Зима

Торфинн был угрюмым и немногословным, язвительным до ужаса и тем, кто Кнуда, казалось, терпеть не мог. Изо всех сил задирая его, заставляя постоянно говорить, заставляя являть наемникам, которые неровен час предадут, свои слабости. Показывая все свое неуважение. Называя принцессой. Из его уст это слово каждый раз звучало, словно плевок — и все привыкли думать, будто он никогда не покорится. Этот маленький дикарь, выросший на поле брани, слушался лишь Аскеладда — и то, кажется, только потому, что за каждый послушно выполненный приказ его ждала награда — поединок. Но когда в пылу сражения, вдали от Аскеладда, ото всех, кто мог бы быть равен ему, сильнее его, он встал перед Кнудом на одно колено, покорно склоняя голову, — это для юного принца оказалось лучшей похвалой. Самым искренним знаком признания. Тем, которому можно доверять. Кинжалы, которые еще недавно, сражаясь, Торфинн крепко сжимал пальцами, теперь спокойно лежали, накрытые его ладонями — грязными, запачканными в саже и крови, — и руки его были расслаблены — так, как Кнуд никогда того не видел. — Ваше величество, — тихо, но твердо проговорил сын Торса, и голос его не был наполнен уже привычным рычанием и не воспринимался, словно плевок в лицо, знак, что тебя не признают, с тобой не считаются, что ты — слабое отребье, недостойное жизни. Он был спокоен, и в обычное время Кнуд задумался бы, к чему такие перемены, но нынче в планах переворот. А на коленях перед ним — будущий самый верный союзник, друг, брат. Любовник. Единственный, кому Кнуд будет доверять, словно себе, и от кого никогда не увидит предательства. Заря окрасила небо над ними в алый, как кровь, легшая на снег вокруг них. Близились большие перемены.