Твоё присутствие в холодный вечер октября

не могу сказать, что я больше тебя не люблю, но я лгал, когда говорил, что тебя никому не отдам. я всё-таки отдаю тебя этому октябрю. прошу, навсегда оставайся там. — Где ты был? — спрашиваю его шепотом, не видя лица и силуэта. Я просто чувствую запах одеколона, а кровать под тяжестью тела на другой стороне прогибается и скрипит. Он тяжело вздыхает. Я тоже, но беззвучно. Ком ещё не успел подобраться к горлу, но скоро он туда дойдёт. Я жду ответа, не двигаясь. Смотрю в окно застывшим взглядом, мысли витают где-то, освободив голову и оставив перекати-поле колыхаться там на ветру. В общем, мне пофиг на всё, я обратилась в слух, потому что любимый подонок должен придумать правдоподобную ложь, чтобы я снова поверила… и ждала его каждую ночь, и жила во лжи… в уверении, что он любит, что я единственная… это не так. Вот только поняла я поздно. Его голос, родной и, одновременно, чуждый мне, звучит отдаленно, но я слушаю. — В спортзале. — Снова тренировался? — делаю вид, что все как всегда. Слеза скатывается по щеке. Часы на прикроватной тумбочке показывают четыре утра. Он должен был вернуться в семь… Превосходство от знания правды накрывает с головой. — Да, малыш, — руки обвивают талию, дыхание щекочет шею. Внизу живота медленно завязывается узел. Так всегда. Тело не слушается. Оно поддаётся ему… Я помню, когда это было в первый раз. Первый раз, когда я утонула в его обаянии, когда мы уснули вместе в моей комнате, втайне от родителей. Он залез в окно моей спальни, потому что некуда было идти, потому что поругался с семьёй… тогда я верила, тогда я даже не сомневалась в его чувствах. Чёрные глаза, полные тьмы, были чисты, как бы абсурдно ни звучало. Мы в первый раз поцеловались. В шестнадцать. Это было ужасно. Словно ели друг друга… а потом вместе рассмеялись. Я думала, мне одной не понравилось, но потом он сказал, что я целовалась как жираф. Откуда он знает, как целуется жираф? — Чонгук, — убираю его руки с талии и встаю, впервые за ночь взглянув на парня. Кого сегодня касались эти пальцы? Чьему телу дарили поцелуи губы? В какие глаза он смотрел час назад? Ему нравятся зелёные. Или нет… я не знаю. Ни капли не стыдно. — Какие глаза тебе нравятся? — всё это время он наблюдает за мной. Я переодеваюсь в джинсы и рубашку, откидывая его майку, прикрывающую едва мои бёдра. Мне просто нравится в ней спать и ходить по дому, а ещё, в магазин… конечно, надевая брюки. Я бы могла в ней жить… — Зелёные. Куда намылилась? — садится, свесив ноги. — Я уезжаю, — удивительно… я так легко это говорю, будто описываю погоду за окном. Он даже не повёл бровью. Кивает. Всё. Неужели ему плевать? Неужели я люблю человека, которому безразлична? Хватит задавать себе тупые вопросы, Юна. Собирай вещи и вали. Просто. На все четыре стороны. Он же рад будет… ты ему не нужна. Это как в стихотворении:

«Видишь ли, в чем беда, В чем тоска и вся моя боль, Я тебе никогда не была нужна, Но ты держал меня рядом с собой».

— Куда? — От тебя подальше, — это правда, а не сарказм. Чон смеется. Хочу заехать ему по морде. И себе. Наивность и влюблённость творит с людьми ужасы. И суицид. Но я не настолько больная. Не резать же из-за мудака Чонгука вены… или таблетки тратить… или веревку с мылом. Помыться лучше этим мыльцем. Юна!!! — Я давно говорил, что тебе нужно держаться от меня подальше. А ты не слушала. Да, он говорил… говорил… всё время говорил, но, как в сопливых книжках, я верила, что всё изменится. Мое терпение уходит в закат с бутылкой вина, и я кидаю в него рюкзак. Жаль, что там нет камней или кирпичей… Он поймал. Как всегда. Я знаю его, как свои пять пальцев, и словно не знаю совсем… Он улыбается и говорит заученную наизусть фразу: — Сильно скучала? По идее, я должна ответить «сильнее, чем ты по мне», обнять его и улыбнуться… но сегодня новый сценарий. Старый осточертел. — Вообще не скучала, — кидаю вещи в сумку, параллельно думая, как буду маме объяснять своё возвращение… Она всегда была против наших отношений. Чон ей не нравится. У нас никогда вкусы не совпадали. Она говорила, что он сделает мне больно, что бросит… я не слушала. Любовь — самый главный поставщик розовых очков. Я купила десять штук оптом. А сейчас вернусь домой с опущенной башкой. Зашибись. Только об этом и мечтала. Желание набить ему морду усилилось, но что я могу против двухметрового амбала, у которого бицепс больше, чем моя нога. Утрировать у меня в крови. Он подходит и опирается на шкаф. Демонстративно не обращаю на него внимания… хотя так и хочется посмотреть на улыбку, трёхдневную щетину и растрепанные волосы, потому что он только что встал с кровати. Черт возьми, Ким Юна, ты бросаешь его! Бросаешь! Он тебя обманывает… Ты его не любишь. Да, я его не люблю. Не люблю… обманывать себя оказалось сложным делом. — Детка… — темные глаза снова обволакивают тело и превращают меня в желе, крепкая рука останавливает меня и преграждает путь к вещам. Он снова улыбается? Что, мать его, смешного?! У меня разрывается сердце. Сердце, которое давно у него… Хочу плакать. Плачу. Я самый целеустремленный человек на свете… ага. — С кем ты сегодня был? — шмыгаю носом, потому что сопли уже рвутся вытечь наружу, а этого никак допустить нельзя. Я должна сохранять образ. Образ гордой, немного обиженной, задетой девушки. Но гордой. Которая уйдёт и не вернётся. — Что? У тебя температура? — прижимает к себе, руки обвивают талию, отчего становится теплее. Я снова готова растаять, уткнуться в грудь, подняться на цыпочки и поцеловать. Разум, дай бог ему здоровья, берет инициативу в свои руки, и я даю Чону пощечину. Оба в шоке… — Ты оборзела, что ли? — взгляд становится диким. Он зол. Упс, а это не планировалось. — Типа того, любимый, — корчу рожицу, словно съела лимон. — Как звали ту девушку? Смотрю в упор, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то. Безуспешно. Он может закрываться от меня и ото всех вокруг. Защитная реакция. Лично я так не могу… Он всегда мог быть равнодушен, не показывать истинные эмоции, обижать меня тем самым, но я всегда прощала… я просто люблю. За это себя и ненавижу. — Какую? — невозмутимый тон подливает в огонь злости. — Которую ты сегодня трахнул, ублюдок! — срываюсь на крик, слезы текут по щекам, я трясусь… Всегда, когда плачу — трясусь. Он придерживает за плечи и гладит по спине. — Глупая, — шепчет на ухо, целуя в макушку. Он знает, что это меня успокаивает, я ничто в его руках… Чонгук знает своё превосходство надо мной, знает, что я прощу, что поверю… и пользуется. Я всегда была маленькой мышкой перед огромным львом. Я терпела всё. Частые ссоры и скандалы заканчивались страстным примирением, но нервов мне это не прибавило. Я до жути ревнивая, истеричная и люблю швырять в него вещи. А он любит доводить меня до ручки. — Потому что верила тебе… — вырываюсь и иду к выходу. Он в недоумении. Удивись, Гук. В первый раз безумие совершаю я, а не ты. В первый раз ты останешься один на ночь, а не я. В первый раз я чувствую себя главной… — Юна, куда ты идёшь? Почему уходишь? — наверняка думает, что я вернусь… что не смогу без него. Да, может будет трудно, буду скучать, буду лезть на стенку… но возвращаться — унижение. Слишком много чести, Чон Чонгук. — Мне надоело терпеть твои измены, пьяные возвращения с «спортзала», — поворачиваюсь к нему лицом. — Мне надоело ждать тебя ночью, а потом выслушивать убедительные сладкие фразы про то, что я просто ревную, что ты любишь меня! Да ни хрена! Ты привык, что я прощаю. Ты всегда возвращался ко мне! Ты лапал каких-то шлюх, а потом меня. Я тебя ненавижу! — выпаливаю на полном серьезе, но он усмехается, когда я на грани истерики. — Потому что любишь, — уверенность в его словах заставляет усомниться в своих. Потому что правда. Я снова проигрываю. Не могу отрицать. — Помнишь, когда я в первый раз узнала про измену? Ты поклялся, что больше не повторится… А помнишь, что я обещала? Я обещала сразу уйти. Врезать тебе и уйти. Но, к твоему счастью, я размазня… и терпела ещё сотни раз, прежде чем остатки достоинства собрались в кучку и проорали мне все матерные слова. Найди себе новую игрушку. Поиграй и выкинь. Или вешай лапшу, как делал со мной, — прожигает во мне дыру взглядом, будто хочет передать свои мысли. Увы, я не умею их читать… не умею. Всегда, когда я спрашивала, почему у него плохое настроение, он отвечал, что всё в порядке… а потом молчал весь день. Мне не суждено его разгадать. Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, мне в спину кидают: — Ты обещала, что никогда не уйдёшь, — голос подавлен. Я смогла его задеть? — Ты обещал, что никогда не отпустишь. — Я и не хочу отпускать. — А я не хочу уходить. Это были последние слова, сказанные мной ему. Он что-то ещё сказал… «Там холодно…». Думаю, это было не о погоде. Там, за дверью, я оставила ему подарок… своё искалеченное сердце, с которым он играл, не зная, как пользоваться… и сломал, как дети ломают игрушку.