"Искупление для проклятого"

      — Господи, какой же бред! — Я перевернулась на другой бок.       Дом Морингов всё еще пах гарью. Кажется, за десяток лет, этот отвратный запах должен был выветриться и из моего сознания, и из комнат. Но нет. Всё оставалось как прежде. Пожар в этом доме привел меня к этому дню. Дню, который я без преувеличения ждала все эти годы.       Когда в руках оказалась его маска… Что ж, ну, да — я вскрикнула. От недоверия скорее. «Да неужели» — пронеслось в голове. Я хотела этой встречи. Мне было, что ему сказать. И хотелось, хотя бы попытаться, свернуть эту шею. Которую я когда-то опутывала руками, отдаваясь ему в больнице этого уродского города, всего за четыре месяца, изломавшего меня едва ли не до неузнаваемости. Нет. Не Писадейра, не фавн, и даже не этот… ублюдок в маске. Город. Именно город портил мне жизнь. Своей фальшью, своими тайнами, своими скрытыми под каждым кустом кошмарами.       «Ладно… к черту… лишь бы появился…» — я снова заелозила в постели, пытаясь выбрать позу и отдохнуть наконец. Из головы не шли все эти откровения «друзей». Картины, страдания, боль, слёзы. Знали бы они, через что пришлось пройти мне… Но делиться этим… я не могла. Это моя тайна. И его.       Сон неизменно переносил меня то в больницу, то на ужин. Уже десяток лет. Иногда — в странный шатер. Очевидно, в его спальню. Хитростью, ласками, уговорами, но он все равно заполучал меня, хотя бы во сне. Вынуждая подчиняться. Просить не останавливаться. А утром, когда приходило пробуждение — меня убивал стыд. Уничтожал. Это было противоестественно еще тогда. Не нормально. Мне было шестнадцать. О сексе было известно только в общих чертах. Прежде казалось, что это какая-то потная возня. Но… он сумел доказать и обратное. С ним — первый раз, который у большинства связан с болью грязью и слезами, для меня прошел необыкновенно.       И тем страшнее было знать — что за монстр скрывается под маской. И не только внешне, но и внутреннее. Тем противнее оказываться под ним в каждом сне, снова впитывать рубцы и шрамы пальцами. Закрывать глаза, и видеть изуродованное пламенем лицо, отпечатавшееся в сознании калёным железом, после того, как я сорвала с него маску. Открывать их, и видеть этот безумно прекрасный идеал. Таких лиц нет, не бывает, не может быть. Но я знала — есть. Я целовала эти губы, гладила скулы и проваливалась, утопала в его баюкающем желании.       Каждую. Чертову. Ночь. За последние десять лет.       Десять лет моего неприятия других мужчин…       Но сегодня сна не было. Я просто провалилась в темноту. Глаза захлопнулись едва ли не с треском, который сопровождает опускающиеся жалюзи. Сегодня я просто устала от откровений. От всех этих рассказов. От сорвавшихся с цепи парней. В доме даже гарью пахло меньше, чем тестостероном. Идиоты…       Сознание возвращало меня домой. В Балтимор. В уютную квартиру с большими окнами, которые мне постоянно лень мыть. К воскресным походам в парк, к музыкальным магазинам и любимой кондитерской. Там я всегда брала самый густой и вкусный горячий шоколад, который встречала в городе, и два вида эклеров: для себя, и для…       Снизу раздался грохот и крик Адель.       Не успев толком вырубиться, я подскочила на постели. Впервые я искренне улыбнулась. И пусть улыбка была больше похожа на оскал — плевать. Я слишком долго дожидалась этого дня.       — Ты заставляешь себя ждать… — я чуть ухмыльнулась, торопливо просовывая руки в шелковый топ, выделенный хозяйкой дома, чтобы я не ходила по комнатам как оборванка.       С тихим шелестом сошлась молния на шортах. Я пригладила чуть растрепавшиеся волосы и даже взглянула на себя в зеркало. «Идиотка, ты не на свидание идешь…» — устало вздохнул внутренний голос.       Я распахнула дверь комнаты и рванулась к лестнице. Остальные обитатели уже были там.       — Убери свои руки! — вопила Адель.       Сердце скакнуло к горлу. И даже не от страха. Я усмехнулась, преодолевая последние ступеньки. Как последний самый долгожданный гость на балу. Разве что без реверансов. Я спустилась вниз, сложив руки на груди:       — Ну, привет…       Под маской послышалась усмешка:       — Давно не виделись, Сара. — Голос Человека знакомым бархатом стянул во мне тонкие нити.       Показное равнодушие, холодность, отстраненность. Да только серые глаза знакомо сканируют меня из прорезей. Как всегда. Как обычно. И я уже даже не хочу спрятаться и сжаться в клубок. Нет-нет. Сегодня всё будет иначе. Я вздернула уголки губ, изображая улыбку:       — Ничуть не изменился…       — Зато с тобой время сыграло злую шутку, моя дорогая… — кажется, он немного удивлен, — что ж, может хоть в этот раз ты сделаешь верный…       — …Выбор?.. — я искривила губы в ядовитой усмешке. — А ты мне его не оставил. Теперь у меня нет выбора. Зато у тебя он есть…       Столпившиеся в помещении друзья ошарашено переводили взгляд с меня на монстра. Неспешная беседа, кажется, ввела их в ступор. Что ж, есть одна вездесущая тварь, которая всегда появляется не вовремя, разрушая иллюзорную гармонию…       — Я принес, Хозяин! — Мордогрыз приволок в дом картину.       Мокрый, воняющий потом и гнилью. Само воплощение отвращения и мерзости. Я невольно затаила дыхание, морща нос. Хорошо, что с утра ничего не ела. Вырвало бы неминуемо.       — Все части мозаики в руках? — почти устало поинтересовалась я.       Человек заинтересованно перевел взгляд с картины на меня.       — О, я вижу, моей маленькой злодейке снова есть что сказать.       Я кивнула.       — Ты даже не представляешь — что я тебе хочу сказать.       Он раздраженно дернул плечами:       — У нас нет времени на пустопорожнюю болтовню, моя дорогая. Если ты пытаешься тянуть время…       Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы и впилась взглядом в прорези маски:       — Нам. Нужно. Поговорить. НАЕДИНЕ. — Проговорила я. — А дальше — делай что хочешь. Мне абсолютно плевать…       Из-под маски послышался вздох. Он никогда не любил моменты, когда его тщательно выстраиваемые планы рушились. И сейчас был один из таких моментов. В гостиную вломились чудики, хватая молчащих друзей. Кажется, эта игра двух огней окончательно ввела всех в ступорозное ожидание неминуемого мордобоя. Ничего. Потерпят. Я ведь терпела… Впрочем, кто знает… быть может, сегодня я спасу их шкуры. Снова.       Как ни странно, ко мне никто даже не притронулся.       Кроме него. Хватка на предплечье сдавила так, что я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть:       — Полегче. Я никуда не убегаю.       — Ах, прости, моя дорогая… Я увлёкся. Твоя храбрость сегодня пьянит куда больше, чем уже знакомый мне вкус страха. — Он ухмыльнулся под маской, выводя меня на крыльцо. — Итак, я крайне внимательно слушаю тебя…       Он отпустил моё предплечье, и я, морщась, потерла место, в которое лишь недавно до синяков впивались его пальцы. Хотелось оскалиться и наговорить гадостей. Но не сейчас.       — Идем. — я шагнула под дождь в сторону леса. — Нам в домик у озера.       Кажется, он пожалел, что выпустил мою руку из захвата.       — Я бы настоятельно не советовал ходить по лесу в таком виде и в такую погоду. — с усмешкой произнес Человек. — Ты тратишь моё время, Сара.       Я фыркнула:       — Тогда отращивай крылья. Нам нужно быть там. Я тоже не горю желанием слишком долго обретаться в твоём обществе.       Бархатистый мужественный смех заставил меня вздрогнуть и прикрыть глаза. Я радовалась, что идет дождь. От отвращения из глаз текли слёзы. Отвращение к себе, к нему, к Сентфору… ко всей этой мерзости.       Прикосновение теплых пальцев к предплечью, и я совершенно сухая стою в домике. «Позёр» — пронеслось в голове. Он стоит рядом, с любопытством оглядывая убогий сумрачный интерьер старого дома лесника.       — Ты отрастила острые зубы, моя дорогая, но я не уверен, что твоего яда хватит, чтобы меня уничтожить. — Он усмехнулся, начиная знакомо мерить помещение шагами. — Итак, зачем тебе столь срочно стало необходимо уединиться здесь со мной? Не спорю, очень льстит, но…       Я закатила глаза и начала разжигать свечи.       — Сейчас всё узнаешь и увидишь. — Мрачно пообещала я. — Только сними маску. Я прямо умираю от желания видеть твоё лицо, когда ты узнаешь одну ну очень неожиданную тайну.       На моей шее сомкнулись знакомые пальцы:       — Ты приказываешь мне? — Бархат исчез, из-под маски разносилось раздраженное шипение. Будто я ткнула палкой в змеиное гнездо, в котором лежит молодая кладка: — Моя дорогая, кажется, ты позабыла, кто диктует правила…       Я с ноткой ненависти смотрела в серые глаза в прорезях маски, окаймленные сеткой шрамов. Когда-то эти глаза смотрели на меня сверху-вниз. Когда-то он брал меня… и это было больно и сладко. Я вздохнула, чувствуя неуместное возбуждение.       — Сними маску. Пожалуйста.       Он хмыкнул, продолжая удерживать меня за горло. Маска скользнула в сторону, увлекаемая его пальцами. Рубцы оплавленной кожи, такие же, как воск свечей, растекающихся по столу. Гневно подрагивающие губы. И глаза, впившиеся в моё лицо, ожидающие отвращения или, что я отведу взгляд.       — Я не боюсь. Не испытываю отвращения. Смирись. Так было изначально. Ты просто слишком заигрался. Но, полагаю, пора уточнить правила этой — новой — игры. А теперь, отпусти мою шею и постарайся не подпалить свой плащ. Здесь нет огнетушителя.       Хватка на шее ослабла. Он усмехнулся и убрал руку вовсе. Я пошарила по тускло освещенной свечами комнате взглядом. Сумочка валялась там же — на диване в углу. Я вытащила из неё конверт и протянула Человеку. Молча. Отрывистые движения.       — Что это?       Я возвела глаза к потолку:       — Тебя разорвет от неудовольствия, если эту тайну ты разгадаешь без подсказки со стороны?..       Снова усмешка. Длинные пальцы, некогда ласкавшие меня, взяли конверт, откидывая край и извлекая снимки, любовно разложенные в хронологическом порядке.       О, как же долго я ждала этого дня. Этих эмоций на покрытом шрамами лице. Этого удивления, этих внезапно сузившихся зрачков. Пальцы перебирают снимки. Медленно, неторопливо. Вглядываясь и, кажется, принимая новый уклад… жизни? Да нет… вряд ли. Монстр не может принять чужие правила. Он только может навязать свои. Я с любопытством отметила, как он дрогнул на шестом фото. На седьмом скинул плащ, бросив его прямо на пол. На восьмом устало опустился на диван.       А я… я упивалась. Монстр, ты попался в ловушку куда более древнюю.       — Это невозможно… — на девятом фото произнес он.       Снимок был сделан месяц назад. С него чуть колючим взглядом, со знакомой до боли усмешкой, в объектив фотоаппарата на Человека взирал мальчишка. Русоволосый, с точеными правильными чертами лица, мягким бархатом кожи. Такой же медово-молочной, как до пожара была у его отца.       — А прожить три сотни лет возможно? Лепить маски на морозник, уродуя людей возможно? Быть… монстром, злом воплоти… возможно? Ответь мне?.. Возможно ли это всё?.. — Я почувствовала жгучие дорожки слёз на лице.       «Он еще и не верит… Ублюдок…» — пронеслось в моей голове.       Я взяла пачку сигарет, оставленную Никсоном и распахнула окно, закуривая. Дождь кончился, от леса и озера веяло прохладой. Едва спичка тронула кончик сигареты — табак вспыхнул и прогорел до бычка, едва не опалив мне пальцы.       — Мать моего сына не будет курить. — Мягко произнесли за спиной.       Я оскалилась:       — Мать твоего сына десять лет как-то выживала без твоего участия. А твой сын рос девять лет без отца. И вот, сейчас, ты снова диктуешь мне правила поведения? Не слишком ли это?..       Створки окна захлопнулись с глухим стуком.       — Не при мне. — Уточнил он.       Я вздрогнула, опускаясь на диван, глядя на него, глядя в растерянность вечно надменного лица. Это не было местью. Или лишь отчасти. Мне нравилось, что удалось сбить спесь с него. Но было жаль, было невероятно обидно, что всё произошло именно так…       — Как его имя?.. — голос снова дрогнул. Никакой властности. Он просто выяснял обстоятельства.       — Оливер. Оливер О’Нил. Ему девять лет. Я родила его в Балтиморе. Второго августа восемьдесят седьмого. Помнишь, когда ты пришел ко мне в больницу?.. — Я обхватила себя руками, всеми силами стараясь унять озноб. — Второго декабря. Ровно девять чертовых месяцев. А следом еще девять лет и три месяца.       В домике было невероятно тихо. Слышно было потрескивание свечей и легкий гул ветра под черепицей. Окончательно разошлись тучи, являя полную луну и звездное небо. Кажется, мой первый мужчина превратился в статую. Мне невероятно хотелось оказаться сейчас в этом разуме темного манипулятора. В голове этой машины для убийств.       Я поднялась с дивана, нервно меряя комнату шагами.       — Когда я приехала в Балтимор всё казалось нереальным. Я вздрагивала от каждого шороха. А потом… потом начался токсикоз. Вот так просто… я забеременела с первого же раза. От тебя. Но, черт возьми, «это невозможно». Я думала сделать аборт. — Человек вздрогнул, поднимая на меня взгляд, словно хотел убить им на месте. — Не смогла. Хотела отдать на усыновление. И снова не смогла. Когда Оливера принесли… Ты… ты не понимаешь и никогда не поймешь этого. Он смотрел так же как ты. С требованием любви. Без предисловий. Сразу серые глаза. Цепкие, умные, наблюдательные. Кривящиеся в усмешке губы. — Я расхохоталась, шмыгая носом и размазывая слёзы по лицу. — Такие же губы. Только маленькие. Детские. И он рос. Всё больше становясь похожим. Не на меня. На тебя. До капли. Скажи, что он не твой… Не можешь? Вот и я бы хотела сказать… но не могу. Бесёнок в детском теле. С невинным взглядом, в гневе способный на любую авантюру, на любую гадость. Но стоит только показать, что его любят — шелковый ангел.       Я отвернулась, чувствуя, что меня трясёт, словно припадочную. Слёзы градом из глаз. Они наконец отмывали все эти тайны. Все кошмары моей новой жизни в Балтиморе. Еще более одинокой. Еще более пустой. Я так и не смогла подпустить к себе ни одного мужчину, разрываясь на куски от отвращения к себе, при одной только мысли, что моего тела будет касаться кто-то другой. И Оливер… я не могла. Не хотела лгать ему, представляя другого мужчину, как отца.       — Как же я тебя ненавижу… — Всхлипнула я, срываясь на крик: — Ненавижу тебя! Ненавижу, слышишь?!..       Движение едва заметное глазу. Меня впечатывают в стену. Губы разрываются от напора. Его невозможно сдвинуть. Невозможно отпихнуть. Это как пресс… Но и сдаваться я не хочу. Слишком много боли.       — Отпусти меня… Ублюдок! Немедленно!.. — И дергаться бесполезно. И орать тоже.       — Нет. — Просто и лаконично. — Смотри на меня.       — Пошел к черту! — Я бью его, нанося удар за ударом. Будто в стену.       Слёзы душат окончательно. Я начинаю задыхаться, хватая пропитанный сыростью воздух домика у озера губами. Ах, это сладкое слово — истерика. У меня её не было с того момента, как я узнала о беременности. Десять лет назад я плакала в последний раз. Топила в слезах все, что со мной приключилось в Сентфоре. Точно так же, задыхаясь и проваливаясь в безвременье. Пока не наступало утро. А потом снова вечер — снова слёзы. Мать отказалась от меня. Отец первое время помогал финансово. И всё. На этом — все. Такой была моя жизнь. Но я вывернулась. Смогла выжить, вырастить и воспитать своего чертенка. Чтобы теперь снова стоять перед ним, позволять целовать себя, снова пользоваться собой. Как тогда…       — Смотри на меня, — повторил Человек, поднимая моё лицо за подбородок.       Теплые пальцы. Длинные, чертящие дорожку от нижней губы до краешка подбородка. Серые глаза в ореоле сетки шрамов. Покой со вкусом гари и пламени. Пепел да слёзы — из них он состоит. От корки до корки, куда не загляни. Он открылся мне?.. И становится еще хуже. Еще больнее. Я жалела его. Оливера, себя… Я жалела всех и вся.       — Зачем?.. Ведь ничего не изменится… — всхлипнула я, — я лишь хотела, чтобы ты знал… И всё…       Теплые пальцы пробежались по щекам, стирая слёзы и отводя с лица растрепавшиеся волосы. Его нежность никогда не бывала банальной. Вот такой монстр. Вот такое зло в конечной инстанции. Чистая квинтэссенция мести и ненависти. И руки, что гладят меня — в крови по самую шею. И губы, что шепчут… что они шепчут?..       — … люблю…       — Нет…       — …я люблю…       — Нет!       — …Я люблю тебя, Сара…       — НЕТ!!! — Ору я в это… любимое лицо.       Снова слёзы.       Он собирает их губами, продолжая шептать, лгать мне. Как лгал прежде.       — Монстры не умеют любить… — Выдыхаю я в его губы, всхлипывая.       — Значит, не такой уж я и монстр, моя милая…       Снова движение губ, ласкающее. Язык требовательно проникает в мой рот, заставляя открыть его предельно широко. Он восторженно проваливается в эту встречу двух желаний. Двух одиночеств. Некогда встретившихся и снова разбросанных ненавистью, словно ураганом.       — Я ненавижу тебя… — и снова в его губы сыпется ложь, вклиниваясь между поцелуями, — ненавижу… ненавижу… ненавижу…       Он ласкает мою шею, стягивая топ, освобождая тело, добираясь до того, что ждал те десять лет, что его ждала я. Снова. Размывая моё зрение слезами, срывая с губ слова, которые уничтожают нас обоих. Проникая под кожу вторящим мне шепотом:       — Люблю тебя…       Одежда разлетается листвой. Осыпается на пол, оседая ковром в этой мерзкой убогой сырости. И в свете свечей я вижу эти рубцы и шрамы. Наконец-то честность без прикрас. Монстр во всей красе. Мой желанный монстр. Знакомо движущиеся в теле пальцы, ласкающие, требовательные, проникающие глубоко и быстро, подводящие, подготавливающие. Для него. Я больше не отвожу взгляда, лишь сотрясаюсь, чувствуя, как он стремительно перемещается к дивану, укладывая меня спиной на скрипучие продавленные пружины.       — Я ненавижу тебя… — шепчу в его губы со стоном разрывающего изнутри наслаждения, сметающего последние барьеры, — ненавижу, потому что так и не перестала любить!..       — Ты — мой рай. Мой личный Мир Грёз. Так было всегда. И я тебя нашел. Десять лет назад… — обжигающий шепот в шею, вызывающий вторую волну наслаждения, увлекаемую пальцами.       Я выгибаюсь навстречу предельно глубокому вхождению твердой, словно камень, плоти. Снова придавленные над головой руки. Гипнотизирующие серые глаза, от которых невозможно оторваться. Он движется во мне медленно, вспоминая, впитывая, отогревая. Моё завершение. И моё начало в темноте. В висок сыплются стоны его удовольствия, разрывающие меня на куски очередной волной желания. Сокрушительной и уносящей остатки адекватности.       Поднимает моё бедро, заводя почти до плеча, освобождая себе путь, манёвр на узком продавленном диване. Отпускает мои руки, протискивая ладонь под лопатку, удерживая меня, фиксируя, почти до надлома костей, заставляя вскрикивать от каждого глубокого вхождения в моё тело. Болезненно, грубо, пытаясь за раз вбиться за пропущенный десяток лет.       — Всё та же… такая же узкая, такая же нежная… моя… милая…       — Мне… мне больно…       — Мне тоже. — Чуть хрипло отвечает Человек, но замедляется. — Ты делаешь мне больно одним своим существованием.       Я сглатываю пересохшим от наслаждения горлом, проталкивая наружу новый поток слёз:       — Смотри на меня. — Собираю пальцами русые волосы, отводя их с обезображенного лица. — Ну же. Я хочу тебя любить. Всего!..       Серые бездны осколками впиваются в мою душу. В них нет… нет ни ненависти, ни мести. Только знакомое требование — «люби меня». И я подчиняюсь.       И… он улыбается. Не саркастично, не ехидно. Как обычный… обычный мужчина. Без всех кошмаров и причиненной кому-то боли. Хватка становится мягче. И болезненная страсть отступает, становясь призрачным фоном где-то в прошлом. По телу скользят ладони, лаская и стягивая тонкие струны запретного желания, для какого-то неведомого ноктюрна. Или целой симфонии.       — Люби меня… — шепчет Человек.       — Люблю…       И замирает время. Мягкие волны движений. Нежная заполняющая глубина. Под пальцами скользят рубцы. И снова губы… их бесконечный танец на моих губах. И с каждым выдохом, с каждым стоном. Это почти рай. Это почти прекрасно. Лишь разуму это не доказать. Пока я не смотрю снова в убийственную серость глаз отца моего ребенка. Который снова со мной и во мне. Он смотрит без похоти. Он смотрит с любовью в моё сердце, собирая дыхание с губ, заставляя… всё же заставляя любить себя.       Он садится на диване, увлекая меня следом, опуская на свои бёдра в нужном нам ритме. Это острее. Это иначе, чем в больнице десять лет назад. И снова серость смотрит совсем по другому. Снизу-вверх, предельно нежно, скользя языком по моим губам, выпивая с них стоны, скользя по вспотевшей спине, очерчивая рёбра пальцами, чуть сжимая грудь. Он не ведёт. Он хочет показать, что умеет делать меня счастливой. Хотя бы так. Ведь иначе ему не позволено.       И я позволяю себе то, что хотела. Слишком давно. Слишком сильно.       Оттягивая волосы влажные от страсти, душу его поцелуем, рукой, перекрываю кислород, ловя губами улыбку, опускаюсь бёдрами на него всё сильнее, выкрикивая в губы всю свою боль, кусая их, сминая в порыве отвращения… к себе… за то, что снова отдаюсь… своему любимому монстру. Своей тайной опасности. И пальцы смыкаются на рубцах, на сетке шрамов, ловя его грохочущий пульс на горле, его стремительно подлетающее желание.       — Я бы хотела раздавить твоё сердце. Вырвать его и заставить навсегда умолкнуть в моих руках. За то, что ты со мной сотворил… Но не смогу… — выдыхаю в улыбку на его губах, — ты… отец… моего… сына…       Серость становится желанно серьезной. Облетает остаток наигранности, фальши. Он снова тот, кем был до пожара. До проклятия. Только на эти несколько минут, часов, дней… Наше время. Его и моё.       — Люби меня… прошу, просто люби… — горячечно шепчет Человек.       Руки стискивают моё тело в объятиях, будто спасательный круг. До музыкального хруста рёбер и позвонков. Симфония — игра тысячи стонов на инструментах губ. И сердце улетает куда-то вниз, разбиваясь вдребезги, выскальзывая из пальцев, падая на пол. Два сердца, которые, кажется, меняются осколками, чтобы пересобраться во что-то бесконечно похожее. С каждым движением опускающихся бёдер, с каждым болезненным вхождением горячего тела в моё. Это длится так долго. Так мучительно долго, что сдерживаться больше нет сил.       Снова волна наслаждения. Заполняющая, стекающая белым семенем по бёдрам. Но теперь это не имеет значения. Я уже не полноценна. У меня уже нет опасений снова стать матерью. Я… чудик?..       Тёплые пальцы стирают слёзы с моих щёк.       — Я найду выход,. Найду, моя любимая…       И почему-то я верю. Сейчас.       Такой узкий и неудобный диван почему-то оказывается способным принять двоих. И даже не раздражают выпирающие пружины. Два тела умещаются под плащом, укрытые от сырости, согревающиеся друг от друга. Сегодня никто никуда не торопится. Сегодня мы вместе. Впервые за десять лет. И все его планы летят к чертям. И моя ненависть улетучивается вместе с обрывками воспоминаний. Лишь только теплые пальцы, перебирающие волосы, лишь только теплые губы, целующие припухшие глаза, лишь рубцы, скользящие под бесконечной лаской моих рук.       — Что будет теперь?.. — спрашиваю в темноту, ведь свечи давно погасли.       Темнота вздыхает и отвечает мне голосом из моих снов.       — Что именно тебе интересно? Жизни «друзей»? Мой зверинец забрал картину и этот сброд свободен. Они уже, быстрее тараканов, разбежались по своим углам и дрожат. Что будет с нашим сыном? Надеюсь, что он обычный ребенок, лишь унаследовавший мой дурной характер, помимо внешности. — Темнота улыбается в мой лоб губами. — С нами двумя?.. Я могу предложить тебе только одно, но не сейчас. Ты нужна ему. Не меньше, чем нужна мне…       Я вздыхаю, гладя пальцами рваный край шрамов на его рёбрах:       — Ты обещал найти выход. Ты должен остаться.       — Всё не так просто…       — С тобой не может быть просто… — В голове проносится голос мамы «детка, не плачь». — Что будет, если ничего не выйдет?       Темнота вновь вздыхает:       — Десять дней, один раз в десять лет…