"Искупление для проклятого"

      К ней меня вели тысячи дорог. Каждое пробуждение. Каждая ошибка и каждый верный и неверный шаг. К ней и только. Она — надежда с ледяной ненавистью в глазах. С целой бурей чувств и эмоций и с бесценными навыками внутри — понимать, принимать, прощать и любить.       В ней столько образов, едва сочетающихся, но при этом в своём существе она может ловко соединить любой из них, вытягивая на поверхность то одно, то другое. В один день отдаваться, разрываясь стонами, теряя невинность и хрупкость под требовательными ласками. И тем же вечером всадить пулю в того, кто собрал эту невинность. Да, защищая тех, кто ей дороже, чем я. Но почему же это терзало мой разум всего одной мыслью: «даже она меня предала…».       Я видел два преображения самых явных. От милой девочки, девушки к женщине. А после резкое её превращение от женщины к матери. Матери моего сына. От юной нежности к тяжелой измученной одиночеством и болезнью женственности.       Тяжелым бременем стало осознание отцовства.       Я нашел в себе два чувства, которые не могли усидеть в уме и сердце одновременно: стыд и счастье. Стыд, что исчез, и пусть даже имел тому оправдание… Счастье, от мысли, что даже монстр может получить продолжение своей человеческой части. Быть может, она и права. Всё же любила. Не из жалости… Впрочем, какая разница. Я был готов и на такую любовь. И быть может, именно потому, что её любовь омыла часть моего существа появился… Оливер.       Я просыпался с этим именем и засыпал всё отведенное проклятием время бодрствования. Провел его рядом с ней. Пытаясь за семь дней вытравить в нас обоих остатки ненависти, боли, отвращения к прошлому. Заставить до конца чувствовать это время. До капли отдаваться безудержным порывам, не прячась за иллюзиями.       Дом перестал быть отягощающей частью моих сил. Он был придуман и использовался как место покоя. И стал им. Прежде это была точная копия моего сгоревшего жилища. С годами он превращался в нечто современное. Под течением времени. Я как преступник скользил тенью по городу, отмечая детали домов, какие-то внутренние мелочи, чтобы моя обитель не выглядела убогой лачугой трехвековой выдержки. Ведь это — иллюзия. Пожелай и будет хоть дворцом.       И тем смешнее и горче от мысли, что из воспоминаний у меня всё равно уносило либо в больничную палату, либо в дом у озера. Палата была местом её первого и бесспорного принятия меня… Дом стал местом её признания. Первого, и что-то мне подсказывало, что последнего. Она не любила кричать о чувствах, предпочитая доказывать делом, что ей… не всё равно.       Мне было сложно винить её за мысли об избавлении от плода. Но я был рад, что в ней нашлись силы принять нашего сына. Я думал, образы раннего детства давно стерлись из моей памяти, но я смотрел в зеркало своего прошлого и видел мальчика с фотографии. Две идентичные капли, разделенные тремя веками и десятилетием жизни. Смотреть на него было болезненно. И еще страшнее от мысли, что часть моей кары он в утробе мог перенять с семенем, но миновало, и я впервые за века молился этому с благодарностью за милость.       Её точит болезнь. Я узнаю это сам. Силы позволяют видеть гниль не только в душах. Её душа чиста, не смотря на испытания, которые пришлось пережить по моей вине. Но тело… тело страдает куда больше. Я вижу в этой тонкой хрупкости песочные часы. Песчинок в верхней части предельно мало. Мы оба понимаем, что она будет карабкаться до предела. Пусть не ради меня. Пусть ради Оливера, но она постарается дожить. Я предлагаю ей прозрачную маску, прекрасно зная, что ответом будет отказ. Человеческого в ней куда больше, чем прочего и принять мои сомнительные «дары» для неё сродни пытке.       В моём доме она не торопится хозяйничать. Неторопливо оглядывает новые владения, скользит пальцами по корешкам книг солидной библиотеки, с любопытством вчитываясь в названия многотомников. Недовольно морщится от голода, торопливо ныряя в холодильник. Я наблюдаю за ней с каким-то смутным восторгом. Естественность в полном цвету. Стоило только пытаться перестать уничтожать друг друга, обрести одно звено, промежуточное меж нами, связывающее и мы преобразились.       — Ты голоден?       — Я могу не питаться вовсе. Но если тебе требуется компания, охотно составлю, моя дорогая.       Она склоняет голову на бок:       — Что еще мне следует знать? В душ ходишь? А прочие гигиенические процедуры?       Вскидываю бровь, пытаясь понять шутит она или нет. А когда понимаю, что абсолютно серьёзна меня разбирает смех, который я от себя слишком давно не слышал. Впрочем, лучше бы я молчал насчет пищи. Сам попал в капкан.       — Всё включая душ. Не переживай.       Она вздыхает:       — Ну слава богу… А то, я уже начала сомневаться, что в тебе достаточно от живого человека. Впрочем… — Она чуть закусывает губу, поводя бёдрами. — Ладно, у нас есть еще… а сколько времени у нас есть?       — Неделя. — Я отпиваю кофе из её кружки. — И ты будешь отдыхать от меня последующие десять лет.       Она мотает головой. Взгляд мутнеет от слёз. Сара отворачивается, упираясь руками в столешницу кухонного гарнитура. Нам тяжело обоим. Но ей хуже. Ей сложнее. Ей приходится разрываться меж двумя огнями. Еще десяток лет минимум. Я не хочу забирать её у Оливера. Не имею права. Но иначе она не выживет. Её жизнь — приоритет не меньший, чем жизнь сына.       Я обнимаю эти хрупкие плечи, прекрасно понимая, что сам становлюсь всякий раз причиной горьких слёз. Она плачет уже бесшумно. Просто горячие солёные капли, разбивающиеся о белый гранит.       — Прости меня… — Шепчу в затылок Сары. — За всё… Если бы мог отмотать время, что-то изменить… Я бы непременно сделал это. Не подпустил бы тебя и сам бы не появлялся. Моя милая, это не в моих силах. Найди в себе мужество довериться, прими маску и будешь жить столько, сколько захочешь. В последний раз, любимая... доверься мне...       Она качает головой.       — Через десять лет я подумаю об этом. Сейчас Оливер еще слишком мал. Ты вчера сам говорил об этом. Нужно дать ему хоть какой-то старт. Он не простит мне, если я его брошу. Как… — она запнулась, — как ты не смог простить за то, что сбежала в первый раз.       Сара резко обернулась, вглядываясь в моё лицо. Первая, от кого я не хочу прятаться. Первая, кто видит всё от начала до конца и не морщится, отводя взгляд. Принимает и не боится касаться. И я таю от её рук на теле и лице, превращаясь во что-то не из этого мира. Что-то куда более живое и чистое. Но этого всё равно слишком мало.       — Как снять проклятие?.. — тихо спрашивает моя любовь.       Мне остаётся лишь покачать головой:       — Передать. Но я не готов… обрушить эту кару на кого-то другого. Это только мой грех. Теперь только мой.       Она отводит глаза:       — А мне? Мне что делать?.. Почему с тобой всё всегда на грани и так сложно? Ну почему я не смогла полюбить кого-то нормального, обычного… — Она всхлипывает, упираясь мне в грудь лбом и стуча кулаками по плечам.       Удары лёгкие, но они разбивают что-то внутри меня. Выдергивая изнутри что-то стремящееся наружу. Какой-то свет, какую-то боль, которую я старательно заливал чужой кровью, в надежде заполнить эту ненасытную утробу мести Сентфору, Аннет, людям, что презирали калеку. Почему именно сейчас?..       Голубые глаза снова поднимаются, заглядывая в самую темную часть меня.И от этого внутри меня что-то сжимается, стряхивая пепел многовекового зла. Пепел костра, в котором сгорела первая любовь, пепел, павший на мои плечи самой разрушительной карой. Я невольно обнимаю её. Руки двигаются отдельно от моего разума, тянутся к этой хрупкости, прижимая её к груди, желая запомнить и снова впитать, как прежде впитали нежность тела шестнадцатилетней девочки.       — Я люблю тебя, моё чудовище…       Чистота признания рванула беспощадными когтями сердце, стряхивая трехсотлетнюю пыль, всю шелуху ненависти и боли, что питала меня, полнила силой, неподвластной простому смертному. Я наклонился к желанным губам, испивая с них, кажется, саму жизнь, падая в беспамятство этого плена. Лишь горячие слёзы и прерывистое от переполняющей нежности дыхание… Она пила меня, как бездонную чашу, высушивая неиссякаемые источники ненависти, вцепляясь в отвороты жилета тонкими пальцами, не желая отпускать из плена своего тепла. И я покорно растворялся в ней…       Её била дрожь. От каждого моего прикосновения. Не знаю, что с ней делала эта любовь. Не знаю, что она чувствовала сейчас. Но я испытывал боль, которую мечтал у неё забрать и разделить. Но не мог. Цена могущества — забирать жизни, а не возвращать их. Я властен лишь над масками. И она не желает принять эту власть. Не сейчас.       — Согрей меня.       Пальцы пробегаются по жилету, неуверенно, но упрямо расстегивая мелкие пуговицы. Я поднимаю свою любовь на руки. Здесь точно не стоит оставаться. После домика у озера в доме есть куда более удобные места. И я невольно улыбаюсь её желанию. Когда бы я мог помыслить, что она будет хотеть этого снова. Со мной.       Спальни небольшие. Выбираю свою. Которая безраздельно вскоре будет принадлежать ей, если только она решит перебраться в Сентфор до конца моего следующего сна. Вторую запросто можно отдать Оливеру. Им здесь будет комфортно. Теперь я понимал, зачем дом был создан так давно. Не для меня. Для них.       Я опускаю её на пол комнаты. Сара подняла голову, скользя невесомыми поцелуями по моему лицу, запуская пальцы в мои волосы, вынуждая склоняться в поисках желанных губ, чтобы пить с них дыхание. Ни капли брезгливости, отвращения, жалости. Лишь чистая незамутненная нежность каждого прикосновения нежных тонких рук. Я таял под лаской её объятий, позволяя себе вновь срываться в голубые льдинки глаз.       Торопливые попытки избавиться от одежды, пальцы не слушаются нас обоих. Мы будто подростки, дорвавшиеся друг до друга, пока никто не нарушит нашего уединения, стремительно расстегивали всё, что сдерживало нас от слияния. От её губ, скользнувших по плечу я прикрыл глаза, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Она лишь улыбнулась, я ощутил это кожей…       Всё такая же невесомая, подхваченная на руки в потрясающей наготе любимого мною тела… Лишь успеваю одернуть покрывала, чтобы уложить свою любовь на хлопковые простыни, укрывая её собой, защищая от мира и себя самого. Теплые пальцы читают узор шрамов моего тела, будто неизвестный рисунок. Неизвестный для всех, кроме неё. Она призывно обхватывает меня ногами, касаясь губами шеи.       Я ласкаю её взглядом, кончиками пальцев, губами… Боясь, до сих пор боясь, что это только сладкий сон одурманенного цветами морозника сознания. Слияние тел в ритме её и моего сердца, я наблюдаю, как трепещут от наслаждения её ресницы, приоткрываются искусанные в страсти губы. Она изящно выгибается в моих руках, прижимаясь всем телом, тянется ко мне пробегая кончиком языка по моим губам, вынуждая сорваться в сладость пьянящего поцелуя.       Преклоняясь перед её нежностью, я исступленно шепчу её имя в милые губы, прошу о прощении, о помиловании, о любви, глядя как она с пленяющей страстью утягивает меня в туман своего желания, вынуждая ускориться, наблюдать за этой прекрасной, любимой и такой желанной женщиной с внутренним восторгом.       Закрыв глаза, проваливаюсь в эту нежность, позволяя себе погружаться в её тело вслед за скачками венки на её тонкой шее под матовой кожей. Всё быстрее, всё глубже, всё нежнее. Слушаю её стоны, стягивающие с меня остатки ненависти и налёт чужой, давно пролитой, крови жертв собственного злого гения.       Она выдыхает последний крик мне в шею и разражается сладкой судорогой собранного удовольствия, увлекая меня следом. Двинувшись до упора в любимом теле, я со счастливым стоном падаю в её объятия, чувствуя умопомрачительное наслаждение.       — Моя любимая… моя чистая нежность… — шепчу в её шею.       Слух ласкает тихий смех, и снова тонкие пальцы гладят мою голову, будто оберегая от забот. Я схожу с ума от наслаждения, слушая стук её сердца. Мысли мечутся в сознании, выталкивая на поверхность тысячи вопросов, ни один из которых я не хочу задавать сейчас, чтобы не прерывать этой сладкой неги. Её пальцы поглаживают мои плечи, шею… я тону в нежности.       Нас ждет всего неделя… Которую я хотел бы подменить на вечность.              Она еще спит, но я ласкаю прижатое ко мне обнаженное тело. Пальцы скользят по нежной коже, словно в молитвенном экстазе. Я не могу смотреть на неё спокойно. Никогда не мог. С самого начала она вызывала во мне острую потребность в себе. С первого взгляда. Хотелось влезть в её тело, в мысли… Заставить любить себя. Любой ценой. А оказалось, что все куда проще… просто дать ей время.       Я скользнул губами по изгибу её груди, ощущая участившееся дыхание. Но я питался её страхом, мечтая о любви, о вечности с ней. Разделенной на двоих, разделившей мир на до и после. Заставлял себя думать, что за ангельской внешностью кроется зло. Я ошибался.       Трепетное движение языка к широко разведенным бёдрам Сары, и она выгибается в постели, запуская пальцы в мои волосы, пробуждаясь со сладким стоном.       — Доброе утро… — я ласкаю губами нежную плоть, чувствуя, как она вся превращается во взрывную волну удовольствия.       С ней приходилось учиться любить иначе…              — Вода холодная! Ноябрь же… Какое плаванье?! Поставь меня на ноги,. ну пожалуйста!.. — Она почти пищит, пытаясь выбраться из объятий.       — Не переживай, она тёплая. — Я улыбаюсь в темноте, удерживая её на руках.       Силы нагревают темную гладь воды вокруг наших тел, и она удивленно замирает, прекратив вырываться. Тонкие пальцы поглаживают мои плечи, она восторженно прижимается к моей груди.       — Я никогда не привыкну, что ты не совсем обычный… Человек… — улыбка прикасается к моим губам.       — Тем больше шансов удивить тебя… — я восторженно прижимаю к себе свою нежность, погружаясь в воду до самой шеи. — Моя прекрасная…              Я ухожу в лес. Чувствую её встревоженный, уже переполненный тоской взгляд. Жалею лишь о том, что так и не смог уговорить её разделить со мной вечность. Ночь и звуки леса знакомо окутывают меня в кокон ощущений, погружая в воспоминания об этих семи днях. О лучших семи днях за несколько сотен лет.       Опускаюсь на землю, покрытую ковром из морозника, прелых листьев и прикрываю глаза, чувствуя, как дьявольские цветы затягивают меня в свою утробу, растворяют в тишине леса. Я проваливаюсь в бездну, уже не чувствуя цирка. Не чувствуя ничего, кроме воспоминаний о Саре. Я стал слишком чист всего за семь дней, за которые нежность рук смогла смыть часть пепла с почти мертвого сердца. Я глубоко дышу, чувствуя этот мир без времени и пространства, без каких-то известных констант. Только темнота и образы.       Образы из моей головы. Суматошные кадры воспоминаний каждого дня с первой встречи с моей любовью… Нежное дитя, молодая девушка, дальше меня встретит прекрасная женщина. Три части одного целого существа, полностью заменившего мне всё, что прежде было неотделимым от моей сути.       И я рад бы уже уйти, обрести покой… но я тяну… хочу еще хоть раз побывать в этих объятиях, которые перестали уничтожать меня. Я должен проснуться и встретиться с ней еще раз. Спустя десяток лет. Вновь чувствовать дыхание и мягкие губы на уродливом лице, чувствовать нежные пальцы в своей душе, очищающие меня. И снова видеть эти голубые глаза, в которых я утопаю, отмываясь от ошибок прошлого, которые когда-то совершил.              Я выхожу из леса к дому.       Лишь успеваю набросить морок на своё лицо и сбросить маску. Мой… сын. Сидит на крыльце. И если бы не фото. Если бы не прошлая встреча с моей любовью, я бы решил, что рассудок меня подводит. Но нет. Сомнений быть не может.       Он поднимает голову, словно что-то чувствует. Он поднимается со ступенек и делает торопливые шаги навстречу. И, разумеется, в серых, таких похожих на мои глазах, нет ничего кроме злости и отчаянья. Каждый из его ударов справедлив и оправдан. Ненависть переполняет его. Я не уворачиваюсь.       — Её… больше… нет! — Кричит Оливер.       Мир замирает.       Внутри обрываются последние, очень тонкие струны и я проваливаюсь туда откуда только недавно успел выбраться. Мальчишка продолжает осыпать меня ударами, которых я не ощущаю. Если бы он только мог, если бы у него только вышло это — позволил бы убить себя не задумываясь. Но у проклятия слишком хорошая регенерация.       — Сколько дней?.. — Разбитыми губами спрашиваю я.       — Ты! Выродок! — Удар в скулу почти роняет меня на землю. — Если бы ты не бросил нас тогда, она бы не надрывалась на нескольких работах! Осталась бы жива! Ненавижу! Ненавижу!!!       — Сколько. Дней. Назад. Оливер? — Я встряхиваю его за плечи, пытаюсь продавить гипнозом гнев, проклиная себя за то, что делаю это с собственным сыном.       Не действует. Часть проклятия всё же у него. Самая полезная — я не могу на него воздействовать. Он спихивает мои руки, с яростью глядя в лицо, как две капли похожее на собственное.       — Что это изменит?.. — Сын кривит губы, и я снова вижу себя. — Три дня её нет. Три, слышишь?! И последние её слова были: жди отца. Да только к черту тебя! Зря ждал… Теперь я мечтаю своё лицо содрать с мясом! Только бы не быть на тебя похожим!       Я вздрагиваю от этих слов. Морок падает.       Оливер отшатывается, как когда-то Сара в больничной палате, когда я показал ей прежний вид, что был до шрамов.       — Нет нужды уродовать себя… — Тихо произношу я, глядя в глаза сына. — Дом твой. Делай с ним всё, что пожелаешь. Я не буду вести оправдательных речей — моим поступкам оправдания нет и не было. Равно как и не стану объяснять всё, что происходит сейчас, всё, что ты увидел сейчас. Ты волен делать то, что сочтешь нужным, но знай, что она от меня спасалась, спасала и тебя. И была в полном праве ненавидеть меня до последней минуты, но ей хватило сил найти место прощению. Надеюсь… надеюсь и тебе их хватит. Когда-нибудь очень далеко в будущем…       Я отступил обратно в лес, сливаясь с темнотой, наблюдая, как мальчишка озирается с удивленными глазами.              — Человек должен исчезнуть… — шепчу я себе, глядя на оранжевые сполохи.       Во рту привкус крови. Тело излечивается медленно. Впрочем, это и не важно. Всё это более не имеет никакого значения. Я наблюдаю за пламенем костра, освещающим поляну. В сполохах сгорают остатки моего прошлого. Сотни масок, которые так и не обрели своих носителей. И костер поднимается всё выше, рассыпая снопы искр.       В него летит открытая банка морозника. За ней другая. Третья частично выливается на проклятое полотно. И на меня. Пропитывая темноту соком дьявольских цветов. Я готов. Теперь я готов следовать в бездну, какой бы она не была. Что бы там не ожидало.       Я с улыбкой, которую давно забыл, рассматриваю метку на собственном лице, что отпечаталась на картине. Надеюсь, этого шага хватит, чтобы рассеять проклятие «четверки» над городом.       Городом, который подарил мне последнюю любовь.       И я делаю шаг, держа в одной руке картину, а в другой свою маску.              Белый туман и нежные руки. Пальцы пробегают по моему лицу, заставляя недоверчиво прислушиваться к ощущениям из страха открыть глаза…       — С возвращением… — касаются моих губ до боли знакомые губы Сары. — Ты нашел в себе силы…       Ни грамма боли, обиды в этом голосе, ласкающем мой слух, будто музыка прежде любимой скрипки. И пальцы… теплые, живые… Я еще крепче зажмуриваю глаза, внутренне молясь, чтобы наваждение не рассеялось, но не могу себя заставить поверить, что она уже ждет меня здесь. Прижимаю её ладонь своею к уродству собственного лица, впитывая легкое невесомое тепло, каждое движение большого пальца, продолжающего оглаживать рубцы.       — Смотри на меня… — и в голосе я слышу улыбку.       Послушно размыкаю плотно сжатые веки. Мир Грёз и моё милое видение.       — Как это возможно?..       Голубые омуты прищуриваются в очередной улыбке:       — Ты хоть скучал по мне, моё чудовище?..       — Безумно!.. — Порывисто притягиваю её в объятия.       Этот смех… Он лечит все раны моего сердца. Голова кружится от переизбытка расплескивающегося, кажется, в самом воздухе счастья. Руки недоверчиво скользят по телу, укрытому одеждой, по её лопаткам, словно желая убедиться, что там, где-то под одеждой, есть белоснежные крылья. Они есть точно, просто я еще слишком тёмен сердцем, чтобы видеть их своими глазами. Сердце разрывается от стыда. Я причинил ей столько боли…       — Поднимайся. — Она снова целует меня. — Пора двигаться дальше.       — Куда? — Я слушаюсь безоговорочно.       Она отводит взгляд.       — В изнанку. В адскую часть. Я больше тебя не оставлю. Хотя бы здесь… — голубые глаза снова заглядывают в душу, — прости нашего сына.       Качаю головой:       — И не собирался злиться, моя милая. Все обвинения в мой адрес заслужены. И я не в праве винить его хоть сколько-нибудь.– Скольжу пальцами по матовой бархатистой коже её щеки, впитывая тепло, каждой клеточкой своего темного существа.- Я всё еще не верю, что ты здесь. И… нет. В изнанку я пойду один.       Сара качает головой, уверенно заглядывая в мои глаза. Переубедить не выйдет. Она всё решила.       — Неужели выхода нет? — Я чувствую, что за свои грехи тяну её в бездну. — Неужели нельзя как-то иначе?       Моё видение отводит глаза:       — Десять дней, один раз в десять лет…       Обхватываю милое лицо пальцами, скользя по матовым щекам:       — Ведь нам не привыкать. Дождемся. Ведь теперь у нас вечность, любовь моя… Прежде ты из-за меня страдала. Пора и мне вкусить все плоды своих грехов и поступков…