средства имелись и немалые. Завели в пруду зеркальных карпов, открыли небольшой консервный завод — рыба плодилась, овощи и бобовые на полях приносили неплохой урожай. Казалось бы все теперь точно сюрпризов не будет. Но очередной выверт судьбы спутал карты.       В Лукиново приехал молодой специалист: парню на вид нельзя было дать больше шестнадцати. Светловолосый с красивыми правильными чертами лица, тонкий, хрупкий и изящный, как фарфоровая статуэтка. Лукиновские школьники — да вот взять хоть его Прошку — выглядели старше него, а туда же — учитель, историк. Ладомир почуял его сразу. Мальчишка, где бы не появлялся, оставлял за собой такой шлейф феромонов, что у Мира кружилась голова, а стояком можно было кровельные гвозди заколачивать. Что мужики, что бабы ходили на смотрины всем посёлком, парень, ошалело, не понимая в чем дело, провожал новых знакомых и принюхивался к себе. А Мир обходил его десятой дорогой, да по широкой дуге. Зачем портить мальчишке жизнь? Родители дивились его упорству. Отец злобно взрыкивал, а мать утирала скупую слезу:       — Да сколько ж можно мучить себя, Мирушка. Ведь против природы идешь, против судьбы, — молила она.       — Хватит, Леся! Что дурака убеждать. Себе жизнь ломает и мальчишка мается. Одни глаза уже, вон, погляди! — отец указал за ворота.       Ладомир стремительно оглянулся, развернувшись, и с тоской проводил взглядом молодого историка. Тот действительно выглядел исхудавшим, каким-то болезненно бледным. Мир заскулил как-то совсем по собачьи и, бросив колун, которым колол дрова, скрылся в отцовской конюшне. Стоило мальчишке только появиться в радиусе двадцати метров, как мировский стояк давал о себе знать во всей красе. И даже рука не могла избавить его от той жажды и тоски, которая разъедала изнутри похлеще кислоты. Прошка только посмеивался над отцом. Так прошло два месяца.       В тот день, в конце октября, Прохор ушёл в школу без портфеля. Учитель вёл детей на раскопки недавно найденного археологами за посёлком древнего городища. Ладомир, разобравшись с делами, повел коней на пруд — его словно канатом тянуло туда. А молодой Волколак привык доверять своей интуиции. Так что подоспел он к пруду вовремя и после не раз благодарил судьбу за это. А сейчас перед ним развернулась не очень приятная картина: трое молодых парней, хорошенько приложившись к хмельному, задирали Прошкиного препода, наступая на детей со всех сторон. Один размахивал битой, другой — коротким армейским ножом.       Такого Ладомир стерпеть не мог. Он в одно мгновение подскочил к обнаглевшему хамью и раскидал их как кегли в боулинге. Вадим шипел и брыкался, словно дикий кот. Мир, прижимая его к себе и уткнувшись носом во впадинку за ухом парня, млел, как кот, слизавший у нерадивой хозяйки крынку сметаны.       — Прош, мальцы, с вами все в порядке? — спросил спокойно, он, казалось, даже не устал.       — Все в норме, бать, — Прохор улыбнулся, глядя на все еще вырывающегося с воплями команчей из отцовских рук и размахивающего руками препода.       — Да уймись ты, всю печень отбил! — прогудел над ухом старший Велесов, а затем уткнулся носом в Вадикову шею, принюхиваясь, и облапил его ладный, округлый зад.       Историк рванул прочь, краснея и выкручиваясь. Всем телом ощущая и горячий торс, и возбужденное естество Ладомира, утыкающееся ему точно в поясницу.       — Пусти, дети смотрят, — шикнул он сквозь зубы, заливаясь румянцем. Его смущение было таким по-детски милым, что Ладомиру захотелось прямо тут, прямо сейчас впиться в его губы поцелуем, да еще и меток понаставить, что бы каждый пёс в Лукиново знал, кому принадлежит парнишка.       — Никуда не отпущу, ты моя пара, — прорычал на ухо внезапно севшим голосом впавшему в ступор Вадику.       Эти воспоминания в один миг пронеслись перед глазами Ладомира, пока он, счастливо улыбаясь, следил за сыном, спешно собиравшим рюкзак. Сейчас у него все было хорошо. Очередное полнолуние и оборот. Пусть без так необходимой вязки и секса, главное Вадик с ним, остальное наладится.       — Проша, сынок, не суетись, и не переживай ты так. Все с твоим историком будет в порядке, — Ладомир похлопал сына по плечу, а после, притянув к себе, ласково взъерошил волосы на макушке. — Это уже не первое его обращение. Он справится, ведь я рядом.       — Ну да, — усмехнулся Прохор, — учитывая, что в первое обращение он тебя едва не растерзал, за то что ты не предупредил о последствиях столь поздних для оборотня изменений, а второе ты провел в одиночестве за неудачную шутку, о возможности самцов-Волколаков выносить потомство.       — Сын, не напоминай. Я ж не предполагал, что для Вадика эта тема столь болезненна. Ведь ему чуть больше двадцати. По меркам демонов-Волколаков совсем дитя. И где он успел той идейности набраться?       — В семье, я думаю, — Прошка закинул пестрый, расшитый различными лейблами и увешанный фенечками и амулетами от сглаза, от порчи и другой не менее пакостной ворожбы рюкзачок на спину и, махнув рукой отцу, направился к двери.       Бледный, с синими полукружьями вокруг глаз и будто бы еще более похудевший Вадик выглянул из соседней комнаты:       — Прош, погоди, — он зябко поежился. — Позвони моим родителям, чтобы не делали резких телодвижений. Ты же помнишь, мне насилу удалось уговорить мать не приезжать в прошлый раз. Она чувствует мое состояние и боюсь в этот раз ее приезд от Лукинова камня на камне не останется, а твой отец окажется на цепи по соседству с Тузиком.       Прошка покосился на отца — мужчину дюже крепкого и не менее крупного (начинающий спортсмен боксер Николай Валуев на его фоне явно проигрывал по всем статьям) — и злорадно хихикнул, за что получил шлепок по заду и игриво оскаленные отцом клыки. Полнолуние в этот раз вызвало у Вадима, пережившего столь позднее знакомство во своей демонической натурой, ломоту в костях и жар, хотя такие обращения у истинных Волколаков проходят практически безболезненно, ограничиваясь лишь неприятными ощущениями — головокружением и общей слабостью — да и то в самое первое обращение.       — Ладно, отзвонюсь…       Вадим сунул в руку Прохору свернутую вчетверо бумажку с номером телефона родителей и плотнее укутался в байковое одеяло. Прохор, клюнув его сухими губами в щеку и ещё раз махнув отцу, вышел за дверь, активировал систему защиты и наблюдения. В доме раздался неприятный писк, включилась сигнализация и наступила тишина.       — Пойдем, моё солнце! — Ладомир подхватил на руки свою пару и в пару шагов достиг спальни. — Тебе лучше сейчас лечь в постель.       Для Вадима Ларина наличие демонического наследия стало полной неожиданностью. То что он необычен, Вадик понял давно (стопроцентный гей-пассив и в другой роли себя не представлял вовсе), но чтобы настолько… Он не знал, кто из его родителей отметился в далеком прошлом с этой стороны (все же предполагая, что мать), но первое обращение, в отличие от его радужных эмоций, высоких чувств к истинной паре и каждодневного бурного секса, оказалось весьма и весьма болезненным. Отличалось по ощущениям сходством с сильной наркотической ломкой и вызвало ужас в воспоминаниях Ларина. Нет, с ломкой и наркотой он не был знаком в принципе (парень со всех сторон положительный, умел готовить весьма неплохо, не проблемой была и стирка с уборкой), но теорию знал — Гугл в помощь. А потому в сходной симптоматике разобрался быстро, но его положение это не облегчило, а ощущения родного тела были не настолько приятными, чтобы возрадоваться и повторить опыт. Короче, Вадим до чертиков боялся следующего полнолуния и злился на свою пару, что не предупредил, чем для него, для полукровки обернется их истинная связь. Ладомир же из каких-то только ему понятных побуждений, желая подбодрить пару и развеселить, обронил в речи о возможности мужчин Волколаков выносить потомство. Вадик, слепо доверивший Миру свою жизнь и честь, обрадовался до слёз, проявлял недюжее желание к ночным любовным утехам и через пару недель насел на своего Волколака с вопросом «в тягости ли он?» Когда Ладомир понял, что его шутка прижилась в вадиковом сознании и пустила довольно глубокие корни, выкрутиться оказалось сложно. А правда расстроила Вадима настолько сильно, что он не разговаривал с Миром целую неделю, а полнолуние провел в одиночестве… почти… Первые сутки он держался на пределе сил, стараясь не издать ни звука (обида прошла почти сразу, но наказать любимого требовалось — кровь из носу… поэтому и троллил он Мира за дверью спальни, прекрасно понимая, что если ослабить, отпустить ситуацию и оставить все, как есть, дальше станет только хуже). Вторые сутки его гнуло и ломало болью, он стонал временами переходя на крик. За дверью бесновался, обливаясь потом его Волколак, но терпеливо просил… нет, умолял открыть дверь. И, не удержавшись, все же ударом ноги вынес её с петель и ворвался к бледному, полыхающему жаром Ларину. Вадик вцепился в него клещом и решился, наконец, поставить ответную метку, завершая связь. После, спустя полчаса, ему стало легче, судороги отпустили, жар спал, а измученный Вадик наконец смог уснуть и проспал еще сутки. Все это время Ладомир ни на минуту не оставлял его. За что Вадим был ему благодарен. Столь эпичное обращение завершилось для обоих обоюдным минетом — на большее они способны попросту не были — и быстрым прохладным омовением в ванной.       Пришедшие в себя, уставшие, но тем не менее довольные, они наконец поели и жизнь заиграла новыми яркими красками. За прошедший месяц Вадим похорошел, слегка подрос и возмужал, хотя его трогательная изящность никуда не делась. Но принять его за нежную фиалку было бы еще большей глупостью. Ладомир хмыкнул — это он испытал на себе. Тонкий и хрупкий снаружи со стальным стержнем внутри Ларин «рулил» ладомировым хозяйством твердой рукой. Другой бы Ладомира попросту не выдержал, да и сам Волколак не смог бы вытерпеть никого рядом. Они словно две половины целого дополняли друг друга.       — Давай, родной, не мучай себя, перекинься. Так тебе легче будет, — Мир погладил свою пару по плечу. — Не бойся, я рядом. Влад кивнул и перекинулся, скрывшись в ворохе одежды и одеял. Ладомир наблюдал как с полу поднимается молодой совершенно белый волк.       «Мой! Мой Волколак! Моя пара», — удовольствие затопило грудь, и Мир перекинулся следом.