"Искупление для проклятого"

      — Мисс О’Нил, у вас мальчик.       — Я знаю.       — Может хотите…       — Нет.       Отвожу глаза, чувствуя эту пульсирующую разрывающую боль. Снова и снова волнами накатывают схватки. Делают какие-то уколы и боль отступает. Надеюсь, что навсегда. Больше я этого не хочу.       Не так я себе это представляла. Не в семнадцать. Не в одиночестве. Не так, что скорую мне вызвали соседи в четыре часа утра. Отец приехал, привез часть вещей, которые были нужны на первое время, поговорил с врачами. Ключи от квартиры, которую он для меня снял были только у него и у меня. Он сказал, что пока мальчик не пойдет в ясли, поможет с арендой и деньгами на жизнь. Но дальше — сама. «Умеешь спать с теми, кто тебя бросит — умей и крутиться так, чтобы выжить» — спокойно произнес он в телефонном разговоре. Он не знал, что это не понадобится.              Аборт? О, да… Хотела. Но каждый раз, подходя к отделению — замирала на пороге. Смотрела в пустые лица выходящих женщин. Кто-то плакал. Кто-то как я. Сплошь — приезжие, проститутки, наркоманки, алкоголички и… подростки. Неужели… неужели и я такая же?.. Да нет же! Я положила ладонь на плоский пока еще живот. В последний раз взглянула на дверь больницы и ушла, чтобы вернуться спустя семь с половиной месяцев уже со схватками и не для прерывания беременности досрочно.       — Я знаю, что это даже звучит кошмарно. Мне и самой тяжело, поверь. Но какой я буду матерью… в семнадцать?.. — Я водила рукой по пинающемуся в животе сыну, пытаясь успокоить, это был конец мая. — Что я смогу тебе дать? И ты еще не знаешь, и, надеюсь, никогда не узнаешь — кто твой отец. «Плод любви», я почти сумела тебя полюбить. Видимо, оба твоих родителя — монстры, каких поискать.       Сын затихал.Но руки продолжали скользить по коже живота. Долго-долго. Пока я сама не проваливалась в сон. Я нашла даже работу. Сердобольный адвокат взял на работу сидячей ассистенткой — вести протоколы его записей и размышлений. Не знаю, на что он надеялся… Я печатала быстро. Руки как-то слишком резво привыкли к технике. Я была одной из тех, кого посадили за первый офисный компьютер. Справедливо полагая, что молодые мозги управятся с освоением диковинной техники без особых проблем. Не прогадали. Справилась. Печать документов была освоена довольно быстро.       Декретные были небольшими. Я стала брать подработки на дому. Переписывала от руки тексты, писала статьи для колонок подростковых журналов. Какие-то покупали, какие-то шли в утиль. Нужно было накопить деньги, чтобы уехать куда-то дальше Балтимора. Даже здесь я больше находиться не могла. Здесь моя сказка закончилась в августе восемьдесят шестого, когда отец увёз меня и мать в Сентфор, здесь же она снова закончилась в январе, когда я вернулась из этого адского города. Когда тест на беременность показал две полоски. А ведь я до упора надеялась, что это лишь нервы. Черта с два. Если Сара влипает, то так, чтобы за ушами пыль от ветра разлеталась.              — Уверены, что даже подержать не хотите?       — Уверена.       — Вам принесут документы через двадцать минут.       Из свертка выбивается маленькая сморщенная ручонка и раздаётся требовательный писк.       Я зажмуриваюсь. Сердце скачет, заполняя всю грудную клетку. Сначала, как теннисный мячик. Теперь уже, как баскетбольный. Я откидываю журнал. После операции всё еще больно даже сидеть. Глаза впиваются в эту маленькую руку с непрерывно шевелящимися пальцами, писк разрывает душу в мелкие тряпки.       — Дайте его. Быстрее. Пока я не передумала. — Закрывая глаза, делаю из рук колыбель, как учили.       Медсестра улыбается. Всё действительно очень быстро. В руки ложится теплый маленький копошащийся сверток. И я снова чувствую, что поднимаются слёзы. Но я не буду плакать. Хватит. Маленькие пальцы поглаживают кожу предплечья. Он просто дотронулся. Он не знает, что меня нельзя трогать. Он пока этого не понимает.       Но от прикосновения я открываю глаза.       Я вижу маленькие серые глаза. Он перестаёт требовательно пищать. Мы просто смотрим друг на друга. Молча, спокойно. Во мне что-то сворачивается и испаряется. Эта мордашка еще не раз покажет свой гневный оскал. Да, сейчас он еще отёчный, страшненький. Но волосы уже русые, глаза как сталь, маленькие губы кривятся вздохами в до боли знакомых усмешках. Он делает это неосознанно. Но копирует манеру своего отца. С рождения.       — Полагаю, документы отменяются? — Улыбается медсестра.       Я шумно сглатываю, наблюдая, как сын осоловело хлопает глазами, высовывает язык, зевая. Пригрелся. Вот-вот уснёт.       — Как его покормить? Или его уже покормили? Я просто… не знаю. — хриплю я; голос как из преисподней.       Она терпеливо показывает. В голове какой-то диссонанс с тем, что я ждала. Я вообще не хотела касаться его. Брать на руки. Тем более прикладывать к груди. Но вот эти серые любопытные глаза закрываются, и он умиротворенно обхватывает губами сосок. Дыхание холодит кожу. Он что-то мычит, будто во сне. Засыпает двигая пальцами, всё еще с грудью во рту. Само умиротворение. Сама нежность. Маленькая и отечная. Страшненькая.              — Какое имя внести в документы?.. — спрашивает регистратор.       Я смотрю на сына. «Кто ты? Как тебя зовут? Я ведь даже не думала…» — стремительно пролетает в голове. Я нетерпеливо хожу по палате, удерживая младенца на руках. Чувствую себя девочкой с ростовой куклой. Вот только кукла уже несколько суток требовательно пищит ночами. В свете солнца блестят большие глаза. Им сложно подобрать оттенок — они словно перетекают. И я вспоминаю мальчишку, с которым дружила в школе еще в младших классах. Тут, в Балтиморе. У него были карие глаза, которые меняли оттенок по настроению. Его звали…       — Оливер. Оливер О’Нил. — Вздохнула я, понимая, что пути назад нет.       Внезапно я поняла, что его и не было еще тогда. Все пути за меня были выбраны монстром. Он сам сделал выбор. Выделил меня, осыпал вниманием, лелея какую-то смутную надежду, окутывал своими дурацкими чарами, которые не действовали. Почти. И только ночь в больнице… «А чары ли это были? Или ты сама, добровольно, захотела его впустить? Позволить касаться себя, позволить этим горячим губам ласкать себя, рукам… Позволить так чувственно…» — я вздрогнула, опуская глаза на младенца в руках. Кожа уже такая же как у Человека. Там, разумеется, где она не соприкасалась с огнем. Мёд и молоко. И глаза, которые уже сейчас спрашивают: «ты меня любишь?».       — Да. — Больше нет сомнений.       В графе отца прочерк. Пускай думают, что напилась и отдалась кому-то. Пускай. Я — всё помню и знаю. Этого более чем достаточно. Папа забрал нас с сыном из больницы спустя неделю. Дома уже всё необходимое. Кроватка, коляска, набор пустышек, бутылочек, подгузники…       Дедушка, кажется, рад. С Оливером на руках, он торопливо ходит по квартире, поясняя и объясняя, что и как делать. Говорит, что звонил матери. Она услышала про внука и повесила трубку. Отец не знает всей истории, а мама даже в ней поучаствовала. И я тихо радуюсь, что она здраво рассудила, что её сочтут сумасшедшей.       — Я не знаю, как тебя угораздило, но, я всё-таки рад. — Тихо произносит отец, целуя моего сына в лоб и укладывая его в кроватку. — Звони в любое время. Но, все остальные условия в силе.       — Я понимаю. Спасибо. Отвези в школу документы на домашнее обучение. Мне нужно закончить хотя бы её.       Он кивает и уходит.       Младенец что-то тихо попискивает. Стоит подойти к его кровати, руки поднимаются, и он тянется ко мне, кривя губы. То ли улыбка, то ли ухмылка. Он смешно вытягивает язык. Жмурится, когда я поглаживаю пальцами бархатистые щеки. Я всё же могу ему улыбаться. С ним невозможно быть злой или чрезмерно серьезной. «Люби меня» — читается во взгляде. И я всякий раз вздрагиваю от этого. Ведь их обоих невозможно не любить. Они оба вынуждают это делать. Неизменно, беззастенчиво, любыми средствами. Им нужна любовь. Одному, чтобы выжить, другому за то, что он сумел выжить. Стимул, который необходим двум частям моего сердца.              — Почему я на тебя не похож? — Оливер ковыряет в тарелке с кашей ложкой и болтает ногой, ударяя ею по кухонному острову, раздражая меня. — Ты меня усыновила, да?..       Я упираюсь руками в столешницу, чувствуя, что еще немного и взорвусь. Он умеет доводить меня. Кого-то он мне этим напоминает очень сильно. Но… я знаю, как его утихомирить. Оборачиваюсь к сыну:       — Просто… это сложно объяснить, милый. Ты будешь проходить это в школе, но чуть позже. — Я подхожу ближе, наклоняюсь, обхватывая детские щеки цвета молока и мёда пальцами, целуя лоб, смотрю в серые глаза.       Удары по тумбе острова прекращаются. Он любит мою ласку и сразу перестаёт делать то, что выводит меня из себя. Ему шесть. Он всё больше похож. Не на меня. На Человека. На то лицо, что я видела всего один раз. На иллюзию из прошлого, на лицо, что он гордо носил до пожара. Прекрасное, гладкое, аристократически-надменное.       — Я не глупый. Я пойму! — Оливер жмурится, будто котенок, от скользящих по щекам материнских пальцев. — Расскажи почему я на тебя не похож…       Вздыхаю. Вот уж не думала, что о пестиках и тычинках придется рассказывать так рано. Отвожу ладонями со лба встрепанные волосы сына, которые давно пора подстричь. И с другой стороны, хочется отпустить длину. Чтобы завершить образ. Сделать его маленькой копией чудовища. А нужно ли? Он ведь не чудовище. Но в серых глазах сына: «ты любишь меня?» — неизменная мысль.       — Хорошо. Есть такая наука. Генетика. Это долго и сложно объяснить, но давай… хм-м-м… на примере сока. — Вытягиваю из вазы с фруктами три яблока и один апельсин. — Два яблока — это я; яблоко и апельсин — твой… — я сглатываю, прикрывая глаза, — твой папа. Если яблоки молодые и не дозрели, а апельсин уже успел, сок будет сладким?       Оливер что-то прикидывает в уме:       — Да, наверное… Но ведь яблок больше! Хотя, апельсин слаще…       Киваю, правильно мыслит для своих лет.       — Это второй момент. Который ты опять же будешь проходить в школе… — Снова стук ногой по тумбе. И я прикрываю глаза: — Хорошо. Объясню один раз. Если не поймешь — будешь ждать школу. Идет?       Сын улыбается, обхватывая меня руками за талию:       — Мама?.. А ты знаешь, что я тебя люблю?..       Снова вздыхаю. Знаю. И что отец его меня любил знаю. Правда, уж очень его любовь была болезненно, странной. Почти меня добила. Оставила мне на память это сероглазое и русоволосое напоминание с бесконечным любопытством, которое требуется утолять сию минуту.       — Помнишь, мы записывали мультики на видеомагнитофон, когда в садике был карантин? — Дождавшись кивка продолжаю: — После третьего мультика, записанного поверх остальных, начинали появляться кадры из предыдущих записанных. Помнишь? — Снова кивает. Помнится, тогда он этому очень удивился. — А первый мультик был записан очень-очень хорошо. Так вот. Когда «кассета», то есть я, абсолютно чистая, есть большой шанс, что запись произойдет «от и до». Либо черты родителей смешаются, либо будут преобладать чьи-то одни — самые сильные. У папы оказались сильнее.       Оливер хмурит брови. Не знаю, понимает ли хоть что-то. Но…       — А я красивый? — внезапно спрашивает он, — Ты красивая. А я?       Мне хочется опуститься на колени и рыдать. Но нельзя при нём. Они похожи не только внутренне. Но и внешне. Немое требование вечного убеждения. «Ты красивый. Ты любимый. Ты сильный. Ты нужен мне…» — и повторять это до бесконечности. Мириады раз. Утром, днем, вечером, ночью. Фраза: «весь в отца» — с Оливером стала моим молчаливым спутником.       — Ты очень красивый. — Предвосхищая вопрос, следующий за первым, сразу произношу: — И я люблю тебя больше жизни. А теперь пора в сад, иначе миссис Коллинз будет ругаться.       Оливер морщит нос, приподнимаясь на стуле и обхватывая мою шею руками. Иногда эти объятия меня спасают. Он учится не только требовать от меня любовь, но и отдавать её. Делится теплом, нежностью. Иногда даже заботлив. Когда я свалилась с болезнью научился ставить электрочайник и пользоваться тостером. Я ращу маленького требовательного мужчину. Безумно похожего на монстра. Которого я до сих пор не могу забыть.              — Зачем тебе эти дурацкие фотки? — Оливер ест мороженое в парке на побережье. — Я тут страшный. Особенно на первых трех!       — Не говори глупостей. — Стираю шоколад с носа сына. — Ты был красивым и будешь всегда.       Он млеет и улыбается, протягивая мне мороженое, предлагая откусить от своего вафельного рожка. Шоколадное с карамелью. У меня бы уже всё слиплось. А ему нравится. Всё же он ребенок. Как я не пытаюсь разглядеть мужчину в чертах, а рядом мальчик. Невероятно красивый и обаятельный мальчик. Стервозный не в меру. Всё еще старательно выводящий меня из себя. Но он видит, что мне тяжело. Не ноет, учится отлично. В школу без скандалов. Домой сам и сразу за уроки. А вечером встречает меня с салатом. Потому, что у меня четыре работы. Четыре. И везде всё надо успеть. И я забываю есть, мало сплю, у меня почти нет выходных.       — Ты сильно устала? Может, домой пойдем? — встревоженно спрашивает сын, когда я проваливаюсь в мысли. — Может, мне стоит пойти раздавать газеты?..       Открываю глаза, улыбаясь ему чуть грустно:       — Никаких газет. Давай еще посидим. Завтра я уеду на несколько дней. Может… может всё поменяется. Ты бы хотел, чтобы мы жили иначе?       Он склоняет голову на бок, впиваясь в моё лицо серостью любопытных глаз:       — Чтобы ты меньше работала, и мы чаще ходили гулять?       Я рассмеялась от его честности. В его возрасте, в девять лет, дети уже рвутся на улицу, покорять горизонты, осваивать подвалы и разбивают мячами окна первых этажей. Оливеру не до этого. Он скучает. Он любит внимание и тепло. Ему важно дождаться, собрать ласку, что я даю из последних сил.       Иногда я думаю: что было бы,. что было бы, если бы он смог… смог что?.. Отказаться от своего существования в облике монстра? С силами проклятия на плечах?.. Он не стал бы. Даже ради сына. Не стал отказываться ради меня. «А может,. Может стоило ему, как и Оливеру сейчас, просто говорить, что любишь?..» — интересуется внутренний голос. Может быть… Да только где его искать?       Похороны миссис Хилл — скорбное событие. Но это причина поехать туда. Хотя бы попробовать. Черт его знает — может… только может быть, он меня найдет. Может, еще любит? А монстр способен на любовь? Или это просто вожделение? Зов тела? Что это было? Я до сих пор не понимала этого.       — Завтра утром я отвезу тебя к деду. Всё равно пока каникулы. Съездите на рыбалку, постреляете в тире. А когда вернусь, сразу заберу и пойдем в кино. Договорились?       Оливер дует губы:       — Почему мне нельзя с тобой? Я тоже хочу!       Вздрагиваю. Да, познакомиться с бабушкой, которая считает тебя порождением ада — прекрасная мысль. Или встретиться с отцом, который может, разумеется, и не появиться вовсе. Но к такому развороту семейной драмы я не готова. Стоит прощупать почву. Если… если отец Оливера появится, тогда можно будет подумать о том, что делать дальше.       — Милый, для начала нужно узнать, как там дела. А фотографии… у меня там есть приятели и я хочу показать какой у меня замечательный сын. Похвастаться. — Улыбаюсь ему, снова вытирая перемазанный нос. — Только вот поросёнок редкостный…       Он хохочет, запрокидывая голову. Кажется, так мог бы смеяться обладатель шрамов. Ровные зубы, прямой нос, пухлые губы, едва приметная ямочка на подбородке. Задорный смех. Ласкающий каждый мой нерв, каждую мою застрявшую десять лет назад в горле слезу. Иногда я смотрю на него и проклинаю свои мысли об аборте, о том, чтобы отказаться от него… Мой мальчик не вырос монстром. Да, у него очень… очень своеобразный характер. Но не более. Иногда я жду, что начнется какая-то несусветная гадость, связанная с его отцом. Но всё тихо. И я счастлива, что Оливер именно такой.       Сын смотрит на меня с лукавыми искрами в серых глазах: «люби меня…».              Я просыпаюсь в неудобной позе.       Всё затекло. И эти чертовы пружины. Все бока в синяках.       Резко сажусь, подхватывая укрывающий меня черный плащ, пытаясь прикрыть грудь. Монстр из моих кошмаров сидит в ногах, улыбается. Без язвительного оскала. Просто мужчина. Просто тот, у кого в глазах вечная безмолвная просьба: «люби меня». Просьба, предназначенная мне. Он ведь сказал, что искал меня. И нашел десять лет назад.       — Думаю, стоит поменять место обитания. У нас есть еще несколько дней. — Тихо произносит он, отводя глаза. — Доброе утро.       — Доброе… наверное. — Хмуро подтягиваю колени к груди. — Что ты предлагаешь? Цирк?       Качает головой. Снова любопытный взгляд.       — Здесь сыро. Хотя, признаю, это место теперь наполнено воспоминаниями, к которым я буду возвращаться довольно часто. Чаще, чем к больнице. — В пальцах, словно тасуя карты, он держит снимки нашего сына. — Я не знаю, что сказать. Это… странно.       Кривлю губы в усмешке:       — Не более странно, чем то, что тебе подвластно. И всё же. Куда?       — Для начала оденься. — Мягко просит он. — Здесь холодно, и я бы не хотел, чтобы ты заболела.       — Какая трогательная забота… — но я послушно беру со спинки дивана заботливо собранные им с пола чулки, топ и шорты, начиная натягивать их на себя, — я удивлена, что ты принял это так… спокойно.       Он чуть усмехнулся. Рубцы на лице чуть пугают, но больше тем, что огонь когда-то оставил их на теле, причиняя боль. Делая из него того, кем он стал. Уродуя саму суть, даже больше чем тело или душу. Чтобы из человека появился Человек.       — Не стоит жалеть, Сара. Я к этому привык. Быть может, когда-то, привыкнешь и ты. — произносит он, снова вглядываясь в фото Оливера. — Я всё еще не понимаю…       — …Почему он полностью твоя копия? Почему от меня ничего нет?.. — Я усмехаюсь, застёгивая молнию на шортах. — Знаешь, есть такая теория, что если мать чиста, и сильно любит отца, то дети становятся его копией.       Он болезненно морщится:       — Еще вчера ты плакала от ненависти ко мне.       — Еще вчера ты планировал очередную убийственную гадость. Или нет? Удиви меня. Скажи, что приходил забрать картину и исчезнуть…       Он покачал головой.       — Теперь это не имеет значения.       — От чего же? Я уеду и можешь делать все, что угодно. Я не буду жалеть и плакать. Единственная причина, по которой я приехала — рассказать тебе о существовании Оливера. Я не питаю иллюзий. Не жду, что ты резко пойдешь в церковь отмаливать грехи и просить покаяния. — Я снова испытывала к нему ненависть. Почему-то… — Хотя, знаешь, уже сейчас я думаю, что напрасно всё это устроила. Не стоило приезжать. Не стоило говорить. Ведь ничего не изменится, верно? Ни-че-го…       Человек поднялся на ноги, подходя ко мне. Снова, знакомое до боли движение. Пальцы поднимают за подбородок моё лицо, заглядывая в душу серыми глазами. Жест знакомый. Но не взгляд. Больше нет: «люби меня». В нем есть нечто страшнее: «я люблю тебя». И это мучительно больно. Это даже больнее. Он, как и Оливер, учится отдавать любовь. Вот только сыну девять, и он учится на примерах. А монстру приходится учиться этому самому. Ломаясь и ломая. И я не знаю — выйду ли живой из его обучения.       — Скажи, что выход есть. — Прошу я, сглатывая подступающие слёзы. — Скажи, что больше не испаришься.       Вместо ответа: поцелуй и объятие до хруста костей. И невозможно не обнять в ответ. Потому, что хочется и нужно. Потому, что скучала. Я всё же по нему скучала. И почему-то мне спокойно сейчас. Именно в эту минуту. Именно в этих руках мне спокойно. Даже после всего дерьма, что он сделал со мной. И под щекой грохочет сердце, тревожным напоминанием о вчерашнем пульсе под моими пальцами, когда я сжимала его горло, не в силах сдавить эту чертову шею. Не физически, а морально. Это зло я не могу уничтожить. Оно сильнее меня. Потому, что я его люблю.       — Идем. Я больше не хочу дышать этой сыростью, Сара. — Он отводит волосы с моего лица.       — Куда?.. — Снова спрашиваю я.       Невесомая улыбка прячется под маской:       — Увидишь.       Я думала, нам предстоит долгий путь куда-то в город. Ведь он надел маску. Цирк? Не думаю. Старая «банда придурков», которых я считала друзьями, слишком много знает о шатрах и их обитателях. Неминуема стычка, неминуема кровь. И я не знаю кто в этой истории выживет. Смертей я уже не хотела ни одной из сторон. Почему? Понятия не имею.       Чудовище, каким-то любовно-доверительным жестом, ведет меня за руку, заставляя придерживать плащ, который мне, мягко говоря, велик и тащится по земле, как я его не подбираю. «Тут холодно» — просто и лаконично сказал он, заворачивая меня в черную ткань с алой подкладкой.       Мы только ступили на тропинку, как перед носом появился дом. Вполне современный. Белый сайдинг, окна, двери. Обычный. Крыльцо с какими-то почти высохшими цветами в кадках. Я оглядываюсь, в надежде увидеть соседние дома. Но их нет. Только дорога. Даже без указателей. И редкие фонари. Едва различимые на расстоянии взгляда.       — Где мы? — Хрипло спрашиваю я.       — В твоём доме. — Просто отвечает Человек, подводя меня к входной двери и поворачивая ручку.       — У меня нет дома. Не в Сентфоре уж точно. Только квартира в Бал… — я умолкаю, глядя на него, — …это ведь твой дом, да?..       Маска ложится на столик, под ней пряталась усмешка. Очередная. С горечью и легким отвращением. К себе и своему существованию. Он прошел в гостиную, скользнув пальцами по косяку дверного проёма:       — Я несколько раз пробовал понять — каково это быть нормальным. Дом оставался с тех пор. Последние несколько пробуждений в нем не было нужды и… пожалуй, он просто исчез бы. Но теперь мне хватит сил закрепить иллюзию в этом времени. — Он обернулся, обводя руками комнаты в картинном жесте. — Это твоё. Не подарок. Просьба — будь здесь. Жди меня. Каждые десять лет. Выдержишь?       Сглатываю, отводя глаза. Даже если бы выдержала… не получится. У меня нет десятилетий в запасе. У меня, возможно, и одного-то нет.       — Оливеру, да и мне тоже, лучше оставаться в Балтиморе. Менять город… я… — я выдыхаю, стягивая с плеч его плащ и сажусь в глубокое кресло, — Я не хочу оставаться в Сентфоре, понимаешь? Этот город убивает меня. Ты убиваешь меня.       Он опустился на колени у моих ног. Испытующий взгляд. Проницательная и пронзительная серость, сводящая с ума, обнажающая все пороки и мысли в моей голове. И он видит причины. Я думала, монстры не роняют слёз. Они не умеют жалеть и любить. Он не задаёт вопросов, потому, что видит в моём теле все необходимые ответы. Вчера не смог разглядеть. Слишком сильная буря была из любви и ненависти.       — Мне жаль…       Я опускаю голову, чувствуя, что снова наклоняется чаша со слезами:       — Мне тоже. И я не…       — Погоди. — Он проводит пальцами по моей щеке. — Мне хватит сил тебя удержать. Надо только одеть маску. Прозрачную. Ты её не почувствуешь даже.       Я покачала головой. Нет. Чудиком я быть не хочу. Не хочу быть у него в плену. Даже теперь. Даже потом, когда всё кончится. Пальцы скользят по рубцам на его лице. Почему иногда уродство и красота обретают баланс именно под прикосновениями?.. Почему каждое прикосновение к этой коже пробивает меня разрядами чего-то странного. От желания снова ему принадлежать ночью, ласкать днем… Почему в этих изъянах, оставленных предательством я не вижу ничего дурного?       — Почему?.. — всхлипывая произношу я.       Он касается губами моего запястья, укладывая на колени голову, позволяя перебирать пальцами русый водопад. Так же делает наш сын, когда я забираюсь в постель — неизменный ритуал — он приходит и я пятнадцать минут глажу его по голове. Тот же шелк. Те же волосы. Только короткие…              Я выхожу на крыльцо с чашкой чая. В доме разрывается стереосистема. Надо ведь оправдать бандану с черепом. В кадках цветы. Прополоты, политы. Дом вычищен на максимум. Здесь уютно. Дом ждет своего полноправного хозяина.       Когда стало хуже, и Балтимор перестал держать и привязывать заботой об Оливере, я всё же перебралась сюда. Он оставил мне дом, как и обещал. И до его возвращения мне нужно было дождаться всего три дня. Да, наверное, я одену маску. Я хочу жить. Слишком сильно хочу жить. Есть ради кого.       — Мам, я погнал! — Оливер с чемоданом выходит из дома.       Я улыбаюсь, смахивая слёзы. Девятнадцать ему исполнилось два месяца назад. Высокий, ладный. Русые волосы до плеч. Поставь сына и отца рядом — подумаешь, что братья. Но нет. Точная копия. Филигранная и идеальная. Без единого изъяна. Без единого шрама, не считая тех, что получил, катаясь на коньках в парке.       Я искренне надеялась, что они с отцом встретятся, но, видимо, не в этот раз. Когда-нибудь потом мы… Внутри что-то срывается. Чай выплёскивается на дорожку около дома, кружка разбивается со звоном. Я улыбаюсь потому, что мышцы лица не слушаются. Глаза пока открыты, и я вижу встревоженное лицо Оливера, растворяющееся в темноте…       — Мама!..