Уроборос

      — Всё очень плохо, доктор Блейлер! Я зол — и злость моя обрушена на мой собственноручно выстроенный мир. Я опускаю глаза вниз — на свои дрожащие ноги — и в мире, что меня окрасил когда-то, рушится моя тень. Помогите мне, доктор Блейлер! Прошу, вернитесь, пожалуйста, я был не прав… Ваш Бог существует и он больше — не Я.

      Был один момент.       Лишь он один, когда Джин ещё не проснулся. До того как вспомнил, что его жизнь сейчас ему не принадлежит, а мир — тоже. Этот, в котором он существует — болен. Болен изнутри и снаружи: гной сочится сквозь раны, перемотанные скотчем, которым его пытались залечить. Бинты слишком дорого стоят. Сокджин, конечно, всё понимает, но это уже как-то слишком. Насколько больная фантазия была у того, кто это сделал?       «Ах, да…» — так вот, о том самом моменте: когда твёрдая земля казалась мягкой кроватью, пламя от костра грело его кости и плоть, а дождь мешал бьющим в глаза лучам подсвечивать его судорожно сжатые веки — всё вокруг казалось безумным сном. Было так приятно ни о чём не думать и ничего не делать. Быть никем для тех людей, что выкупили его. В тихом страхе наблюдая за их низменными желаниями и ощущая их на себе, Сокджин был рабом, которому было плевать на всё. Он потерял счёт дням. Замер в ожидании, прикинувшись мёртвым, как и все в этом мире, а потом этот чёртов псих разбудил его — спас его! — в каком-то смысле, и сейчас всё стало с точностью да наоборот.       (Сон теперь неуправляем. Ожил, разделённый на двоих, пытаясь руководить всем вокруг).       «Как же бесит», — Джин с трудом открывает слипшиеся глаза. Солнечный свет отражается от зрачков, перекрашивая их в золотистый цвет. Он сладко зевает, а услышав тихий шорох, глядит на соседнее кресло: там сидит его новый «хозяин», что изволил разбудить Кима своими поползновениями.       Весь в грязи, с подтёками багрянца, что не удалось смыть дождевым каплям, с дикими глазами, тот как раз-таки только начал тянуть на себя сокджиновы ноги и: «Нахуй пошёл», — с шипением вылетает меж суженных в гневе губ вместе со шлепком по загребущим мужским рукам. Сокджин корит себя за то, что потерял бдительность, просто отрубившись от усталости впервые за всю свою жизнь, за что чуть не поплатился.       Впасть в спячку снова — да так быстро — в его планы не входило.       — Блять, если ещё раз ударишь меня, то я сам тебя с твоим «нахуй пошёл» выкину из машины, будешь бежать рядом, если жить захочешь! — Намджун орёт на него, гневно пыхтя и сжимая тонкую щиколотку до будущих синяков. Старые уже почти сошли.       — П-прости? — сокджинову глотку вспороло ужасом осознания. Он огляделся, окончательно просыпаясь. Он в машине. «Точно… это он. Ненормальный со шрамом и стальным взглядом, я тебя вспомнил… Ты ничем не лучше тех, кто держал меня при себе всё это время. Такой же глупец, как и они», — и зачем он только просил о помощи незнамо у кого, посреди глуши, во время конца света? И чего он ещё ожидал — нормального отношения к своей персоне?       Осмотрев потрёпанную, вымазанную в глине, но наверняка всё ещё тёплую одежду своего псевдоспасителя, Ким перевёл взгляд на свои голые ноги и стёртые до грубых мозолей ступни. Его не смущает нагой вид и кровавые разводы, но этот пялится, куда не надо, — Сокджина это напрягает.       «Это моя единственная слабость, но что поделать, я слишком красив для этого мира…» — думает он, разглядывая свою бледную, измазанную синяками, кожу. А потом снова переводит взгляд на Ким Намджуна, если он правильно помнит его полное имя, мельком отмечая какую-то тряпку в чужих руках. Изумлённо хихикнув, не веря увиденному, он спрашивает:       — Ты меня одеть, что ли, пытаешься? Зачем это тебе?       — А ты что думаешь мне доставляет удовольствие смотреть на твои хуёвины? На! Надевай сам, — впихнув спортивки и кофту этой хлопающей глазами змейке, он выворачивает в нужное положение руль и заводит двигатель. Намджун, вообще-то, взбешен. Мало того, что ему нехило встряхнули мозги, чуть не убив, так ещё и дотащив эту отключившуюся тушку до найденной своими силами машины, ему пришлось самому перетаскивать всё: вещи, оружие, еду и сохранившиеся колёса сюда, в кузов, через сплошное болото из грязи и мёртвых тел. Под непрекращающимся ливнем. А этот с членом нараспашку спал сном младенца, свернувшись кольцом на откинутых креслах. Самое нелепое приобретение в этом мире. Даже по мнению Намджуна. Вопросы: почему он это сделал и зачем ему эта проблема — он себе не задаёт. Не хочет. Может себе позволить — не хотеть, а просто делать. Делать дурацкие покупки и брать ответственность за хуй знает кого, по всей видимости. Правило «никаких связей» больше не актуально.       «Да что б тебя, гадина ползучая, — Джун раздражённо фыркает и заводит двигатель, пока тот одевается, становясь похожим на ч-е-л-о-в-е-к-а. Осталось отмыть замызганную мордашку. — Ну и хвост ты конечно себе отрастил…»       — Куда мы едем?       — Подальше отсюда.       Джин хмыкает и обхватывает руками свои широкие плечи, будто только сейчас их у себя обнаружил. Хмыкнуть-то хмыкнул, но все происходящее вызывало у него толпу ничего непонимающих мурашек. Что-то идёт не так, как обычно. Он стал другим. Мир поменялся прямо на его глазах, а Сокджин вместе с ним. Так не бывает. Внутри него так много чужого, гниющего где-то внутри, заставляющего жить страхом забытых воспоминаний.       Смотря на отдаляющийся, уже ставшим до помрачения рассудка родной пейзаж, и не находя ничего, что можно было бы спросить, чтобы не вызвать чужой гнев, облизав нервно губы, он говорит:       — Можешь звать меня Ким Сокджин.       — Мне не интересно.       «Зачем тогда сам представлялся, если не интересно?..» — задаётся вопросом Джин, устраиваясь поудобнее и стараясь не издавать много шума своими болезненными вздохами, а то знает он этих психов. Сейчас не время, но этот мужчина почему-то его сильно смешит.       «Забавно, так я снова пленник?» — Ким стреляет глазками из-под длинной чёлки в сторону Намджуна, прислонив к стеклу вымазанную в засохшей крови щёку. Тот не реагирует. Джин не привык, чтобы так: молча и бесстрастно. Обычно с ним просто мечтают поговорить. Пощупать, погладить, взять силой в свои мерзкие, грязные руки. Сокджин ненавидит это, но…       Ему становится скучно. Ему нужен душ. Обезболивающее и желательно тёплый дом, где он сможет нормально поспать, согрев замёрзшие бока. Если уж хренов спаситель перекупил Сокджина таким способом, то он сделает всё возможное — ладно уж, так и быть! — чтобы получить необходимый минимум: будет вести себя тихо, выжидая моменты, когда можно будет пошипеть от души.       «Самому всё делать та-ак лень, думаю, я могу ненадолго отдать ему себя. Не разочаруй меня, Ким Намджун и веди себя прилично», — он не скрывает свой смачный зевок, а Намджун уже только из-за этого бросает на него грозный взгляд. «Улыбаемся и машем. Пусть повеселит меня ещё чуть-чуть… Но до того как я уйду, не стоит расслабляться, у психа может просто не встаёт на это грязное тело», — Джину приходится бояться, мило улыбаясь в ответ, отчего намджунов гнев растворяется, удивлённый чужим поведением.       Ну и кто из них ещё больший псих.       Сокджин сворачивается клубочком, кладя голову на чужие колени, ввергая Намджуна в глубокий шок — и засыпает, укутавшись в солнечные лучи, нисходящие к нему сквозь расступившиеся тучи.       Северный ветер успокоился и их путь начинается прямо сейчас.

***

      Вокруг лежали тела, стояли двое — и ни души. Спокойное местечко, перекрёсток и безумная парочка, что готова переполошить всех мертвых и убить тех — кто жив, если посмеют им помешать. Сюда бы камеру и режиссёра, который бы кричал: «Больше страсти! Больше эмоций», — но если бы было больше, то снимать их было бы некому. Лишний шум перманентно раздражает их обоих.       Джин, напоминая о своём недовольстве, дёрнул из ближайшей к нему изгороди железный прут и замахнулся на Намджуна, будто они в мире джунглей и сейчас как мартышки поскачут по деревьям наверх. К обветшалым проводам и посмурневшему небу.       — Брось палку.       — Только если в тебя, дорогой. Тебе, случаем, не нужна трость?       Намджун недовольно цокает языком и качает головой на эти брачные танцы. Они стоят посреди дороги, по бокам опустевшие дома и несколько мёртвых — за высоким забором. Полудохлые, даже в своём состоянии ходячих мертвецов, они ползают по земле, аккомпанируя своими хрипами, почти как безмозглые — буквально — болельщики, наблюдающие за своей любимой игрой.       Поздняя осень не спешит отдавать холодам своё тепло, поэтому в их мире всё ещё можно тратить время на живых, а не на мёртвых. «Чур за меня будет тот, что в розовых шортах. Он вроде бы ничего такой был. При жизни», — сделав выбор, Джин уделяет всё своё внимание Намджуну, пристальным взглядом приковывая того к земле. Тот, махнув на него рукой, идёт к их транспорту, бубня:       — Оставь себе, постучи себе по голове, может разум проснётся. Я не понимаю, чем ты, блять, недоволен. Мы будем близ Атланты, там безопасно, и просто чтобы переждать стадо — их ночлежки будет достаточно. Это не навсегда.       — Там рынок и люди. Я не поеду, езжай один.       «Ким Сокджин — ты категоричный тупица», — раздражённо говорит Намджун сам с собой. Этот разговор на повышенных тонах ведётся уже не первый день. Они попусту тратят свои силы. Мертвецы вот-вот сделают свой почётный круг и развернуться в их сторону. Ким знает это. Знает это и Сокджин, так как сразу же, после того как он высчитал точное местоположение, где эта цепь не замкнётся, где будет безопасно переждать бурю — Намджун рассказал всё своему спутнику — и тут началось. Тот сам как с цепи сорвался, проверяя намджуново терпение на прочность. Ведёт себя как ленивый ребёнок, оправдываясь страхом и ненужными домыслами. «Да ему просто влом куда-то ехать», — как-будто это он их повезёт на себе, а не Намджун. Разражаясь, он громко хлопает дверью и садится в машину. Когда с ним — с его решениями — начинают спорить, он вспыхивает с пол оборота. Сейчас этот оборот может быть вокруг чьей-то конкретной темноволосой головы. Он прикрикивает на этого лентяя из приоткрытого окна:       — Единственное, о чём ты думаешь, это как бы тебе спасти свою задницу — так вот! — если мы не уедем, то останется вдвоём с ней — голой и обглоданной. Ты, блять, меня понимаешь? На каком языке я с тобой, по-твоему, говорю: на английском или арамейском?       «А что, было бы неплохо, выглядел бы хотя бы не так глупо, глотая окончания от бешенства…» — подумывает Ким, проводя кончиком языка по губам. Он чувствует непонятную нервозность и чужую ложь — и тут же задыхается от возмущения, набирая в рот побольше воздуха, чтобы обвинительно ткнуть в Намджуна своей железкой:       — Ты! Ах, ты! Ещё смеешь меня в чём-то обвинять, когда сам собираешься меня продать за банку тушенки! Сейчас наши запасы на исходе, так что не пизди мне тут! Я не поеду! Нет! Ты с места меня не сдвинешь, так и знай!       Встав в позу — руки в боки — Джин ощущает теми самыми древними мужчинами, которые бегали с палками наперевес, били себя в грудь и воспитывали женщин, чтобы те угождали им и готовили побольше вкусного мяса. Мяса Киму не надо, а вот поведение кое-кому подправить бы не помешало; кое-кому — кто: «Наглый врун!»       Ким Сокджин не верит в тех, кто вечно живёт во злобе и тешит своё эго. Он постоянно удивляется этим нереальным для него способностям: «Это же надо уметь — носить корону из грехов на своей голове. Как только не устаёт! Я вот устаю…» — Джин его искренне не понимает. Да, он сам ленив и следить даже за собственной жизнью не успевает, но… Ладно, так уж и быть, они друг друга стоят.       Намджун, увидев как он расслабился, принимает ещё одну попытку до него достучаться, шире приоткрыв окно и высунувшись почти наполовину:       — Мне нет смысла врать тебе, Джин, ты, блять, жрёшь одни крошки, как жив остаёшься — загадка. Садись давай, ты мне… Ты мне не мешаешь, — слова даются с трудом, но Намджун и правда не готов его отпускать. Сокджин стал его новой привычкой в этом мире: мало ест, крепко спит, иногда разговаривает. Ким думал, что завёл зверушку, а получил идеального для себя человека. Никак не нарадуется.       Им удобно вместе, так зачем же всё разрушать? Джин невольно шипит:       — Если ты меня не собираешься трахать или жрать, то почему не отпустишь? Зачем я тебе? Дай мне уйти.       — Ты…       — Ну-у? — у Джина показательно дрогнула нижняя губа. Он почти добился своей цели. Добился правды.       — Иногда ты всё же… нравишься мне. Иногда ты не такой тупой, каким кажешься, — с тяжёлым сердцем признаётся Намджун. — Всё! Ты этого добивался? Молодец. Тогда я всё сказал: хватит трусить, хватит уже… Ха! Смотри! Сейчас дождь пойдёт, всё погрязнет в грязи, и мы тогда вообще отсюда не выберемся. Не продам я тебя, обещаю. Садись быстрее, нам нужно ехать.       — Ты обещаешь-обещаешь? — он дует губы и обнимает свою железку, словно мягкую игрушку, внутри обмирая от чужих слов. Так трогательно в Сокджине ещё никто и никогда не пробуждал напрасные ожидания. Он почти прослезился. Отбросил своё оружие и шмыгнул носом, делая шаг вперёд.       — Да. Садись уже в машину. — «А то заводится тут начну я», — нервно подумал Джун.       — Точно-точно?! — преувеличенно бодро спросил Ким, но движения его — полная противоположность: плавные, будто сделанные по инерции, ежели от желания куда-то двигаться, они приближают его к Намджуну, говоря своим видом, что спешить им всем, собственно, некуда.       — Да! — Джун даже приоткрывает ему двери, с намёком выгибая бровь и подгоняя, чтобы шёл пошустрее.       — Если продашь меня — пожалеешь, — Джин смешливо угрожает ему, выпучив глаза, когда за спиной сверкает первая молния.       «Эти осенние дожди прекратятся уже или нет?» — мысленно спрашивает Ким, когда Джин, наконец-то, забирается на переднее сидение. Он игнорирует его предупреждение, жалуюсь:       — Dominus, какой же ты нытик.       — Мне показалось или ты сказал… — сокджинова ухмылка становится с каждой секундой всё шире и шире. Намджун фыркает на это и всё отрицает:       — Тебе послышалось, я сказал — идиот.       Сокджин удовлетворённо вздыхает, не желая больше спорить:       — Ну и ладно, моей веры хватит на двоих.       Он получает слабый подзатыльник, когда начинает подхихикивать, его неверующий закрывает окна — и тогда взорвавшись громким смехом, Джин заставляет их дребезжать. Намджун закатывает глаза на уже ставшие привычными странности его спутника — и больше не злится. Как-будто рукой сняло. Его же собственной, что оставила раздражение в чужих волнистых волосах. Или, правильнее будет сказать: они срезонировали друг на друга.       Иногда у Намджуна в голове звенит вопрос: «Так кто же чей раб?»       Иногда Намджуну кажется, что Сокджин не просто его выжившая змейка, а змей: молодой и красивый, сильный духом и в минуты враждебности сжимающийся невидимыми кольцами вокруг намджуновых мыслей. Заставляя его говорить. Чувствовать. Привязываться к нему всё сильнее.       С того момента, как он его подобрал, чудесным образом Джун стал терпимее и отходчивее. Как-будто заново родился, став обычным мужчиной, ну, по тем дурацким ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-и-м меркам. Намджуна должно это пугать, но почему-то за время их путешествия бесконечное множество ненужных фактов засели в его голове, меняя привычный уклад его постапокалиптической жизни и даря чувство спокойствия. Посреди Конца — Сокджин стал для него новым началом. Они замкнулись друг в друге, став единым целым.       Временами он заставляет себя злиться уже из последних сил, потому что привык так делать. Потому что так надо. И потому что Сокджин умеет драться. И это, помимо негативный сторон, даже весело. «И кусаться он тоже умеет», — Ким потирает занывшее в напоминании запястье. Тяпнул его во сне — кто бы мог подумать! — когда Намджун пытался забрать себе кусок одеяла. Сон свой защищает так, что аж завидно. Хорошо, что ядом не плюётся.       Намджуна так никто и никогда не защищал.       Благо, теперь он может делать это самостоятельно, но так как и Ким Сокджина Джун терять не намерен, притворяться ради него слабым — иногда себе позволяет. Остальной мир подождёт его гнева.       Он устал быть слишком плохим.       Джин тыкается носом в его руку, напоминая о себе — и Намджун кладёт ладонь на его склонившуюся голову, почёсывая макушку, чтобы тот расслабился. После ссор того всегда тянет назад — к нему как магнитом.       Дорога будет долгой.

***

      Они проводят сутки в пути. Намджун не чувствует усталости, а Сокджин всё время спит на задних сидениях.       Сплошная идиллия.       «Видимо, умаялся столько болтать», — со смешком думает Ким про него, продолжая яростно стучать пальцами по приборной панели, держа руль одной рукой. Он не любит это место, как и тех, кто здесь обитает. Но переждать бурю из ходячих мертвецов, что курсируют по местности, пополнить запасы и отмыться — им просто жизненно необходимо. От машины несёт потом, наверное, за целый километр. Хотя он уверен, что только от него одного. Этот чистюля же листочками с росой обтирается, иногда зачерпывая из чистых луж, будто ливни проходят специально для него и Его величества. Просто неслыханно. Намджун тоже хочет также: довольствоваться малым и спать круглые сутки, но вынужден выживать за них двоих. Заставить Сокджина даже стрельнуть в гнилую голову — как второе чудо конца света.       Первое, конечно же, сам Ким Сокджин.       Намджун собирается на арену — ему не впервой — но Джина придётся взять либо с собой, либо оставить в машине. «Я ещё не решил, где он меньше всего будет нужен», — Ким пристально смотрит вдаль.       Чем ближе они подъезжают к баракам, тем сильнее в нос забивается аромат крови, машинного масла и совсем немного древесного угля.       Л-ю-д-и были везде.       Не то чтобы он слышал их или видел — ещё далековато — но кожей ощущалось присутствие живых. Сокджин шебуршит сзади и тянется, выгибая тонкую шею. Полусонный взгляд встречается в намджуновым — в грязном отражении — и Ким понимает, что Джин тоже это почувствовал.       Они на месте.       Въезжая в обитые табличками железные ворота, пестрящие надписями: «Мёртвым вход воспрещён», «Бойся живых» и «Закрыты после заката», они паркуются у деревянного помоста с нанизанными по бокам черепами на выступающих балках.       — А тут миленько, — произнёс Джин, высунув любопытный нос наружу и смочив языком засохшие губы. На короткое мгновение в равнодушных глазах промелькнул интерес.       — Не выходи из машины, — с этими словами Намджун открывает дверь и идёт к одному из дежурных, чтобы внести своё имя, свои цели и время пребывания. Законы тут строгие и за их несоблюдение можно дорого поплатиться. Не выполнишь обговоренных условий — станешь куском свежего мяса на продажу. Реальным. И никто, разумеется, твоего мнения спрашивать не будет.       «Вот именно поэтому мне тут и не нравится…» — Ким останавливается.       — Цель, — с этой процедурой Намджун знаком.       — Три боя за припасы, ночлег на одну ночь и пять галлонов горячей воды.       — Три подряд? — удивлённо приподнимают бровь. Джун кивает. Возвращаться в ближайшее время они не планируют. Он не планирует. Его большое желание — отвести Сокджина подальше отсюда. Он боится, что тот насмерть замёрзнет, если холода решат почтить их своим присутствием. Поэтому Ким увезёт его в свой дом. Он в глуши, там есть теплица и небольшой ручеёк. Там внутри тепло и безопасно. Джину точно понравится. Сможет спать, сколько влезет и жаловаться на его раздувшееся эго, довольно улыбаясь, развалившись наверняка на полу. У Сокджина странные пристрастия и лютая ненависть к чужим прикосновениям, к обуви и к грязи. Он вечно засыпает, скрючившись в немыслимых позах, и чтобы не смели будить, пока он сам не проснётся. У Намджуна там есть библиотека и стойка с оружием — всё, что нужно ему самому.       «Может быть, Джин любит слушать, как ему читают?..» — предаваясь мечтам, Намджун молча ждёт, пока его имя впишут и дадут указания. Он также молча разворачивается, получая их, и возвращается в машину. Сокджин взволнованно смотрит на него, просовывая голову между сидениями, когда он садиться за руль:       — О каких боях речь? — а глаза-то, как блюдца.       — Я был в десяти метрах от тебя, как ты, блять, это услышал? — он фыркает и они двигаются с места.       — У меня чуткий слух, — совсем не звучит как оправдание.       — Тогда сделай милость, прояви чуткость и помолчи.       Сокджин продолжает смотреть на него, всего такого напряжённого, а затем обхватывает сзади спинку и обнимает его за плечи, притягивая ближе к себе. Застывая под вцепившимся в его куртку пальцами, он поворачивает голову и едва слышно раздражённо выдыхает:       — Нам дадут номер вперёд, дай мне отвезти нас туда, потом меня потискаешь.       С шипением убрав свои цепкие руки, Джин откидывается назад на сиденьях, наблюдая за ним из-под ресниц — и взгляд этот впивается клыками прямо в намджунову душу, ясно говоря, что хозяина этих прелестных глазок только что сильно обидели.       «Ты ещё щёки надуй как детёныш…» — Намджун никак на это не реагирует, заезжая к гаражам.       Спустя полчаса обустройства ночлега и обид чересчур эгоцентричной змейки, он подошел к окну и слегка отдёрнул занавеску, вглядываясь в происходящее на улице. Странно, что так мало тех, кто как и они — приехали сюда именно сегодня. Намджун видимо один такой умный.       — Тут воняет чем-то знакомым, — раздаётся у него за спиной.       — Я не чувствую, — рассеянно отвечает Намджун, собирая пыль с подоконника. Скоро ему нужно будет уйти. Сокджина он оставит здесь, в номере относительно безопасно. У него тут нет прав, поэтому Намджун переживает об этом и о том, кого же против него поставят, чувствуя в груди расползающийся маленькими змейками жар.       Сзади раздаётся скрежет. Потом пыхтение и что-то куда-то проскальзывает с грохотом.       «Да что с ним не так?..» — Джун закатывает глаза, не желая отвлекаться от дум.       — Ха! Нашёл! Это они.       Нервно дёрнувшись от крика, Джуну приходится развернуться на этот победный клич. В сокджиновых руках что-то лежит, его ноги торчат с одной стороны кушетки, а голова — с другой и направлена она прямо Киму в ноги. Сам же Джин машет пятками в воздухе, пытаясь выбраться обратно.       В чужих ладонях лежит пачка сигарет. Красненькая такая, с белыми буковками и запахом: «И правда, знакомый…» — изумлённо признаёт Джун, шумно сглотнув.       — Только не говори мне, что ты куришь?.. — отвращение скрипит на зубах, пока он складывает руки на своей груди. Джин даже глазом не ведёт в его сторону, забравшись обратно на кровать, с довольным видом складывая босые ноги под себя и рассматривая упаковку внимательнее.       — Они курили их по завязку, я помню… Хочу попробовать! — и раскрывает новенькую, будто сегодня выпущенную пачку.       — Нет, отдай. Ты не посмеешь… Я не разрешаю! — Джун дёргается вперёд, когда этот поганец подносит к губам сигарету, какого-то чёрта загоревшуюся как по волшебству.       — А ты забери, — Джин делает первый затяг, выпуская круги ему прямо в лицо и продолжает, — и это не я твой раб, Намджуна-а. А ты — мой.       Ухмыляясь на то, как Джун гневно рычит и вдыхает выпущенный им дым с ароматом свежих трав, рывком усаживаясь на кровать рядом с ним, Сокджин теряет свою непринуждённость, когда Намджун откидывает упаковку подальше и выхватывает из его рук сигарету, туша её в кулаке прямо у него над головой.       Посыпая её пеплом.       Глаза Джина широко распахиваются, рот открывается в возмущении — и Ким подается вперёд всем корпусом, повалив его на кровать. Он с трудом дышит под его весом, не в силах начать отбиваться, потому что Джун склоняется всё ниже и ниже, покрывая Сокджина собой, а потом ведёт носом по измазанной в погасших искрах скуле.       — Ты мой. — Это был не вопрос, и Джин нервно сглатывает.       — Меня нельзя трогать, — говорит он с дрожью в голосе.       — Даже мне? — в уголках губ змеится сарказмом усмешка.       — Особенно тебе. Намджун, нельзя, — руки, горячие как кипяток, в отличии от его, проходятся по беззащитно выставленной Кимом шеей и приоткрытым губам. Сокджин мажет по пальцам языком, не в силах сдержаться, пробуя на вкус напряжение, разрастающееся в воздухе. Намджун вздрагивает и медленно, по слогам, произносит:       — Им ты разрешал себя трогать… И ты хочешь меня, — я знаю.       — Ты — не они, не правда ли? — Намджун рычит и, ничего не отвечая, припадает к его полным губам. Попробовав вкус чужого возбуждения, приправленного агрессией, Джин вспомнил, что совсем недавно его напрягало кое-что очень важное. Он отдёргивает голову из чужих ладоней и пытается вспомнить. Боится забыть. В голове роются змеи, тугими кольцами сдерживающие любые мысли.       Намджун отвлекает его влажными извиняющимися поцелуями по скуле.       «Точно», — Сокджин же собирался успеть всё исправить.       (Это он всё натворил).       Собирался сказать об этом, найдя правильные слова, прежде чем всё зайдёт слишком далеко. В машине Намджун был на взводе — и Джин не стал лезть. Сейчас всё стало только хуже.       Он чувствует, что осталось совсем чуть-чуть. Потому что тьма внутри стала сильнее. Сокджин страшится того момента, когда она вырвется… Лишь отчасти, потому что даже страх отступает. Он течёт по его жилам, будто чужой. Неприкаянный.       Сам Джин просто не хочет, чтобы Джун шёл на арену. Не хочет, чтобы его руки были снова в крови. Чтобы были грубыми с ним только потому, что гнев снова берёт над ним верх. Это станет концом. Он хочет успеть вытащить его вместе с собой, спасти, потому что…       Их притяжение ему нравится. Потому что Ким Сокджину нравится Ким Намуджун.       Его душа, которую он не так часто показывает, забавные мысли и своеобразная забота о нём же. И пусть временами она немного пугала — Джин остался. Не покинул Намджуна, выбрав как «хозяина», став спутником в этом мире, хотя и не собирался этого делать. А всё из-за того, что им вместе — до идеального хорошо. Правильно.       «Я так хочу побывать в том доме…» — потому что Джин и правда любит тепло, любит его забирать. Для него руки Намджуна сейчас — словно ожоги от сигарет. Они делают больно и превращают сокджинову кожу в пепел.       Он хочет это изменить.       Всё внутри горит огнём и как бы Джин ни старался сейчас остановить Намджуна, тело его главный предатель.       Боль начинает приносить удовольствие. «Такое со мной в первый раз…» — его сердце билось так быстро. Впервые в жизни инстинкты завладели им полностью. Даже сейчас — чувствуя вес достаточно развитого намджунового тела, его дыхание на своей шее, он все ещё боялся. Но как бы страшно не было, он хочет попробовать. Собрать с обжигающих губ свой аромат.       Он теряет контроль. Теряет себя. Теряет их обоих.       (Пришло время вернуть).       Язык пробегается по вспотевшей верхней губе, собирая кончиком сладковатый запах безумия. Сокджину не интересно, чьё оно, он собирает его как самый драгоценный нектар, давая проникнуть внутрь себя. Ещё больше. И больше. Ещё больше дурманя мысли, пробуждая жажду, которую он старался всеми силами избегать. Из-за неё он не чувствует свой собственный разум, и без того повреждённый, и не чувствует, что пора остановиться.       Он мягко стонет, ощущая давление чужого тела и приятную тяжесть на бедре. Он скользит в ответ своим возбуждением вдоль ноги Намджуна, распахнув в шипении губы. Тот тут же начинает выцеловывать выступающие сквозь драную футболку ключицы, и Джин закатывает глаза от наслаждения. Чужая душа, нутро и возбужденная плоть — страшат и манят всё больше. Он хочет поглотить их целиком. Сделать полностью своими. Но единственным, что выдавало его внутренний, глубоко спрятанный страх — был беспорядочный пульс, что прощупывался прямо сейчас влажным языком вдоль его яремной вены.       Напряжение разгорается жарким пламенем внизу поджавшегося живота. Глаза на секунду сверкают янтарём, чувствуя влажное скольжение, горячее дыхание и летящие поцелуи под подбородком — и когда они с Намджуном наконец-то встречаются поплывшими взглядами, Сокджин приходит в себя.       Он снова просыпается.       Сузив глаза, Джин так низко зашипел, что верхняя губа открыла выступающие клыки. Яд мажет по чужой распалённой ответными ласками шее — и Намджун шарахается в сторону, судорожно оттирая вспыхнувшую жаром кожу.       — Какого?..       Джун не успевает ничего сказать. Он не понимает, что происходит: Сокджин кричит, хватаясь за голову, чуть ли не вырывая себе все волосы. Его голос был таким громким, что эхом разнёсся по всей округе. Ему больно, его рвёт на части, а потом снова — соединяет.       Намджун это чувствует и из ушей у него течёт кровь, когда он пытается дотронуться до бьющегося в припадке Джина. Он лишь касается ладонью темноволосой макушки, как чужой страх проникает в его собственный разум, забирается в него так, будто был там полноправным хозяином. Как будто был его собственным и, наконец-то, вернулся домой.       Джун задыхается от переполняющих тело эмоций. Их давно не было столько — для него одного.       Так много. Так страшно. Так непривычно       Крик нарастает. Комната темнеет. Сокджин весь сжимается, уменьшаясь у него на глазах. Окна дребезжат, но не лопаются. Яркая вспышка слепит Намджуна и его откидывает назад. Шея бьётся об край подоконника. Ким сползает вниз по стене, потухающим взглядом провожая размытые узоры, состоящие то ли из белых и чёрных хвостов, то ли из босых ноги. Слышится звук завывающего ветра и захлопывающейся двери.       С ним остаётся лишь одна тишина.       Издав болезненный стон, Намджун отрубается.

***

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

      — Ну же! У тебя нет больше времени. Тебе нужно проснуться. Намджун! Ты должен! Боже мой, да проснись же ты уже!

      Он резко открывает глаза. Как раз вовремя. С улицы начинают доноситься страшные крики. Звуки выстрелов и рычание, предсмертные хрипы. Намджун отскакивает от окна в тот момент, когда туда влетает чья-то голова. Мёртвая голова. Он потерянно смотрит на осколки, на вывалившийся язык и тьму, что стремительно приближается к нему снаружи.       Буря из мертвецов. Он судорожно думает: «Нет-нет-нет, я не мог, я не мог ошибиться… — чей-то звонкий вскрик заставляет его дёрнуться к двери, потому что услышав его — он вспоминает, — Джин. Где мой… Джин?»       — Нет-нет-нет, ты не мог уйти, не мог уйти туда! Вернись! Джин!       С криками он выбегает во двор. Живых больше нет. Он опоздал. Есть только мёртвые. Сзади — они, вокруг — тоже они.       Что ж, Ким думал, что мир — его собственность. Теперь в его владении есть только гниль. Она наступает на него со всех сторон, и он срывается на бег. Он боится. Страх снова внутри, а вокруг только смерть. Он хочет найти Джина — и он хочет сделать это быстрее — первее — чем она найдёт его. Его или Намджуна.       Давно он так не боялся опоздать.       Перепрыгивая через изгородь, Намджун тяжело дышит и бежит к оставленной в гараже машине, слыша за своей спиной дохлые стоны и чувствуя, как она дышит ему в затылок.       «Где Джин? Где он? Он уехал?» — Намджун не будет на него злится, если тот отсюда настолько далеко, насколько это возможно. Он будет так счастлив. Потому что в этом месиве не выжить никому.       Потому что их так много и там и тут. Они становятся с каждым шаркающим шагом всё быстрее. Солнце давно уже село. Их силы растут. И мёртвые уже бегут вслед ним, тогда как Ким уже без сил. Усталость и страх сковали конечности. Он делает последний рывок и…       Намджун находит пустоту. Машины нет. Следы шин ведут к воротам.       Джин уехал. И, получается, что змейка будет жить. Умирать Намджун ей точно не разрешал. «Пусть так. Это хорошо», — кто-то из них просто обязан выжить — и Намджуну в этот раз не повезло.       Стадо, которое он всеми силами оббегал, лавируя между их раскрытыми мерзкими гнойными пастями, нагнало его тут. Они прямо за его спиной, столпились и бьются мёртвыми головами о ворота, которые он успел затворить прямо перед их носом.       Это ненадолго задержит их, пока он не найдёт тут хоть какое-то оружие. Сойдёт даже нож. Это не для тех, чьё рычание гремело раскатами грома в его голове — это для него. И они только спасибо ему скажут, когда прорвутся сюда и найдут готовый фуршет.       Намджун садится прямо рядом с дверьми. Они дрожат — и его руки вторят им, когда он зажимает себе рот, чтобы не всхлипывать.       Он не нашёл ничего: тут пусто. Нет никого и ничего, кроме скребущих когтями трупов, Намджуна и сырой земли, на которой…       Лежало что-то белое. Прямо в том месте, где след от колеса уходил глубже в землю. «Почему я не заметил этого раньше?..» — Ким осторожно подползает ближе и громкий вскрик рождается внутри его горла, когда он видит змею: белую, небольшую змейку, находящуюся телом наполовину в земле, наполовину на воздухе.       Мёртвые реагируют на шум яростным рычанием и скрежетом по железным дверям. Намджуну на них всё равно. Он пытается отрыть порванное надвое тело, погрязшее в глине.       Кто-то переехал змею машиной.       «Нет. Джин не мог. Он бы не сделал этого… — Намджун осторожно касается её вымазанной в грязи белой головы и тогда…

      она открывает глаза.

      Ярко-жёлтые, они выглядят слишком живыми для той, у кого кишки наружу.       Намджун, перепуганный до смерти, отскакивает назад, а гниль, проделав меж воротами щель, рвёт первую цепь.       Вытянутые зрачки, не мигая, следят за ним, а у Джуна чувство первобытного страха перекрывает ему весь кислород. Он бы так и остался навсегда, застыв в одной позе, почти что приклоняясь перед ожившим божеством, если бы не мёртвые, которые рвут вторую цепь.       Остаётся только одна.       — Пожалуйста. Пожалуйста, укуси меня, прошу тебя, если ты ядовита, то сделай это. Ты понимаешь меня? — Намджун снова подползает ближе, его бьёт дрожь — и разум тоже дрожит от осознания неминуемой гибели. Но даже если так, если ему суждено умереть, он хочет — он умоляет! — всех Богов сделать это так — как сам того пожелает.       Как для грешника — Джун слишком много просит. Он это понимает, но молиться не перестаёт.       «Почему она белая? — набатом бьётся вопрос у него голове. — Белые змеи ведь такая редкость, откуда она тут? Да ещё и такая красивая…»       Змея высовывает кончик языка, будто услышав его мысли — и раскрывает пасть. С высунутых клыков капает яд. Намджун в неверии подставляет ладонь, когда понимает, что это всё для него. Его помиловали?       — Ты… ты меня поняла? Ладно. Ох. Ладно, это… очень благородно с твоей стороны. Спасибо, — все происходящее настолько абсурдно, но Ким надеется, что уже умирает, отрубившись от боли, что его кости обгладывает толпа мертвецов, — а это всё предсмертные глюки. Да, скорее всего так и есть, а яд в его руках — исцеление. Он глотает его, слизывая с ладоней, чувствуя на языке лишь горький привкус полевых цветов.       Жгучая боль тут же скручивает внутренности, а перед глазами плывут тёмные круги. Он падает в грязь лицом, его тело сводит судорогой. По щекам начинают течь слёзы, и он думает сейчас лишь о том, что всё это заслужил.       «Я так хотел бы увидеть тебя напоследок, потому что так много готов тебе рассказать. Я виноват: мы оказались тут из-за меня, тебе стало больно из-за меня. Сплошное Я, Я и Я. Эта боль заслужена. И всё же… Почему тебя тут нет?.. Я не хотел… Я просто… надеюсь, ты в безопасности и простил меня…» — снизу раздаётся шорох и Намджун очень медленно поворачивает голову на звук, слепо наблюдая за тем, как белое пятно расползается всё шире и шире, чтобы потом улечься на джунову грудь.       Чьи-то мягкие губы касаются его губ.       Он хочет открыть рот и хоть что-то успеть сказать, глядя на то, как грустно улыбается ему Джин. Но не может. Тот сидит на его груди, а Джун не может. Не может этого почувствовать. Он надрывно всхлипывает и дёргает пальцами, желая прикоснуться.       Все тело закаменело.       Слышится лязг цепей. Мёртвые рвут последнюю. Их гниль и клацанье зубов уже близко.       Джин рассыпается угольным пеплом по намджуновой груди.       Секунда. Другая.       Смотря вверх, Намджун видит бездну в пригоршни чёрной пыли, что взмыла в воздух. В ней его расплывшееся отражение со слезами, тихими, как и смерть на его руках.       Он жмурит от страха глаза.       Его же мёртвые страхи подступают к нему со всех сторон всё ближе и ближе.       Весь мир замирает. Гниль распадается на осколки. Намджун слышит только звон.

И пространство рвётся на части.

***

      В тишине просыпаясь, собирая помутневшим взглядом выбеленные стены, он приходит в себя в тот момент, когда в его палату входит врач, чересчур ярко улыбающийся, отчего приходиться прикрыть заслезившиеся глаза, теряя возможность разглядеть лицо. Он чувствует лишь запах. Это мягкость и благородство. Это тот самый…       «Мой любимый… аромат?»       — Здравствуйте, мистер Ким. Как Ваше самочувствие?       Ким Сокджин. Стоит в дверях, возвышаясь над ним своей тенью. Он освещает, выбеляя ещё больше своим приходом, просторную комнату. Заполняет её собой так непринуждённо, будто и не рассыпался чёрным ветром по Намджуну минуту назад. Или это было только в его голове?       Он запутался.       Приподнимаясь на руках, Джун прожигает взглядом высокого, одетого в белый халат, красиво знакомого мужчину.       — Как я… Как ты тут?..       — Вы здесь так давно, мистер Ким, как много Вы помните?       «Что он, чёрт возьми, несёт?» — Намджун глухо отвечает, едва сдерживая крик:       — Ничего…       Сокджин взмахивает руками, яро улыбаясь и наигранно удивляясь его беспамятству:       — Ох и правда, что это я. Запамятовал. Старость не радость, да? Мне сообщили, что Вас забрали и Вы звали меня, пока я был… далеко. После Вашего сердечного приступа химические реакции пошли на спад. Так странно, мы же с Вами закончили — а Вы снова тут. Я Вас расстроил, да? Поэтому Вы вернулись, мистер Ким? Тогда мне следует извиниться…       Он делает шаг вперёд, пристально глядя на своего пациента. Печально вздохнув, он расправляет плечи. Скидывает больничные тапки. И шипит, сузив глаза:       — Мне жа-а-аль, я не должен был уезжать…       Мощная фигура распадется у Джуна на глазах — блеск кожи покрывается засохшей кровью и чешуёй, под босыми ногами хрустят кости, хлюпающие, утопающие в глине, а улыбка рвётся и застывает посмертной маской, являя Намджуну чёрные белки глаз и жёлтые вытянутые зрачки.       Ким в панике шарахается и отползает, скрипя пружинами, ближе к стенке. Он громко скулит, пытаясь понять: «Что чёрт возьми происходит?» — зажмуривается, лишь бы не видеть. Закрывает уши — лишь бы не слышать. По стенам ползут раздвоенными языками мрачные тени, касаясь его ног. Он чувствует их мягкие, прохладные прикосновения.       От двери задул льдистый северный ветер.       Когда он почти плачет от испуга, всё бесследно проходит. Почти всё. Тьма в Ким Сокджине остаётся. Он зол. Но не Намджуна. Он зол на себя.       «Амбивалентность определяется… Одновременное позитивное и негативное чувство к человеку определяется…» — Ким не замечает, как начинает бубнить себе под нос строчки, вычитанные когда-то очень давно из книг. Сокджин — нет! — тот, кто принял его облик, безрадостно хмыкает на это представление. Объяснить всё Намджуну будет ой как не легко. Возможно, он... немного извернется?       Джун всё бубнит и бубнит, вспоминая, что это всегда помогало ему прийти в себя. Когда он был безумен — это был его собственный метод вернуться к реальности. Он читал и говорил эти зазубренные термины там. Ей в лицо. «Не помогает, не помогает…» — сейчас это бесполезно. Потому что…       Это книга. Она одна. Намджун прекрасно видит её оглавление: «Аффективность, внушение, паранойя» Блейлера Эйгена — мужчины, учёного, психиатра. Она лежит, раскрывшись от… ветра?       «Он был настоящим?» — Намджун пугается ещё сильнее — а книга так и продолжает лежать рядом с ним, на месте подушки, которую он скинул вместе с одеялом на пол, переполошив всю кровать.       «Откуда тогда?.. Тогда почему была «она»?» — Намджун трогает прохладный лоб, макушку, виски и затылок. Шрамов нет. Тело чистое. Вокруг тишина. Тени ушли. Нет ни одного звука, что смог бы проникнуть к ним прямо сейчас. Значит, тут только они.       Нет. Не только. В одеяле, что укрыло пол, копошатся маленькие змейки. Намджун помнит каждую из них. В непонимании он поднимает глаза на глядящего на него с состраданием Джина:       — Что ты такое?..       Ким подходит ближе, будто боясь спугнуть его лишним движением. Ким Сокджин из того мира, который он помнит пока лучше всего, был таким же: ступал с леностью, маленькими шажками следуя к своей цели. Но Намджун всё ещё вспоминает. Его память — разрушена. Страх перед неизвестным сделал его абсолютно беспомощным. «Пожалуйста, Господи, пусть это всё прекратиться!» — Сокджин смотрит прямо на него, читая его мысли и не отрывая взгляда:       — Вы такой упрямец, мистер Ким, постоянно возвращаетесь ко мне, — звучит совсем трогательно. Сокджин журит его как старого друга. Его губы дрожат. У Намджуна тоже:       — Я… не понимаю, я не помню! Кто ты? Что ты? Это больница? Я жив?       «Доктор» мягко улыбается ему, будто намджунова наивность его умиляет. Потемневшая фигура присаживается на пол, подгибая по себя колени, и пододвигается ближе к нему, беря в свои руки — его.       «Холодные… как и всегда», — тонкие пальцы тонут в глубине больших ладоней. На чужой коже, обвившись вокруг запястья, вьётся чёрная змейка, кусая себя за хвост и стреляя в Джуна белёсыми глазками.       Как живая.       «Как?.. Как такое возможно?!» — в голове каша из мозгов и остатков эфемерного безумия. Он ничерта не понимает. Но, пожалуй, начинает догадываться. Потому что её он узнаёт. Взгляд напротив него смягчается:       — Я же Вас предупреждал, что быть самым умный — это ещё не всё. Ваша душа чуть не угасла из-за Вашей же собственной глупости. — Сокджин гладит его вдоль выступающей на запястье вены. Вглядывается в переплетающиеся витиеватые узоры, а потом вглядывается в Намджуна как в бездну, говоря чистую правду, которую не успел тогда донести: — Змея должна была умереть.       Сокджин прикусывает язык, чтобы не сказать лишнего. Джун сглатывает чужую скорбь, глядя в чёрные провалы, и ждёт продолжения. Он мало, что понимает, но невидимые трещины в его воспоминаниях начинают зарастать, и Джун трепетно сжимает сокджиновы ладони. Тогда тот договаривает:       — То безумие, что было в ней — должно было умереть.       — Так это значит?.. — Сокджин приставляет узловатый палец к его губам, а змейки, что кружили вокруг его ног, тихо шипя, ползут вверх по его торсу, ближе к Намджуну — потому что тоже соскучились. Чужой взгляд больше не клубиться пустой, когда Джун берёт на руки двух полозов, особенно наглых и ретивых, и показывает кивком головы, что готов слушать дальше:       — Кхм, так вот. Вы ведь понимаете, что те дети были не виноваты — и Ваши родители тоже были не виноваты. Тьма заразила при жизни сначала их, а потом и Вас — после смерти. Не Вы захотели стать... Богом, а то, что было запечатано в чёрной змее. Маленькое зло создало в Вашем мире те ростки зла, что раскрылись бутоном безумия в Вашей голове. Вы не могли этого знать — и мне так, так жаль. Когда я узнал, что случилось, я уже опоздал. Пришлось… быть рядом с Вами, но всё, что мне оставалось — это спасать Вас от себя самого. В основном, получалось хуёво, и я почти сдался, — невесело усмехается Джин. Он давно уже не живёт этими воспоминаниями, но каждый раз — горько.       (Как он смел потерять сам себя, как смел Намджун успеть раньше него. Как смели они его разбудить...)       За время их поделённого на двоих безумия, Намджун стал ему дорог, по-своему, и сейчас, когда тот снова пришёл к нему, когда был не должен этого делать, а должен лишь был пойти дальше, без Сокджина, но почему-то не захотел, Ким думает: «Говорю же, глупец…» — Змей дал ему шанс начать всё с начала. Дал свой яд. Исцелил его душу. Сжалился над ним. А этот дурень всё равно сделал всё по-своему. Привязался к его тьме, будучи человеком. Гордыня сгубила Намджуна. Она же и привела его обратно к нему. Теперь Джин не оставит смертному выбора. Заберёт с собой. Потому что по-другому уже не получится. Потому что по другому Сокджин уже и не хочет. Он тоже привязался.       И потому что Намджун теперь часть его хвоста.       — Постой, Джин, что ты имеешь в виду под?.. — Ким помнит запах гниющей плоти и страданий. Вспышками перед глазами мелькают моменты: вот он дома, там мама и Отец. Вот его мама одна. Потом Отец обидел маму, и ему пришлось уйти навсегда. Вот дети, трое соседских мальчишек. А вот и яд на руках Намджуна — и мёртвые… тела. Испуганные его праведным гневом детские глаза. Он помнит…       «О Боже, я же не мог, это бы не я, нет-нет-нет…» — Ким всхлипывает, жмурясь и давя в себе слёзы до последнего. Сокджин притягивает его голову к своей груди и тихонько шипит:       — Тш-ш-ш, я позаботился обо всём. Всё хорошо. В случившемся только моя вина. Не плачьте, пожалуйста, посмотрите на них, Вы их сейчас придавите.       Надрывно хныкая в чужих холодных объятьях, с глазами полными слёз, Намджун греет в своих ладонях — змей, чтобы те не испугались его срыва, чтобы их, как и его, не снесло волной боли от нахлынувших воспоминаний. Джин неловко гладит его по голове и говорит то, что осталось сказать, чтобы добиться своего:       — Я не уверен, понравится ли Вам это или нет, но тогда, перед тем, как Вы ушли в... следующий мир, я связал нас, — проглотив чуть не слетевшее с языка слово «случайно», он как ни в чём не бывало продолжает, — поделив безумие поровну. Я просто не хотел потерять Вас, но… Не рассчитал немного, каюсь. Потерял сам себя. Потерял Вас. Мы оба впоследствии создали — буквально — такой переполох, не могли поделить мир поровну, но в итоге… Мы встретились. Соединились. Вы же помните? То, что питалось Вашей душой, поразило и мой разум. А возможно это было моим наказанием за то, что я влез в людское. За то, что допустил такое. Я ни в чём Вас не виню. И теперь, когда Вы тут, мне придётся быть с Вами до самого Конца. Но, уверяю, со мной скучно не будет.       Перешёптываясь с полозами, он непринуждённо трётся носом о намджунов висок и ждёт ответа. Намджун плохо чувствует его эмоции, не так, как раньше. Но что-то тут точно не так. Он проводит кончиком языка по губам и чувствует ложь.       — Где мой? — звучит требовательно.       — Что? — Джин отвлекается от своего воркования.       — Ты… твоё запястье, то «маленькое зло» сидит там, а где мой след? — недоверчиво спросил Намджун.       — Посмотрите на Вашу руку повнимательнее. Вы должны вспомнить всё — тогда увидите. — Сокджин склоняется ближе в его лицу, лукаво улыбаясь. — Помните игры в кости? Ну же, вспоминайте меня.       Он помнит хруст костей, но чтобы игры?.. Намджун растерянно моргает. Воспоминания уже не те, что были… Когда он — что? Был жив? Существовал один в своём безумии? Неважно. Они поблёкли, как Джун того пожелал, и больше ему не пригодятся. Он отказался быть тем человеком. Единственное, что Ким знает точно и будет помнить вечность, так это то, что перед ним его Ким Сокджин. Ему важен только он, и поэтому Намджун имеет право ругаться:       — Нет-нет-нет, больше не смей издеваться надо мной, после того, как вывалил на меня столько информации! Меня зовут Ким Намджун, если ты настолько древний, что забыл — я тебе напоминаю. Зови меня по имени, пожалуйста, будь так любезен, гад ползучий.       Сокджин хмыкает на этот выпад и переводит пустой взгляд в никуда:       — Намджу-у-уна-а, но мне нравится над тобой издеваться. Ни лишай меня этого удовольствия. С тобой было весело. Впрочем, наше время закончилось. Вставай, мы пойдём вместе, не волнуйся.       Змеи в руках Джуна исчезают, будто им тоже было — куда спешить. «Даже не попрощались», — он грустно улыбается им вслед и тут же хватается за полы чужой тёмной мантии, когда Сокджин одним плавным движением встаёт с пола, но, к своему удивлению, Джун ловит там только воздух. «Ах так, значит ты можешь меня трогать, а я тебя — нет?» — неуверенно смотря в усмехающееся лицо, он бормочет:       — Уже? Но, ты же сказал, что я должен вспомнить… И мы ещё не договорили!       — Ты не пленник, — Намджун фыркает в ответ, а Джин хихикает, находя, по всей видимости, в своих словах что-то смешное. — Но тут тебе придётся послушаться и не спорить со мной. Можешь не вспоминать, это важно лишь для меня. Было. Тебе эти воспоминания больше не пригодятся. Мы поговорим там. Потом. Пойдём, нам уже пора.       Джун чувствует, что всё вокруг него — хорошо спланированный спектакль. Но он не хочет знать, откуда это странное предчувствие, ведь он давно уже понял, что готов. Отдать Ким Сокджину своё — всё: мысли и сердце — только смейся над ним, задирай, но, пожалуйста, протягивай свою прохладную ладонь, чтобы помочь немощному телу подняться. Змей единственный, кто Намджуну помог. Кто знает его. Помнит о нём.       Его жизнь имела значение, потому что существует смерть. Потому что существует Ким Сокджин.       И Намджун готов быть и пленником и палачом. Готов залить багрянцем бесцветную комнату, если это приведёт Сокджина к нему. Снова. Но, судя по всему, это не понадобится. Тот уже с ним. В этот раз — как Джун смеет надеяться — навсегда.       — Кстати, держи, ты забыл это. Возвращаю.       Сокджин цокает про себя раздвоенным языком, потому что не смог сдержаться. Привычка вторая натура. Он любит, когда история имеет свой конец — и своё начало. Он отдаёт свою подсказку, надеясь, что его притворство не раскрылось. Осталось совсем чуть-чуть. Ему так лень делать хоть что-то ещё. Намджун сам по себе умен — и он в его власти. Теперь уже — навсегда.       Джун принимает его руку и спрятанное в ней подношение, вытащенное из тёмного бескрайнего кармана — наушники-капельки, которые он отбрасывал, всеми силами отталкивал там: бил по ним, рвал, заходясь в приступах чужой, как выяснилось, злобы. Пока не познал их суть и не принял, как помощь. Как божий дар.       (Как пару дублей).       «Кажется, теперь я точно всё вспомнил. Все наши встречи. Теперь я верю только тебе — и в тебя! И не боюсь. Ты был со мной и там и тут — ты страдал вместе со мной. Я должен быть благодарен. С тобой мне не страшно, Джин… Я знаю, куда мы держим путь. Прошу, только не оставляй меня одного…»       Сокджин помогает Намджуну подняться, и придерживая за талию, ведёт к выходу, болтая о всякой ерунде. Он снова трётся носом об его впалую щёку — а потом, когда видит в глазах Намджуна понимание — целует, улыбаясь так, будто ждал этого целую вечность.       Ждал его — Ким Намджуна.       «Надеюсь, на третий раз нам повезёт», — думает он, когда Джин отрывается от его мягких губ и открывает перед ним дверь, смотря чёрными провалами прямо в его мысли и звонко смеётся, считав его пожелания. Намджун неловко улыбается ему в ответ, когда получает кивок и вспыхнувшие во тьме Звёзды — и крепкую уверенность в том, что ему, как минимум, уже повезло: он не будет один.       Почему-то Намджун не чувствует холода, как ожидал. Ладонь в его руке теплеет или это его собственная — покрывается льдом изнутри.       Почему-то он босиком переступает порог.       Дверь захлопывается, оставляя за собой последнее слово.       Мир за их спинами схлопывается, и Джин создаёт новый.       В котором оставляет их только вдвоём.