lemme tell you a sad story

на небе только и разговоров, что о море и о закате...

там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огненным шаром... как он тает в волнах...

и еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине...

***

      он помнит, как однажды вечером, под таким же пёстрым закатом, с наслаждением читал письмо. сидел в кресле, очки лежали рядом на тумбочке, за ненадобностью. на лицо лезет улыбка, когда глаза вновь пробегаются по излюбленному немного корявому почерку, а палец оглаживает желтоватый лист бумаги. о состоянии внутри государства всегда пишет больше, чем о своём здравии. «дети» бушуют, хотят выйти из состава. поначалу это улыбки не вызывало, но вмешиваться не стоило. только при повторном чтении мысль «он делится своими проблемами именно со мной» щекочет так трепетно где-то слева под самими рёбрами. и пока это окрыляет, он берёт ручку и пишет. русские буквы немного склонились вправо, почерк внятный, красивый. и если произношение выработать не очень получилось, то правописание наверняка. он пишет несколько грустно вначале, сочувствуя чужим бедам, затем, выводя слова из ряда: «надеюсь...» или «уверен, у тебя всё получится», «ты справишься с этим», «держи меня в курсе». а ниже находит место для раскрытия того, как у него дела. в письме, конечно, нет ничего необычного. кроме одной детали: он впервые написал, что скучает. что-то заставило его это сделать. и у самого себя такое вызвало улыбку. как редко он признавал, что скучает по кому-то. да и привязывался он к собеседникам не так сильно, а может уже и не вспомнит, когда это происходило. сейчас значение имеет лишь знакомый адрес, на который он готов писать письма, и сам их получать оттуда.       солнце уронило свои лучи на стол в гостиной, где довольно большие окна, не закрытые лишь сейчас шторами. в тёмных линзах, что раньше прятали настоящую усталость, отсвечивает красно-оранжевый градиент, лишь легонько дотрагиваясь оправы. своим желтоватым блеском заря одарила мебель, скользящим по деревянной поверхности прямоугольниками и оповещающего о скором окончании захода.       огни рыжих волос лишь ярче разгораются на этих лучах, а зелёные радужки отражают в себе всю эту палитру комнаты сейчас перед тем, как небесное светило сядет и позволит всему погрязнуть во тьму. он мог бы заниматься домашними делами или просто отдохнуть, но нет. мысли о том самом государстве голову сейчас не хотят покидать. к нему хочется быть ближе, чувствовать это ровное дыхание, его кожу... мечты — это хорошо, но заходить далеко не стоит, всё ещё будет, но не сразу. он вновь перечитывает строки про конфликты с детьми. да, будет, но не сразу...

***

      через несколько дней они встретились в Вашингтоне. у Аме всю встречу словно зад зудел. до этого все видели, как пара стран перекинулись словами наедине. они отлучились буквально на минуту, но многие заподозрили неладное. глупо. Советский союз выглядел неважно, признаваться, что не так, он не хотел. более вялый вид, глаза, что теперь смотрели абсолютно безразлично, кажется, даже радужка стала цвета тусклее. синяки под глазами перерастали в желтовики, смотрится не очень. благо, бардак на голове всё так же скрывала ушанка. он был неопрятнее, чем обычно, но наслаждаться его видом Штатам это не мешало.       зато когда они гуляли по городу, Союз не выдавал усталости и старался не цеплять неприятные темы в разговоре.в письмах высказываться легче, несомненно, ты не можешь увидеть лицо собеседника. не наблюдаешь смену эмоций, не понимаешь, испытывает ли он искреннее сочувствие, или глаза его меркнут в пелене слёз. тебе не стыдно за сказанное.       США предполагал, что всё плохо и потихоньку катится в самое пекло, но молчал. он даже писать об этом не хотел, а лишь тихо наблюдал за неизбежным. было желание лишь стать ближе к Союзу, притянуть его к себе и сидеть вот так, печально глядя в русую макушку друга. но пока возможности так сделать не было.       один ходил по улочкам и рассказывал о городе, другой слушал и иногда кивал и что-то спрашивал. потом они посетили кафе, где старший пригрелся с чашкой горячего напитка в руках. даже почти заснул, ибо располагала обстановка. голос хорошего приятеля, что рассказывал о своих планах на дальнейшее будущее, тёплое помещение, и лишь изредка мелькающее из-за туч солнце, что скоро краями дотронется горизонта. или страна просто нуждался в нормальном, здоровом сне. это было бы идеально, уснуть так. он думал, что всё происходящее — это приторная сладость перед грядущим настоящим кошмаром.       слова СССР уже звучат размыто, словно их обоих окунули под воду, и один из них продолжает толкать свои речи. да, если скоро всё это закончится, то стоит сейчас насладиться происходящим сполна. но чувство беспокойства неприятно колет по всему телу, уже постепенно перетекая в страх. не сказать, что всё и настолько плохо, но хотелось бы иметь побольше времени, чтобы потратить его на человека, который въелся в голову и сердце. глаза резко распахнулись от тряски за плечо.       —уснул, что ли? —с лёгкой усмешкой риторически спросил Союз, так как по его слушателю видно, что тот впал в дрёму.       — снова полночи книги читал. я понимаю, чтение — это хорошо, но не в случае, когда оно отнимает нужный сон. щёки Аме вспыхнули красным, что выделило россыпь веснушек на коже. когда он опустил взгляд куда-то вниз, то услышал добродушный тихий знакомый смех напротив, на что тихо фыркнул и покраснел лишь больше.

***

      а ещё через пару месяцев СССР взял с собой США на дачу. да, дети там тоже были, куда же без них. особо ничем полезным старший там не пригодился, ведь принципы перебывания в таких местах изменились. и если раньше сады холели и лелеяли прислуги, то сейчас за всем ухаживают сами. правда осенью половина огородных работ позади, сюда приехать насладиться природой и последними лучами солнца.       Штаты сидел рядом с Союзом на одной из табуреток и слушал, как трещит пламя в русской печи, издавая щёлкающие звуки. рядом с печкой тепло и хорошо, а потому социалисты решили уступить место на ней своему гостю. почему бы, собственно, и нет? постелили соломы, положили простынь и подушку. если что, потом могут и одеялом поделиться. это лучшее место для сна, тепло и мягко, что ещё нужно для удобства? в голове рыжеволосого рождается идея, что он не зря сюда приехал, и ему очень даже нравится такая простая атмосфера.       мужчина открывает топку и кочерыжкой ломает слишком большие угли, параллельно перемешивая их меж собой, а потом закидывает внутрь ещё немного дров, подкармливая жадное пламя, при этом всём в поддувало падают манюсенькие раскалённые кусочки породы. чтобы не воняло чадом, топка закрывается, оставляя вновь только звуки поедания стихией сухого дерева. и наблюдать за этим оказалось в кайф, ведь смотреть на огонь и умелые руки, что им словно управляют, — двойное удовольствие.       парень переводит взгляд на окно, где пламя, уже совсем другое, от заката, потихоньку угасает, уступая место более нежным другой палитры цветам. но белое солнце с красно-огненными краями пока держится на горизонте, уходя медленно, гордо, лишь постепенно окуная объекты в тёмные краски. а ветер бегает по местности, вступая в танец со стоя́щими там деревьями, где самая всеми любимая музыка — это шелест последних блёклых нарядов от портнихи-осени и вой того же ветра в веранде. и в процессе этого бала замирает всё живое, наблюдая, как стволы и ветви обнажаются порывами воздуха.       —не холодно? — голос рядом отвлекает от любования видом природы, повернув голову, Штат видит немного сиреневое свечение в чужих глазах из-за слияния пары цветов, едва видно поднятые уголки обветренных тонких губ и... о Боже, Союз изменяет своей привычке поправлять выбившиеся из-под ушанки пряди волос. Аме усмехается, мотает головой в стороны, как бы отвечая, что он согрелся, при этом размахивая кудрями. сначала поправляет очки на голове, а потом прячет выбившийся локон под шапку, свободной рукой для удобства придерживает головной убор. и когда лишних волос на лице друга не наблюдается, «ведьмочка» вытягивает губы в улыбке шире, которую дано видеть не каждому. та, что пряталась под кучей слоёв и фальшивых эмоций.

***

      «...а вот, кстати, почему я Вам пишу, а не папа. ему очень плохо. он просил не писать об этом, но я тайком. в общем, ему худо как-то, он много лежит на кровати и мало ест. кажется, даже плохо спит, но пытается работать. нам уже даёт какие-то наставления. от нас ушло несколько республик, а помогаем папе в основном я и Казахстан. остальные справляются по дому...»       когда Аме читает эти строки, его сердце сжимается, как и губы, покусанные зачастую с неистовой силой. ему неприятно, и не просто из-за того, что почерк не принадлежит Союзу, что видно по бо́льшей корявости букв, а поскольку он понимал одну вещь:       —скоро всему конец... уже недолго... — печально вздохнув, он натянул приторную улыбку, снова. как же это утомляет. нет, ему нужно больше, чем один раз на месяц, чтобы показывать настоящие эмоции, чтобы чувствовать настоящую радость.       рядом сидящий Канада подпирает голову, в которой вертится мысль: «не забудь позвонить матери», рукой и смотрит на брата. одна нога лежит на другой и покачивает носком туфли на ней.       —ну, ты же понимаешь, это жизнь, ничего уже не изменишь. любитель клёнов глядит в окно, осматривает обстановку в комнате и думает, что закат красивый. для США это напоминание о чём-то тревожном и пугающем. он вновь прикусывает губу, проводя кончиками пальцев по почерку России.

***

      он получил, теперь кажется, последнее письмо, написанное СССР, после чего при первой же возможности отправился в Москву. его даже не волнует, где он перекантуется и насколько останется в городе. ситуация уже давила на нашего героя всем своим весом, и нужно было срочно оказаться рядом. и почти всю дорогу заняли мысли, как бы успеть.       по прибытию на место, его встретило то же закатное солнце, а вместе с ним и печальные республики. было видно, что ситуация не из лучших, а потому подолгу никто не разговаривал. Аме уже мысленно прикинул местечко для ночлега, дом у этих социалистов огромный, ему хватило комнаты. он расположился в ней и снова посмотрел на огненный шар, что катится понемногу вниз. чёрта с два он опоздал, сейчас у него есть шанс на последние слова и на последнее желание, который не упустит ни один, ни другой. и пусть Штат был крайне взволнован и возбуждён, виду не подавал.       он медленно вышел из своего временного места нахождения и направился в спальню его товарища. приоткрыв дверь, США увидел, что ему сказали чистую правду и не более. младший чахнет чуть ли не на глазах. а солнце багровыми угловатыми фигурами лежит на чужом одеяле. и вновь в груди начинается война дыхания и сердцебиения, готовая сбить иностранца с ног. он нервно сжимает ручку двери в ладони, не имея ни малейшего желания её отпускать, и всё-таки проходит в глубь комнаты. казалось, что Советы спит, но стоит подойти поближе, как выясняется, что он просто прикрыл глаза, уставившись в стену напротив, и отдыхает. одна ладонь лежит рядом с головой, привычный головной убор отсутствует, а пряди волос раскиданы по подушке. рыжеволосый садится на табурет рядом с кроватью, внутри Союза всё трепещит в последний раз, ведь он так рад видеть эти кудряшки. пусть сейчас они такие неухоженные.       —мне жаль, что я не смог прибыть раньше. я не... — голос США обрывается, он не может говорить через противный моток в горле и держать слёзы одновременно.       —в этом нет твоей вины. я попросил детей не заходить, когда мы разговариваем, — размеренный и тихий голос лишь больше давят на Штата, он не может. нет, ну почему он не приехал раньше?       —сними очки, они тебе ни к чему.       и тот послушно снимает солнцезащитные со своих глаз, которые чуть покраснели и опухли от накатывающих слёз. да и сам он раскраснелся, от чего бледно-коричневые веснушки выделяются на щеках. он положил худую ладонь в чужую, которая напоминала лапу медведя (над чем ранее ему полюбилось шутить), и тут уже дал волю эмоциям.       —но знаешь... как бы это ни было, я ни разу не жалею, — он натянуто улыбнулся. нет, это не попытка добавить сюда притора, но что-то вынудило, и он сделал это. — и я очень рад, что мы поладили. лучше поздно, чем никогда, правда?       —правда, — СССР тоже приподнял кончики губ, сжимая руку старшего, плачущего сейчас впервые перед своим другом. в этом доме, что, к великому сожалению, не может сгореть в этом злоебучем закате и искрящемся снегу.

***

      когда на его тело падает чужая куртка, Штаты дёргается и оборачивает голову. Россия. ну конечно Россия. первый подтягивает вещь за края и отводит взгляд, тем самым утыкаясь носом в мех. тушь размазана на щеках, большие выразительные глаза сейчас наполнены слезами. жаль, что опухшие и обветренные губы спрятаны в мехе. РФ садится рядом и закуривает, вместе с товарищем наблюдая закат у моря.       —тоже батьку прилетел навестить?       —я сбился со всех ног, лишь бы тогда успеть, но мне не хватило пары минут.       —хочешь вернуть время вспять?       —нет.       —тогда в чём твоя проблема?       вообще Штаты надеялся, что он сможет отметить те Новый год и Рождество со своим близким другом. это было бы потрясающе, даже более чем. но всё сложилось даже быстрее, чем он ожидал.       —ты слишком старомодный, — клубы дыма выходят из глотки младшего, когда он роняет эти слова. даже не задумывается, о чём говорит, поэтому и роняет.       —видел бы тебя сейчас твой отец, он убил бы тебя.       —про тебя я бы сказал так же.       — и ты был бы абсолютно не прав.       вновь слеза молча скатилась по веснушчатой щеке. он взял за привычку плакать молча. а Россия просто смотрел, как никотиновый дым отправляется вслед за солнцем. это конец, или начало чего-то нового, точно неизвестно.       —«ты точно уверен, что ты неродной сын Советов? вы до чёртиков похожи», — сказать это вслух иностранец не силится.