Уроборос

      — Если бы Вы могли спросить меня, доктор Блейлер, нашёл ли я ответ на Ваш давний вопрос, то я смог бы Вам ответить только сейчас — когда Вы, на радость мне, прокормив кого-то из мёртвых, отправились на тот свет — к Вашему Богу. Это мир, доктор Блейлер. Гниющий до моего рождения, гниющий и после. Гниющий сейчас. Я существовал — я выжил — для того, чтобы мир окончательно сошёл с ума ради меня. Все мои страхи — больше не в моей голове, они передо мною. Капают гноем и отслоившейся кожей. Хрипят, наступая со всех сторон. Они мертвы по определению, и чтобы их смерть не забрала с собой и меня — я рублю им головы. Такова заповедь моих джунглей. Что Ваш Бог скажет на это? Вы молчите? Он тоже? Наконец-то.

      Хруст черепной коробки раздаётся по всей округе, но у Намджуна и свидетелей на ближайшие сто метром — грязевое поле да дикие цветы, пробивающиеся сквозь остатки асфальта. Он застрял в какой-то глуши, посреди недостроенных зданий, заросших мхом и плесенью. Попить тут можно из лужи — и сдохнуть от дизентерии, а еды днём с огнём не сыщешь. Кроме этого расплющенного под весом его ноги гнилого мяса, что испускает пред-предсмертные хрипы. Нумджуну не нужны патроны и: «Делать, что ли, нечего, кроме как отмывать биту от вонючих мозгов», — поэтому он давит сильнее, пока не чувствует куски костей, хлюпающую массу и полутвёрдую землю. Эти животные стали гораздо слабее, после того, как все передохли. Рассыпаются от жгучих лучей, а после мерзкой чёрной кляксой лопаются от одного удара.       «Этот крепкий попался. Шатался, наверное, в тени бетонных стен…» — он оглядывается вокруг, смотря на разруху, а потом отступает подальше от месива и трупного запаха. Смотреть тут больше не на что. Даже мёртвые в этом мире — пока что слабы для Намджуна.       Пусть за одну ночь эти твари и реинкарнируют, а уж если пожрут таких же живых как и он, то смогут и днём, но покуда свет — их главный враг, жить можно. Можно ему — остальные могут делать, что хотят. «Немного их осталось», — вздыхая запах мокрого асфальта, Джун идёт вдоль дороги, подальше от своего автомобиля. И вспоминает.       Никто не знает, почему это происходит, так же как никто и не знает, почему всё это дерьмо произошло.       Некому узнавать.       Кто успел — закрыл границы, будто это поможет. Ответа или вакцины от них теперь не дождёшься. Связи нет. А те, кто не успел, натыкали верхушек в бункеры и устроили зачистку, во время которой— как и тут в штатах — погибло в общей сложности больше двух миллиардов ни за что ни про что. После — больше.       Кто-то смелый устроил городам «Хиросиму», кто-то сжёг все больницы и морги, думая, что зараза идёт оттуда, а кто-то послал национальную гвардию разбираться с пока ещё живыми. Те цифры, которые сумели разнести новостные СМИ, лишь отчасти официальные. Намджун просто застал тот момент, когда подсчёты ещё велись. Ему было важно знать — сколько и где. Чтобы мир мог встретить его: подготовленного, знающего больше, чем другие живые. Стал его — целиком и полностью. Цифры были тем малым, с чего Джун начал. Вторым знанием, открывшимся ему через методы проб и ошибок было то, что, оказывается, стрельнуть один раз в башку — недостаточно. Нужно её снести, разнести или отрезать. Приложить немного больше усилий — вознестись по пищевой цепочке на самый верх. Стать Богом этого мира. Намджун так и поступил.       Про радиоактивные места освободившейся планеты Ким не знает ничего — и думать о них не хочет. Не хочет знать, ч-т-о может там обитать и как это «что» убивать. Главное — это далеко и поэтому сдохнет Джун не так быстро, как мог бы.       От кошмаров по ночам такие мысли мало чем помогают.       Когда ёбаная молекула незнамо чего мутирует у тебя на глазах не по дням, а по часам — и в конце концов берёт всех под свой контроль, как скрученных от боли марионеток — о спокойном сне можно забыть. Сдохнешь — станешь её полноценной игрушкой, пока кто-то равнодушный не добьёт твоё загнивающее раз за разом тело; живёшь — живи в страхе и голоде, пока она строит на тебя свои планы. У смерти теперь новое лицо с поплывшими человеческими чертами и зубастым оскалом. Заражающая всё живое своим ядом и питающаяся за счёт тёплой плоти и крови, — она стала реальной. Проживает жизнь вместе с Намджуном, а не только в его голове. Первое время Кима пугало само существование его пророческих глюков: рычание, выстрелы, крики. А теперь он думает, что:       «Одной таблеточкой тут не отделаешься», — и громко хмыкает, веселя сам себя. Намджун смерти не боится — он ей наслаждается, потому что он — не они.       Впрочем, огнестрельное оружие Джун с собой носить просто обязан. Живых было предостаточно — и они всё ещё Киму не нравились. Только теперь уже по другой причине: так называемым «добром» от них вонять перестало, твари мимикрировали под тварей, поедающих их же плоть. Устроили вокруг едва сдерживаемый хаос, процветающий каннибализм и вполне себе законную, по мерках рухнувшей морали, торговлю «животными». Чем бы ему «Новый свет» не угрожал — просто так Ким не даст себя сожрать.       «Веселье ведь только началось», — и вообще, даже он до такого не опускается. Ему насрать на остальных, еды хватает, Ким неплохо зарабатывает, ведь убивать научился — это было в его крови, напитанной инстинктами выживания и немного первобытным безумием.       Он приспособился, начал наслаждаться жизнью. Ну и что, что мир сошёл с ума — зато Намджун больше не.       «Ну и то, что так было, пока мне было, что пожрать и где поспать, а теперь — ты только посмотри! — шины пробиты, я хуй знает где, припасы на нуле. Кто-то же разложил этот полицейский «ёжик», сука, охотиться на меня вздумали?» — возможно Ким и разнёс головы той парочке, которая требовала слишком много за «проезд», но, блять, выслеживать его одного из-за кучки недальновидных и невоспитанных уродцев — это же надо так заморочиться. Эти постапокалиптические группировки его умиляют своей расточительностью. Сколько ресурсов — и всё на него одного. Это тешит его самолюбие, но жалеть он никого не будет. Его негласное правило, идеально вписывающееся в новый мир. Его мир.       Вокруг слишком тихо. Мёртвых он больше не встречал, только стаю псов, давших дёру, как только он появился на горизонте. С ними исчез и любой намёк на шум. «Слишком подозрительно», — впрочем, Ким уже рад, что в голове его тоже, по-своему, но — пусто.       Возвращаясь к началу: Намджун так обосрался, когда посреди ночи услышал выстрелы и крики. Он долго сбивал кулаками от бессилия стены, потому что ничего не помогало. Музыка, книги — всё в топку, даже его доктор ему не отвечала. Намджун расцарапал себе виски, потому что звуки были слишком громкие. А потом, когда перешёл от стен к окнам, понял — да они же, блять, реальные. Прямо с улицы. Ким тогда надолго завис, приходя в себя и решая между тем, чтобы настороженно выглянуть наружу — а вдруг это всё же за ним? — и обрадоваться, что это не очередной припадок и ожившее ведение.       Закинувшись нейролептиками по такому случаю (нельзя пугать этих всё ещё безумным взглядом), он спустился по лестнице вниз — а потом сразу же наверх, бегом, перескакивая ступеньки — запер входную дверь, запер дверь в ванную, пока в первую ломились, мать его, военные. Вылез в окно со второго этажа, разодрав себе руку и ноги — и побежал по раскалённому асфальту, босиком, потому что тапки остались на подоконнике.       На улицах было пустынно. Все будто вымерли. Вымерли заранее, чтобы не умирать вместе с ним.       То состояние аффекта дало Намджуну ледяное спокойствие — впервые в жизни ему пригодился его психоз — а также был дан шанс на спасение. Он, весь измазанный в крови, бежал между домами до магазина, в котором всё ещё работал, а потом закрылся и там, включая телевизор, чтобы понять, что за хуйня тут происходит. Отдышавшись, он подумал: «Душевнобольных объявили вне закона?» — это было его первой мыслью.       Он сказал тогда себе: «Только не поддавайся панике, Намджун-а», — потому что вокруг виделись заговоры. Заговоры против него. Ровно до первой новостной строки, прозвучавшей одновременно с его словами и гласящей: «Не поддавайтесь панике, сидите дома, заражённых людей заберут на карантин», — ну да, ну да. Вот только Намджун-то не заражённый, его пристрелить хотели просто так, потому что вышел — попался на глаза уже собирающемуся отъезжать фургончику, из которого по его душу резво выскочили в белом («Почему белый?») обмундировании уроды с пушками. «Это точно заговор», — было второй и заключительной, как он думал, мыслью.       Тогда в чудом спасённую голову не пришло, что для того, чтобы начать зомби-апокалипсис, никаких предупреждающих знаков и новостей — не нужно. Никакого предварительного инструктажа, никаких обучающих видео или сеанса у психоаналитика, который спросил бы у Вас: «Вы действительно хотите именно этого? — и после принудительного положительного ответа подготовил бы Вас использовать всё и всех. Жрать то, что придётся. Убивать тех, кто готов сожрать уже тебя самого и тех, кто угрожает и мешает жить в мире с самим собой. Это не трансгендерная операция, тут всё быстро — чик — и голову с плеч. К такому дерьму никто не подготовит, сколько бы ты бабок за это не отвалил.       Ким Намджун перестал быть бедным и больным в тот момент, когда «тут» и «там» объединились во всеобщий пиздец.       «Хорошо, что этот пиздец начался под конец весны», — а то Джун точно бы сдох, приходя в себя от ломки из-за отсутствия препараторов и от осознания своей не ненормальности посреди конца света. Так хотя бы солнце нагревало мёртвые головы — и с ходячими можно было играть хоть в салочки — но только до тихого часа. К ужину живым лучше было возвращаться домой.       Сейчас уже осень, а мир почти вымер, оставив в живых немногих жертв своего нервного срыва. Ким его немного понимает: населяй намджуново тело такие идиоты — он бы тоже избавился от них поскорее, и не стал бы так долго ждать, высылая периодами небольшие записочки с: «Пожалуйста, будьте потише».       Он сейчас на полном серьёзе. Ким редко шутит. Только если это необходимо ему самому.       Кстати, вспоминая о шизофрении. Кажется, Намджун слышит голоса — реальные — совсем близко, за огромным экскаватором, ковш которого, как видно отсюда — пуст. «Очень странно, учитывая то, что недавно лил дождь. Вряд ли бешеные псы выпили дождевую воду и научились болтать на английском за час с лихуем, что я тут торчу», — с такими мыслями он подхватывает висевшую за спиной бейсбольную биту, наматывая на руку цепь, продетую через сделанную Намджуном дыру в железном наконечнике. Шипы лязгают, пока он сильнее натягивает по ним металлические звенья, предупреждая возможных «соседей» о своём присутствии, пытаясь быть честным, ведь шумя, как гремучая змея, Ким ясно говорит о своих намерениях. Даёт предлог живым разойтись полюбовно, а себе — время, чтобы быть готовым нанести удар первым. Встреть он сейчас каннибалов, драки точно не избежать.       Неспешно ступая с сырой земли на щебёнку, Намджун идёт вдоль каких-то дикорастущих кустов, кусков арматуры и банок из-под консервов. Взгляд падает на костёр, потухший около бетонной стены. Вокруг него не только лужи, но и следы. Много следов. Крепче обхватив рукоять, он приближается тихим шагом к машине и обходит по кругу.       «Да я пророк, мать его» — и удивляться есть чему.       Поначалу взгляды развернувшихся к нему голодных тварей показались Киму оценивающими, навешивающими собственные ценники на его старый замызганный свитер, серую ветровку и штаны цвета хаки, состыкующимися с высокими коричневыми берцами, — а потом и на худое, с выступающим подбородком, безэмоциональное лицо. После осмотра его шрамов, кобуры, опасно сверкнувший в их сторону биты и выделяющихся под штаниной ножей — появилась настороженность, а у свернувшегося в три погибели парня, возлежащего рядом с ними на бренных останках — откровенное… веселье?       Намджун не понимает.       Того так трясло, что человеческие кости дребезжали и перекатывались под его ногами. «Какой к чёрту смех?..» — он фокусируется на чёрных провалах одного — вместо глаз там голод и скука. У их закуски — внутри теплится потеха и скорбь. Необычно. «Он просто смирился?» — у Кима должно быть равнодушие, но что-что идёт не так. Ему откровенно не плевать на влажные, от прошедшего ливня, следы насилия на оголённых бёдрах, обглоданный антураж вокруг и глаза, в глубине которых — как он и думал — спит страх, прикрытый ниспадающими на веки завитыми матушкой природой чёрными волосами.       И если мокрый песок — это поле, обглоданные останки — игральные кубики, а парень — верхушка со значением, то мир должен Ким Намджуну дубль, чтобы он смог забрать эту добычу, выставленную напоказ для него одного, себе. Или умереть. Тут уж как повезёт. У Джуна арсенал под одеждой, а вот этим… Этим даже одежда-то не нужна, их тело — оружие. Зубы — спилены до острых клыков. Руки накачаны сталью. Их смысл жизни, отлов таких как Ким — ходячий, но живой деликатес. Рисковать он не намерен.       Потому что лёгкой смерти их тяжелые взгляды не обещают. Намджун делает шаг назад.       К сексу он так-то равнодушен, да и к л-ю-д-я-м — тоже. Вот, кстати, и доказательство того, что даже ебутся они — как животные. Но всё же… непонятное чувство скребётся на дне черепной коробки. Язык пробегается по чужим высушенным губам, взгляд пустой и почти что безжизненный. Намджун начинает жалеть е-г-о?       «Ах, нет. Показалось. Но что это за пиздец? Каннибалы-насильники? Сразу две функции, не многовато ли для таких безмозглых ублюдков? — прикинул Джун, когда один из этих, самый крупный и с ярко выраженными нигерийскими корнями, встал с насеста, забренчав своими трофеями и кивнул ему, поздоровавшись. — Он что, принял меня за своего? — подумал он уже с отвращением».       Как бы показательно мило те себя не вели, Киму они не нравились, хотя он и не понимал толком — почему. Ну, помимо очевидного.       Так-то посты с выставленным напоказ товаром он встречал почти каждый день, когда надо было обменять или починить оружие. Заводы и мастерские были захвачены остатками выживших, а большие города — мёртвыми, поэтому брать заказы, выступать на арене или же устраивать бартер было одними из способов не сдохнуть, будучи одиночкой. А расходуемым мясом в групповых вылазках — у Джуна быть желания нет и не предвидится. Для него уже сущее наказание — быть с ними в контакте.       Намджун не жалуется. Есть вещи и поприятнее и поинтереснее, появившиеся благодаря концу света: арена, свобода выбора — живи или умри — и раздолье для остатков животного безумия, благодаря которому Намджун держит в узде свой гнев. Он смирился, что они необходимы, но раз уж мир вокруг изменился ради него — Ким обязан ввести свои правила: никаких связей, никаких остановок больше одного дня, никаких ночлежек на открытой местности. Три простых правила.       (Сегодня он проебётся по каждому из них).       Так что, Ким не может осуждать этих ублюдков за то, что они когда-то приобрели этого… зверёныша? Но он не забывает — каннибалы всегда опасны. Даже для него. Он также знает, что именно эти, расселившиеся по всей долине, заброшенной живыми ещё до всеобщего Конца, не отпускали — никого и никогда. Всегда голодны, даже если сыты. Они не кивали при встрече, не здоровались за ручку, а сразу вгрызались к глотку, как только нагоняли свою будущую добычу.       Поэтому Джун уже готов был пожать плечами и кивнуть в ответ, свалив нахуй да желательно бегом и подальше отсюда, чтобы не испытывать судьбу, но тот парень вскинулся в чужой хватке и что-то зашипел, пока его голову резко не отдёрнули назад. Намджун моментально прищурившись, успел прочитать по чужим губам только:       — О-п-а-Я-П-о-м-о-г-и-У-б-м-е-н, — и, если Ким правильно понял, то, честно говоря, помогать не хочется. На что ему гениальный мозг, если и дурак поймёт: твари крепкие, винтовок у них нет, но зато руки — с намджунову голову. Они его сожрут и не подавятся.       «Кто-то определённо сдохнет тут сегодня и это буду не я», — только подумав об этом, Намджун наконец-то понял, откуда взялось то секундное чувство «сострадания» к пленнику этого мира: вымазанное в чём-то грязно-белом лицо напоминает ему о мёртвой змейке, прямиком из беззаботного детства.       «Ну точно ведь!» — у той посмертной плёнкой покрылись глаза — у этого тоже — вон, ты только посмотри! — внутри пустота и невыплаканные слёзы. Чёрный окрас — чёрные сальные волосы. Выгнутое под немыслимыми углами тело и красивая мордочка на двоих. Три жирные крысы — три штуки таких же, но взрослых. Полный набор. Ещё и шипеть умеет.       (Та тоже была живее всех живых).       Он точно пропадёт без Намджуна, помрёт, забитый — так ещё и съеденный в придачу, потому что живёт всё ещё в том мире, в котором Ким Намджун перестал существовать.       «Всё так странно. Я правда его знаю?.. Должен ли я его спасти?.. — секунда на размышления, — ох, ну и зачем мне это дерьмо?»        Ким поднимает руки вверх, отступая спиной в ту сторону, откуда пришёл. Ему не нужны проблемы, сам на мели, а платить — как он понял — за их личную игрушку Намджуну нечем.       Только если собой.       «Нет уж. Азиатской солидарности этот раб от меня не дождётся. Да и вообще, с таким личиком вряд ли умом блещет, так что в нынешних реалиях, считай, это его единственная возможная профессия, раз уж попасться — а может даже самому продаться, не спросив условий — тупости хватило», — он скрипит зубами в попытках улыбнуться, показывая озлобленные, впавшие ещё глубже ямочки. Воздух, разряженный после дождя, сгущается от нависшего между ними напряжения. Намджун видит его. Видит он и то как главарь этой шайки выверенными шагами начинает подходить к нему ближе со словами:       — Не останешься на обед, куколка? — тварь змеится ухмылкой.       Блять. Он попал.       «Ну, теперь-то, сука, понятно, почему они были так спокойны. Знали, что я здесь. Выжидали меня и отпускать точно не собирались. Видать, мне удалось прервать их животрепещущие дебаты — жрать или ещё раз трахнуть? — а тут приехал я, нарвавшись на их капкан, такой красивый и съедобный. Ну и в пизду!»       Он резко разворачивается и оббегает строительную технику. Он сегодня — добыча, охотник гонится вслед за ним. Намджун, не задумываясь, ныряет, проскальзывая на середине пути под колёсами, измазавшись с ног до головы в грязи — и нападает со спины. Удерживающие парня твари успели только шеи повернуть, оставляя искажённые злобой лица на намджуновых шипах. Бедняга испуганно вздрагивает, пока чужая кровь кипятком струится по его спине и кричит — крик всё нарастает и нарастает, становясь всё громче и громче; Джуна дёргает назад от звука, что заложил ему уши и наверняка созвал всех мертвяков к ним на блядский обед. Он видит тень рядом с собой, резко разворачивается, сразу же получая пудовым кулаком в лицо. От безумной боли Джун хватается за место удара и поскользнувшись, валится назад.       «Лучше так, чем в затылок», — мелькает на краю сознания, ведь так он хотя бы падает спиной на этого кровавого Стентора*, на мягкие ноги и в багровую кашу из похрипывающих — ещё живых — тел. Чувствуя, но не видя, давящую на грудь ногу, Ким наугад бьёт прямо в чужую коленку кулаком, а потом поднимает собственную ногу вверх, делая вид, что собирается ещё и ей ударить. Тот делает блок, и тогда Намджун достаёт нож и бьёт уже им — прямо меж тупо удивлённых глаз. Охотник падает замертво. Джун тяжело дышит, а дрожащее под его весом тело отползает подальше, оставляя за собой замысловатый, будто змеиный, след — из крови, павших жертв и оглушённого Намджуна.       Придя в себя, он, подскочив и поймав секундное помутнение, рычит, встряхнув вымазанной в грязной крови копной волос. Бешено раздувая ноздри и подтаскивая оставшихся полудохлых вместе с меченым его ножом к «столику», Ким с остервенением начинает вбивать подхваченной битой их головы в бетонный блок. То, что, остаётся от них спустя пару минут, напоминает ему инсталляцию из дверей египетских, помеченных кровью. Только люди мертвы, Бог тут — Намджун, и змейку в овечьей шкуре, которую собирались зарезать, — он забирает себе.       «Новый пункт моей ненависти: ебаные каннибалы», — четвёртый, рушащий всё его тройное построение. Намджун не любит, когда что-то рушит его устои: алкоголь, курение, тупость, каннибалы. Он не может их вычеркнуть.       Вселенная в его глазах почти схлопнулась из-за того, что он встретил е-г-о.       Всё стихло. Цепь змеится по земле, будто смеясь над поверженными врагами, когда Намджун отпускает оружие, дрожащей рукой снова хватаясь за своё повреждённое лицо. «Нос не сломан, череп цел», — быстрый осмотр не повредит. Он тут чуть не умер, вообще-то. От панических мыслей Кима отвлекает тихий голос:       — Б-боже мой, спасибо большое, — зашептал спасённый, отползая подальше от луж крови, вытекающих прямо к увитым синяками ногам. Своим блеянием он напомнил кое-что важное, — он должен Намджуну. «Какой-то жалкий зверёныш должен мне», — после того, что Джун сделал, якобы, не только для себя — он заслужил приз зрительских симпатий. Зритель был один, распределять нечего — победа его.       «Уползай со всех ног. Прямо сейчас, потому что потом хуй я тебе это позволю», — из уголка губ вытекла тонкая струйка крови. Ким сплёвывает её, собрав языком, в сторону своего нового приобретения, и дико скалясь, выносит тому приговор:       — О, ну начинается. Твой Бог тебе не помог, к-у-к-о-л-к-а, это сделал Я — Ким Намджун, так что шевели быстрее своими голенькими булками и показывай, где их тачка. Уверен, не первый день у них работал, так что ты всё-всё знаешь, я прав, а? И давай в темпе, — звеня окровавленной цепью и стукая носком остатки размозжённой чужой головы, он подгоняет застывшего от его наглости побледневшего брюнета простым: — А то сожру.       С неба грянул гром, полились холодные капли. Намджун глубоко вздыхает свежесть северного ветра и смотрит вверх — на взявшиеся, будто из ниоткуда, грозовые тучи, пока парень рядом с ним просто отрубается — от испуга или усталости, привалившись к колесу.       «Я только пошутил, а на улице снова пошёл дождь. Плохая примета».       Ким Намджун совсем скоро ощутит её последствия на своей шкуре.