Охота на Призрака

За несколько суток до аварии

      Ночной Корусант простерся перед двумя темными фигурами, закутанными в накидки. Один из мужчин, встав неподалёку от края крыши, замершей как бы в отдалении от прочих этажных конструкций нижнего яруса, задумчиво смотрел на неоновые вывески и незатихающие даже после захода солнца скоростные магистрали, по которым стремительно мчались кары и ховеры. Они скользили по воздуху, светящиеся и глянцевые, кто вправо, кто влево, выше и ниже, и мужчину крайне раздражали. Однако он быстро взял себя в руки, отклонив любые посторонние мысли, и сконцентрировался на тишине. На молчании Мастера. Учитель неподвижно разглядывал Корусант, но Мол подозревал, что взгляд его был равнодушным и холодным, невыразимо безразличным. Только иногда этот взгляд хоть как-то преображался — при посторонних, если мастер воплощал свой второй альтер-образ Сенатора, публичного лица, добропорядочного блюстителя республиканских законов и олицетворения справедливой власти. Однако с Молом его глаза приобретали неумолимый желтый отлив, словно он подпитывался мощной, глубокой энергией, исходившей от молодого ученика. Ловил «его волну». Мол молчал. Молчал и мастер. Для Дарта Мола это молчание было привычным, а потому оно его не отягощало, однако за ним складывалось нечто совершенно иное — иначе мастер не вызвал бы его сюда, а точнее, не прилетел бы сам проведать забрака, который жил и тренировался на нижнем ярусе после всякого успешно выполненного задания. Молу, только что вернувшемуся с космической тюрьмы-станции «Улей-7», покидать свой сектор мастер запретил, так что забрак сейчас обитал на второй локации — в здании полуразрушенного пустующего дискового завода, идеально подходящего для самых опасных тренировок. — Как ты себя чувствуешь? — Тихо и непредсказуемо спросил учитель, будто его это действительно интересовало. — Мастер, все хорошо. Я полностью здоров и готов служить вам, — тихо ответил Мол. Все ранения, что он получил в «Улье», он залечил сам — или с помощью дройда, собранного самостоятельно ещё два года назад. — Я рад. — Кратко и холодно ответил Дарт Сидиус, спокойно глядя на движущихся по тротуарам ночных жителей Корусанта. — Мой ученик, я приготовил для тебя новое задание. Ничего особенного. Трудностей здесь возникнуть не должно. — Да, мастер. Забрак заложил за спину руки, обратился во внимание. Из-под глубокого капюшона виднелся лишь его красно-чёрный подбородок и расцвеченные татуировками губы. — В секторе Джексерия я обнаружил специфический источник Силы. Он крайне меня заинтересовал… пока что — только меня. — Поправил он себя. — Это пустынный, отдаленный и необитаемый район, из-за отсутствия на большинстве планет атмосферы он не обжит и никем не исследован. Однако, этот источник… — Он замолчал, вспоминая то странное чувство, появившееся пару дней назад. Ученик не мог видеть как его Мастер, чуть пожевал и облизнул нижнюю губу, словно вскоре его ожидает что-то весьма приятное на вкус, но сейчас совершенно недосягаемое. — Даже через столько световых лет, он ощущается очень ясно и находится на одной из диких планет. Мол ждал, что учитель скажет дальше, хотя он и представлял, в чем будет заключаться суть его задания. Но Мастера он бы никогда не прервал, хотя и был в силу молодости — и особенностей страстного забрачьего характера — порой нетерпелив, горяч и яростен. Последнее качество он в себе старательно укрощал, используя гнев исключительно в качестве оружия. Но на встрече с мастером нельзя испытывать таких эмоций. — Мой ученик, — усмехнулся Владыка ситх. — Я вижу, как тебе не терпится узнать, в чем заключается суть этого дела. Тебе интересно, когда ты сможешь приступить к своей задаче... Позволь удовлетворить твоё любопытство. Мол кивнул. — Сегодня же вылетай в сектор Джексерия по моим координатам и доставь ко мне в целости и сохранности источник Силы, чем или кем бы он ни был. — Да, мастер. — Тихо сказал Мол, чуть склонив голову на грудь. Дарт Сидиус усмехнулся, окидывая взором покорного ученика. — Не подведи меня, Дарт Мол.

***

Сейчас

Холод. Холод пришел вместе с закатом местного солнца, желто-оранжевого пылающего шара, закатившегося за гигантские древесные столпы. Небо закурилось перьями облаков, которые быстро растаяли в стремительно наступавшей ночи, и через каких-то двадцать или тридцать минут после того, как темнота опустилась на лес, пришел холод. К тому моменту девушке удалось сделать очень и очень многое, чем она безмерно гордилась. Во-первых, метрах в ста от рухнувшего космического корабля она отыскала лучшее из возможных — на эту ночь — убежище, представляющее из себя расщепленное и образующее подобие укрытия гигантское дерево. В его сером стволе можно было устроиться не хуже чем в пещере, а может, и лучше — дерево уходило острой трещиной в вышину. Когда девушка забралась внутрь и подняла голову наверх, гукнув, она спугнула двух птичек, спорхнувших с сухих безлистых веток, и поняла, что пора бы перенести сюда раненого. Проклятый забрак был тяжёлым, тащить его на себе худосочная — если не сказать тощая — девушка чисто физически не смогла бы. Просить его очнуться — бесполезно: ему хоть песни пой, хоть в уши ори, он потерял слишком много крови и все ещё серьезно ранен. Проткнутый бок кровил, особенно сильно — когда Вал пыталась тащить забрака волоком. Повязка сбивалась и земля, ветки и камни бередили рану со спины. Промаявшись, девушка кое-что придумала: слазила на корабль и не без труда отыскав кусок относительно плоского стеклопласта (цельного и служившего прежде большим обзорным иллюминатором), вышибла его ногами, крепко держась при этом за стальную столешницу в полу. Точнее, сейчас, в перевёрнутом корабле, это была уже стена. С яростью громыхая по уже отъехавшему в сторону стеклопласту ступнями, она раза с двадцатого таки вышибла его — взвизгнув и повисая на руках, чтобы не полететь следом за ним на землю. Потная и уже усталая, девушка, ругаясь про себя, спрыгнула к забраку и перетащила к нему стеклопласт, после чего заволокла на него мужчину. За раму держаться было удобно, и пятясь задом, она потянула за собой свою ношу и, обливаясь потом, вовсю костерила раненого: — Идиот… придурок… рогатый… — Спина от тяжести уже ныла. Как бы не сорвать с такой то ношей. — Уф! Пристегнул меня он… а самому нельзя было пристегнуться?! А ещё Дарт Мол, называется! Слабоумие и отвага, блин… В том, что это был он, девушка ни на секунду не сомневалась. Она ясно помнила его — как призрака из своей прошлой, земной, настоящей жизни, что было внезапно и странно: там он был выдуманным, ярким фантомом, плодом чьего-то воображения. Девушка до сих пор сомневалась, что она реально существует в этом мире, то есть, дышит лесным густым, хвойным воздухом, чувствует боль и напряжённый спазм в коленях и запястьях, и волочет на себе несуществующего в ее прежней реальности ксеноса, который становился все бледнее… и холоднее. Она лихорадочно доволокла его до своего ночного пристанища, и, устало постанывая, присела рядом и оставила пока Мола лежать на стеклопластовом куске. Ей предстояло вернуться на корабль и среди обломков поискать аптечку, воду и желательно что-то из съестного — в общем, то, что может сейчас пригодиться для выживания, на первое время. Она ощупала пульс под плотной чёрной кожей на его шее, неожиданно гладкой и переливчатой, как атлас, и удивилась, как сильно они различаются, несмотря на то, что у обоих было идентичное строение тела. Разве что рога на голове этого инфернального типа сильно смущали. Пульс был странный, очень частый. Вал нахмурилась, прижала руку к его лбу: он был холодным. Ничего не понимая, девушка слегка оттянула в сторону запАх чёрной робы, обнажив оказавшуюся такой же красно-чёрной грудь. Немного смущаясь, от влезания в чужое личное пространство, девушка прильнула к ней ухом и услышала, нет, даже почувствовала, что сердце стучит немного в разных частях груди. Внезапная догадка ее поразила. У него два сердца?! — Инопланетянин, — буркнула она. — Если у тебя где-нибудь еще и странная отвертка завалялась, вместо светового меча, я смогу уже без сомнений сказать, что все здесь нереально и я просто поехала крышей… А все это - предсмертная агония угасающего сознания! — Ни к кому конкретно не обращаясь сообщила девушка. Поднявшись на ноги, она устало побрела к звездолету, напрягая память и надеясь найти то, что поможет остановить кровотечение у ситха. Остаться здесь одной ей совсем не улыбалось. Тут она подумала: а где это — здесь? Что это за место? Ладно, об этом она подумает позже… Залезая внутрь космического корабля, она невольно подумала, что ее жизнь к такому точно не готовила — и какое-то время назад она еще лежала на больничной койке, под пристальным надзором родных, поскольку надзор врачебный был уже бессмысленным и бесполезным для человека без шансов на выздоровление. Прикрывая тряпкой рот и нос от едкого дыма, она начала вспоминать, механически прочесывая обломки, но мыслями была далеко отсюда… практически — в другой Вселенной.

***

В последние две недели она много спала и практически не двигалась, бессильно лежала на больничной койке и теперь не выражала даже слабого желания посмотреть в бок, хотя большое, чистое окно было главным требованием, когда ее клали в палату. Мама и брат сидели на стульях, притихшие и чего-то выжидающие, точно пришли не в больницу, где буквально поселились последние пять месяцев, а на вокзал, и в ожидании поезда поникли плечами и молчали, смурными глазами упираясь в пол и изредка поглядывая на свежезастеленную стерильную койку с девушкой на ней. Она тихо спала, и только в это время могла забыться от всего, погрузившись в спокойный, гладкий, мирный мир снов без сновидений. Она была бы рада увидеть родных… но они были всегда рядом, а сон накрывал как благо, лекарство от боли и одышки, которая появилась так же внезапно, как и все остальные симптомы, говорящие, что осталось ждать совсем недолго. — Может, два месяца, может, три, — говорил врач на той неделе. — Никто не может точно прогнозировать это, Нина Сергеевна. — Я понимаю, — почти шёпотом отвечала мама. Сухие глаза, поблекшие и опавшие, как два увядших цветка, смотрели уже спокойно. Никаких скандалов и истерик — даже отчаянья не было. А какое отчаянье, если этот этап уже был — в начале болезни, когда у неё только обнаружили опухоль?.. Но уже вчера Виталий Тимофеевич перезвонил домой к Волковым и тихо сказал что-то в трубку, отчего все засуетились, молча засобирались, будто они сидели все это время на футбольном матче на скамье запасных — или были за кулисами, ждали своего выхода на сцену. Отлаженными движениями забрали свои вещи, оделись, взяли несколько пакетов с тем, что в больнице пригодится… Запирая входную дверь, все понимали, что они вернутся уже в другой дом. Где не будет места Лере, их Лере, дочке и сестре. Девчонке с весёлыми пружинками-кудрями и искорками в любопытных голубых глазах, девчонке, которая целыми днями резалась с братом сначала в «Дэнди», потом в компьютер и «Сегу», которая покупала каждый месяц по блокноту и разрисовывала его — чем, толком неясно, их она так же методично, как и исчерчивала, сама и уничтожала или прятала. Девчонке, влюблённой в соседского парня долгих пять лет, девчонке, поступившей в университет и закончившей первый курс с одними пятерками. Их Валерии. Сейчас ее кожные покровы на ногах и руках покрылись бледной синевой, а костлявое, изъеденное болезнью тело, в органы которого дал метастазы невылеченный рак, тяжело лежало под тонким светлым покрывалом. В какой-то момент Лера открыла глаза и осмотрелась. Это был у нее такой ритуал, ритуал понимания, где она и что с ней. Сначала она долго моргала и всматривалась в потолок и лампочку, ту, что левее и сбоку. Глаза привыкали к яркому свету, болели и слезились, но все равно девушка смотрела на лампу, потому что в противном случае она снова бы провалилась в сон, опоенная наркотическими лекарствами, подавляющими боль. Затем она медленно, будто делала какую-то работу, поворачивала голову и видела на привычном месте маму или папу, брата — тоже, но брат один боялся с ней оставаться, боялся, что она при нем… ну… Лера с усилием подумала. Что я при нем умру, вот чего он боится. А он в это время будет один. Слава… Славку, маму и папу было жальче всего, своё она уже отжалела — сначала гневалась, затем плакала, и все это — по очереди. Так продлилось полтора месяца, а затем пришло поразительное спокойствие, которое удивляло буквально всех, от членов семьи до врачей, медсестёр и санитарок. Хотя Валерия каждый день терзалась желанием выбежать из больницы, пройтись по аллеям, отправиться на набережную, мимо кафе, где хорошо бы съесть фисташковое мороженое в стаканчике… В жизни ещё осталось столько всего, что она не пробовала и никогда больше не попробует. Страх уже ушёл, осталась только тотальная усталость. Лера сипло вздохнула, натянуто улыбнулась и мама с братом подлетели к ней. Папа уже ехал с работы. — Доброе утро, доченька, — ласково сказала мама, подсаживаясь рядом с койкой и взяв за руку холодные костлявые пальцы с отслоившейся ногтевой пластиной и странно увядшей, вялой кожей. — Мам… — Лера сглотнула, покосилась на круглые часы на стене. — Так уже двенадцать часов. Опять вы ночь с днём попутали? Сони. Слава робко поднял уголки губ, он хотел улыбнуться, но ему было неловко — потому что улыбаться в больнице, где от рака умирает младшая сестра, стыдно. До горячей волны в висках стыдно. — Славка? — она поморщилась от прострелившей голову боли, но тут же попыталась это скрыть. Брат стоял, убитый горем, которое пока ещё не обрушилось на него, но уже готово было раздавить — тупым осознанием скорого конца. Он медленно поднял на неё серые глаза, тихо утёр нос тыльной стороной ладони. — Слав… а ты второй «Баттлфронт» отыграл? — усмехнулась девчонка, которую Славка уже не помнил кудрявой, хотя кудрявой-то он ее знал двадцать лет, и даже меньше года — лысой от «химии». — Не. Я в «Аутласт» играю. Вистл… Висл… — брат перестал мучиться с названием и махнул рукой. — Да какая разница. Для Леры была разница, и большая. Она постаралась представить, что живет жизнью Славки — и для неё ещё ничего не кончено. Поговорили о какой-то фигне: что папе дают путевку в Адлер, в санаторий. Что Славку турнули с подработки. И в комнате у Леры надо бы покрасить стены свежей белой краской… Мама говорила так, словно Лера болеет гриппом и ее назавтра уже выпишут, и в ее глазах не было ни секунды замешательства или неуверенности в своих словах. Но Лерка-то знала, что мама пытается ее так защитить от осознания того, что она скоро умрет. Ну… ее или себя — кого-то из них двоих так точно. После Лера сходила в туалет, подождала санитарку, которая вынесла за ней утку и поменяла пелёнки. Затем она ещё немного поговорила с родными. Периодически она покашливала, но сил даже на это не было — так что изредка впалая грудь просто сотрясалась всхрипами. Папа приехал в четыре, но Лера уже уснула. Во сне лицо ее преобразилось и стало тихим, спокойным и светлым. Дыхание углубилось, как не было уже давно, и она мягко провалилась в небытие. Она впала в кому в 14:34 по МСК и оттуда больше не вернулась.