Уроборос

      — Так как Ваши дела, мистер Ким?       — Всё нормально, доктор Блейлер, рецидивов нет.       — Тогда я снижу наблюдение. Можете уменьшить дозу, молодой человек, как мы и договаривались. Я полагаюсь на Ваш ум, да хранит Вас Господь.

      «Полагается она. Я болен, а она п-о-л-а-г-а-е-т-с-я-н-а-м-о-й-у-м. Дурная сука, ты продала свои мозги за диплом? Убить бы Вас Вашей же библией, тогда от вас обоих будет хоть какая-то польза».       У него всё нормально с притворством, как Вы и Ваш Господь, дорогуша, не успели заметить. Он устроился на кассу в ближайший к дому магазин. Всё ещё сводит общение к минимуму и ненавидит людей. Он — не они. Мир скоро покорится ему.       (Они оставили его одного).       Он носит наушники — пять пар китайский аирподсов на день, стопроцентно заряженных, напичканных по карманам рюкзака. Носит нейролептики и трость. Также — это важно! — Намджун научился читать по губам.       Всё нормально — его девиз на всё оставшееся время, что Вы проживёте, госпожа Блейлер, потому что быть запертым больше в Вашей больнице он не намерен. Ким слишком умён — как для больного — чтобы быть под надзором. Быть жертвой, привязанной к сильнодействующим препаратам и вашему псевдонаучному любопытству, вместе ломающих его тень. «Мою личность, тупая ты сука», — Намджун больше не совершает ошибок. Нет и нет. Он не хочет и не будет. Он послушал Вас, доктор Блейлер, только в одном: теперь в его голове не «голоса», а музыка. «Ваша тупость, дорогуша, принесла свои плоды, мои поздравления!»       (Каждый день, слушая её, он мечтает оглохнуть).       Ким говорит со своим врачом её же фразами и терминами — чтобы быть самым нормальным среди ненормальных. Он делает вид, что понимает, насколько болен и опасен сам для себя (окружающие не в счёт, ему на них наплевать). Доктор делает вид, что не замечает его оговорок про только «себя». Она мягко улыбается и заставляет его верить только в хорошее. Будто они живут в разных мирах. Что делает её в его глазах ещё более некомпетентной. Он обманывает и юлит, говоря про кошмарный шёпот, размытые тёмные силуэты и «мы следим за тобой, Намджуна-а». Эта безмозглая женщина думает, что так Джун заменяет недостаток родительской любви.

      — Возможно, так в Вашем понимании Ваши родители следят за Вашей жизнью. Они любили — Вас. Вы — любили их. Это боль, Мистер Ким, с ней нужно смириться. Вам нужно найти свой якорь, Вам он просто необходим. Но Вы так боитесь любить снова. Ваш Ум — это ещё не всё. Скажите мне, Вы верующий, мистер Ким? Бог поможет Вам, если Вы в него поверите.

      А Намджун думает, что Вы, Вам, Вами и Вашему — и можно в жопу, да побыстрее, а также его злобит зацикленная в голове мысль: «Это такое сопливое клише и антинаучный бред. Боже Ваш, это Вы — больная, спускающая бюджетные деньги идиотка, раз верите мне — и в Него, будучи психиатром, а не Я — больной. Я просто Ким Намджун по сравнению с Вами!»       Если бы она только знала, как всё на самом деле, если бы включила на секунду свои протухшие мозги, думающие ссылками из книг, написанными такими же идиотами, как и она сама — то Намджун бы не стоял прямо сейчас перед этим дурацким кассовым аппаратом, не перед этими дурацкими громко воняющими животными, называющими себя людьми и доказывающими, что им есть восемнадцать, и чтобы он, кассир Ким, пошевеливался и достал им три пачки Marlboro на каждого.       Джун должен быть ей благодарен за её слепую доверчивость, но думает лишь о том, что:       «Все они чёртовы ублюдки. Пошли нахуй от моего любимого запаха сигарет!»       Ему хочется разбить голову самому наглому, опирающемуся своими жирными пальцами на прилавок. А потом отрезать их и засунуть в рот, чтобы заткнулись. Чтобы все заткнули свои рты, перемежающие мат и угрозы, которые Ким не успевает разбирать по слогам. Да-а, он сделал бы это с каждым из этих ублюдков, возомнивших себя выше него только потому, что они — там, а он — тут. Такие же, как его начальник, но без ненужной никому жалости к душевнобольным. Не думающие о собственной карме или показательно озабоченно блеющие прямо в его бесстрастное лицо: «Ох, бедняжка, ну ты же понимаешь, что я иду на риск. Я возьму тебя, но давай договоримся: только на полставки, хорошо?» — ублюдок №1 плёл ему это в заткнутые наушниками уши, когда брал в свой скромный магазинчик со справкой из психбольницы на руках. Ублюдочная жажда наживы была больше страха быть ограбленным психом или, быть может, однажды в сгустившихся сумерках Намджун бы зарезал его, пока тот бы сладко спал в своём семейном гнёздышке, заполненным въевшимся в шторы запахом благородного табака и пропитавшего старый диван дешёвого пива? Не то чтобы Ким был там — и не собирается — но своим чувствительным носом он буквально видит этот смрад. В районе пустых голов он особенно силён, а три вещи, с которыми Джун не хочет иметь ничего общего — это алкоголь, активное курение и чужая тупость.       «Да уж, получать семь долларов в час — моя, блять, мечта. А всё потому что у таких индивидуумов жалости нет априори. И это хорошо, а то мне пришлось бы сильнее сдерживать в себе желание вдарить им в висок. Есть только жадность, пробуждённая тщеславием — и страх, заставляющий делать добрые, по их мнению, дела». — Ким наконец-то вычленяет главное из монолога этого выблядка — он сын его «большого» босса. И он стоит прямо перед ним: пасть всем ниц, лицом вытерев чужие брендовые кроссовки.       «Ну надо же, кто бы сомневался, жирный ублюдок №2», — Намджун пробивает пачки и остаётся с недостачей, улыбаясь им вслед. Он не боится, что его уволят, лишь ищет мнимый повод прожить этот день до конца. Злость даёт ему смысл к своему существованию. В воображении Джуна чужие плечи обезглавлены, а на его прилавке перед ним извиняется, вывалив язык с пятью баксами, которые «забыл» положить, тот папенькин сынок. Видение становится всё чётче и он почти что хватается за нож для бумаги, чтобы догнать и…       Он переключает трек, кладёт нож на место — и звучат громкие басы, потому что выстрелы уже близко. И чьё-то рычание уже рядом с ухом. Руки слегка трясутся — и Намджун знать не хочет, чьё оно, поэтому не оборачивается. Продолжает работать, как ни в чём не бывало. Дома он сорвёт голос и раздерёт себе ладони, когда наступит время зарядки.       Сегодня плохой день.       Вчера было пасмурно, лил дождь, соседи были громкими — он разорвал из-за срыва в клочья свои проводные, а зарплата ещё не скоро. Так что лучше Ким пожрёт рамёна на оставшиеся копейки и порвёт себе связки, чем купит новые наушники — и порвёт уже их. А ещё лучше — спиздить просрочку.       «Если бы мы её не продавали, то почему бы и да. А так лучше не привлекать к себе лишнего внимания».       Слышать «голоса» после того самого случая — тоже одна из его норм. Учишься себе учишься, стремишься быть самым умным, раз уж даже мать считает, что личиком ты не вышел. Намджун бы поспорил, но так уж получилось, что его желание совпало с родительским — быть самым-самым востребованным. Джун подстроился под чужие идеалы ради своих собственных: он хотел исследовать живые организмы на молекулярном уровне: понять их природу и суть, изучить все воздействия на эти разношёрстные чудеса света. Возможно, уже тогда Ким знал, что не особо-то и любит людей, раз уж собирался разбирать их по кусочкам и ставить, как он планировал, над ними опыты. Судьба приготовила ему по такому случаю подарок.       Однажды он нашёл змею.       Мёртвая, она лежала в кустах около его дома. Подкинутая и убитая. Бедная, совсем юная чёрная змейка была мертва, а у Намджуна были на неё планы, и он создал ей крошечный храм. В стылом подвале, обложив всё камнями и полевыми цветами, он долго извинялся перед ней за холод и сырость, за тех животных, что, к его сожалению, остались безнаказанными.       Совсем скоро маленький храм стал инсталляцией, что представляла собой «зоопарк», состоящих только из мёртвых, которых он помещал в резервуары, заполненные формалином. Это была смертельная красота, но злость его только росла и росла: с каждым найденной жертвой, с каждой новой заполненной баночкой. С каждой молитвой.       В его дворе завелись наглые, жирные крысы. Он пообещал принести змеям их кости.       Родители, занятые разводом и сами собой, не замечали ни ночных разговоров, отлетающих от влажных стен, ни появившейся из ниоткуда агрессии, которую можно было пощупать рукой. Только протяни её, чтобы потрепать родного сына по голове — и она вцепиться в тебя, впустив яд. Они не сделали этого, даже не попытались и безоговорочно поверили Намджуну, когда он рассказал им всё, насильно усадив за один стол. Всё — включало в себя видения о его будущем, правильность содеянного и важный для Джуна вопрос: «Мама, ты знаешь как от них избавиться?» — она просто ответила, лишь бы он отвязался от неё, и не стала ничего выяснять. Он хотел рассказать больше, попросить помощи, но…       Намджуну пришлось потрудиться, чтобы перетравить в одиночку всех крыс — за одну ночь. А были бы змеи — они бы не стали добычей. Пускай выучат этот урок.       (Конечно же, они не выучили).       Требуя внимания к своей проблеме, хоть какой-то мнимой защиты, Ким не получил ничего. Он перестал верить. Перестал молиться. Храм стал его последней правдой. Чтобы Намджун не говорил — родителям, учителям, одноклассникам — лучше него никто не понимал, что и как надо делать. Они перестали с ним разговаривать. И он с ними — тоже.       Всё это стало звоночком.       А триггером — авария, которая размазала его гениальный мозг по заднему сидению маминой машины. Так он лишился за одну ночь и родителей — и мечты. «Учишься себе учишься» превратилось для него в существовать с прошитой головой, учиться заново ходить и выдирать преференции от своего любимого мира. Быть инвалидом без работы: такое себе, если честно, занятие. Медленно, но верно Джун скатывался вниз, лишаясь всех родственных связей и немногочисленных друзей. Он лишился всего, когда скрип шин в его голове превратился в глухое рычание, а предсмертные крики мамы — в звуки огнестрела. Во время плохих фаз между перезарядкой магазина звучало тихим шёпотом его имя:       — Намджу-у-уна-а.       Тогда он понял, что сошёл с ума окончательно. Когда мог вспоминать об этом.       Понимание дало ему многое, например: сейчас он может предсказывать свои приступы и регулировать музыкой мозговые штурмы, благодаря которым хочется резать себя и других. Может даже искренне улыбаться или же прикидываться дурачком, пускающим слюни. Смотря, какая ситуация. Если понадобится, он даже мёртвым прикинуться сможет. Его гений позволит ему это сделать. Кого волнует расплата, когда есть нейролептики. Его гнев они погасить не в состоянии, но с ними Джун может пережить всё.       Ким вспомнит об этом в будущем, хрипло рассмеётся и скажет: «Лучше бы я так не зарекался…» — а сейчас ему остаётся лишь стиснуть зубы и отсчитывать по чужим растрескавшимся губам, сколько их хозяйке — подслеповатой, пахнущей бедностью старушке, разодетой во всё чёрное — нужно пакетов, чтобы уложиться в цене.       Каждый день одно и тоже. Намджун раздражённо фыркает и закатывает глаза.       Последние на сегодня наушники разряжаются. Он снимает и кладёт их рядом с собой. В голове, как ни странно, тихо. Вокруг тоже. Намджун в нетерпении ждёт, когда же старуха оторвёт взгляд от своих центов, перекатывающихся по морщинистым рукам как по вязкой глине. Наконец-то она поднимает седую голову и блёклые от старости, нисколько не жалостливый глаза. Она просто ждёт его решения, протянув ему монету.       «Я сдохну в бедности, она сдохнет в бедности, почему — я— должен жалеть — её?» — Намджун пробивает старухе два, дав один в подарок. В конце концом, он тоже боится быть слишком плохим. Иногда.       Она в ответ на его «щедрость» улыбается ему своим беззубым ртом, говоря тихое, но, как ни странно, не шепелявое: «Спасибо за твою доброту, мальчик», — и хлопает Джуна по раскрытой ладони, выдающей чек, да так сильно, что он тут же отдёргивает её назад, сшибая на пол разряженную пару беспроводных капелек и всё, что было под рукой, включая свою трость. Она хрипло смеётся, извиняясь и бесшумно уходит.       Ким в бешенстве смотрит ей вслед.       Медленно обходя стойку и слегка прихрамывая, он сразу же закрывает дверь на ключ.       На сегодня всё. Этот безумный день закончился.       Вытирая мерзкий старческий запах о ткань джинсов и морщась от отвращения, Намджун готовится к закрытию: задёргивает жалюзи, чувствуя лёгкое головокружение: «Наверное, от того, что я просидел в одном положении весь день», — и спешит поскорее домой, накинув рюкзак и серую ветровку, когда шум города заставляет его горло сжиматься от тошноты и нарастающего беспокойства. Ему нужно пройти один квартал — и Намджун будет дома; ободранные стены, затхлая кровать и сдохший уже пару раз за его жизнь фикус — ждут его не дождутся.       «Нужно идти быстрее, давай же, быстрее-быстрее…» — подгоняет он себя, тяжело вдыхая вечерний морозный воздух. На улице снова идёт дождь.       Забытые наушники и трость остаются лежать за прилавком.