burning neon

Он смотрит на него, точно чего-то ожидая, но Шото не может дать ничего взамен. В чём смысл психотерапевтов? Делиться мыслями, чувствами, проблемами? Это ему совершенно не подходит. Но Сайлас далеко не такой, как другие психотерапевты. Шото знаком с ним с детства, и он лучше всех знает модель поведения, которую Шото демонстрирует из раза в раз. Эта модель заключается в том, что он… ничего не делает. Ничего не говорит, ни о чём не спрашивает. Даже не двигается. Он садится на диван, закидывает ногу на ногу и пристально смотрит на Сайласа. А тот сначала внимательно разглядывает его поверх своих очков, а затем хмыкает и переключает внимание на книгу, которую держит в руках. По окончанию отведённого времени они просто расходятся. Но в этот раз Сайлас понимает, что всё будет иначе. Это Шото тот, кто назначает встречу. Не будучи подосланным Иидой, Сайлас сначала недоверчиво оглядывает Шото, а затем ненароком поглядывает на дверь, очевидно чуя какую-то подставу. Но её нет. Просто пришло время. Сайлас даже не достаёт одну из книг со своих стеллажей. Он приглашает Шото присесть, и тот устраивается в любимой позе. На этот раз его руки сомкнуты на коленях, а не раскинуты по спинке дивана, как обычно. — Я слышал, что произошло, — он начинает первым. Не берёт в руки блокнот или хоть что-нибудь, чтобы вести записи, а, скорее, проверяет. — Но не думаю, что тебе сказали что-то, чего ты не знал до сих пор. Значит, есть причина, по которой мы тут собрались? — В последнее время мне стали сниться сны, — он мельком поглядывает на стакан воды на столе перед ним. Хочется курить. — А иногда это и не похоже на сны вовсе. Как будто какие-то чёртовы видения вдруг возникают в моей голове и буравят её до определённого момента, а потом исчезают, словно ничего и не было. — Это происходит не только тогда, когда ты спишь? — Не только. Это как внезапные вспышки в голове, похожие на мысли, только мощнее. И это… вызывает физические реакции в моём теле. — Учащённое сердцебиение, ком, повышенный пульс, спазмы в гладкой мускулатуре? Ты об этом? Шото кивает. — Это сильнее. Как помутнение в голове, и потом твоё тело ведёт себя так, будто ты не можешь его контролировать. И Сайлас продолжает: — Знаешь, ты ведь не родился таким. Твоё тело знает, что такое эмоции, и ты знаешь, что это такое. Эмоции — это большой физиологический процесс, не просто чувство в голове. Обычно мозг считывает стимул, а дальше идёт гормональный ответ. Твой же мозг, а точнее твоя лимбическая система и миндалина глушат реакции, соответственно и тело перестаёт реагировать на стимулы. То, что ответ твоего тела сильнее, чем обычно, означает лишь то, что накопленные гормональные и нервные процессы прорываются наружу. Твои эмоции начинают просыпаться. — Вместе с ними что-то возникает в моей голове, и это похоже на какой-то приступ. Всё начинается одновременно, заканчивается тоже. Я не могу осознать себя в этот момент. — Нет ничего хуже для человека, который привык всё контролировать, — выдыхает Стим, но эта реплика не для ответа. — Подавленные эмоции чаще всего связаны именно с болью, потому что мозг блокирует их, чтобы выжить. — Почему сейчас? — Ты включил диссоциацию, потому что твоя травма была слишком сильной. Ты заблокировал воспоминания, чтобы не переживать их снова. Но это невероятно энергозатратно для твоего организма. По мере того, как ты взрослеешь, твой психологический замок понемногу истощается, и любой триггер может запустить процесс отката. Парадоксально, но воспоминания возвращаются именно тогда, когда твоя психика решает, что ты уже готов, хотя может показаться, что это совсем не так. Прошлое и настоящее смешиваются, и воспоминания приходят вместе с телесными реакциями. Сайлас делает паузу. — Ты ведь… никогда не пытался узнать, что произошло с твоей матерью? — Я знаю, что с ней произошло, — безэмоционально отвечает Шото. — Она хотела забрать меня подальше от отца, но он нашёл нас и убил её. Сайлас внимательно смотрит на него, но Шото всю жизнь только и занимается тем, что выдерживает такие взгляды. — То, что всплывает у меня в голове, не только о моей матери или моём детстве. Я вижу… его. — Его? — Даби Тодороки. — Ты не можешь помнить его, ты был слишком мал. — Это не воспоминания. Это… видения. Мысли о нём. — Это переживания. — Я не переживаю о нём, я думаю о причинах и последствиях. О том, что от него ожидать, потому что наш чёртов отец предпринял всё, чтобы мы прошли через ад. Он называл это «закалить». — Ты ему сочувствуешь? Шото останавливается. Он поднимает внимательный взгляд исподлобья и замирает, будто обдумывает смысл сказанной фразы. Что есть сочувствие и сочувствует ли он вообще кому-либо? Сочувствует ли он Изуку? Сэро? Очако? Переживает? Он не хочет, чтобы они умерли. Это и есть переживание? Сайлас вздыхает. — Что именно всплывает в твоей голове, когда ты думаешь о нём? Шото откидывает голову на спинку дивана. Его пальцы тянутся к карману куртки ещё до того, как он понимает, что собирается сделать, но Сайлас кивает ему, делая уступающий жест рукой. Закуривая, Шото ещё долго молчит. Ему не хочется говорить, но, закрывая глаза, и видя, как неразличимые пятна под веками вновь превращаются в знакомую картинку, он только устало потирает виски пальцами. Сбивчивые размытые кадры сменяются в его затуманенном рассудке. Он видит знакомые лица обрывками, события сопровождаются вспышками, местами проскакивает огонь, и Шото едва ли может различить что-либо. Они с Даби стоят друг напротив друга. Низкая трава колышется от порывов прохладного ветра, пока в воздухе висит запах гари. Удары то сливаются, то рассеиваются, но он отчётливо различает горящие глаза брата — каждый ебанный раз. Фантомная боль от его ударов кажется вполне настоящей, и Шото инстинктивно напрягается, пока его кожа покрывается мурашками. Даби сбивает его с ног. Шото едва успевает вдохнуть глубже, как он выбивает весь воздух из его лёгких ударом о промозглую землю. Но позвоночник не отзывается болью. Трава вокруг темнеет, словно выжженная. Шото чувствует, как в спину врезается холод, а на долю секунды у него перехватывает дыхание. А затем земля уходит. Он проваливается вниз, мгновенно оказываясь в воде. Холодная густота смыкается вокруг, и шум уходит, сменяясь гулом глубины. Шото пытается вдохнуть, но лёгкие наполняются тяжестью, а ушах всё громче стучит собственное сердце. Он выныривает так резко, что и вдохнуть некогда, но его рука всё равно тянется в нужном направлении, хватая брата за шею, чтобы утянуть за собой. Открывая глаза, они оба понимают, как оказываются на безлюдном пустыре, вымазанные в грязи, пока сильный ливень пытается пресечь их попытки убить друг друга. Шото моргает. Раз. Два. И они снова посреди леса. Даби смотрит на него глазами матери, и Шото знает, что если моргнёт снова, от них двоих не останется ничего, кроме бездыханных тел. Он видит события обрывками: как он сидит за письменным столом, устало потирая виски; как Очако оборачивается к нему, что-то крича; как они оказываются на крыше здания, и Изуку стреляет в кого-то из пистолета; как горит его непревзойденная агера; как Бакуго, хватая кого-то за грудки, наносит сокрушительный удар по его лицу. А затем снова тишина. Лес и ночь, в которых ничего нет. Шото остаётся один, и всё заканчивается. Он тяжело дышит и оглядывается по сторонам, но вокруг пусто. Только деревья и низкая трава, колышущаяся от ночного ветра. А затем он снова оборачивается, и лес сменяется другой локацией. Даби готовится нанести ему удар, но Шото его опережает, сбивая с ног. Даби ударяется затылком о землю и, судорожно делая вдох, Шото распахивает глаза. И смотрит на себя со стороны. Он быстро понимает, что происходит, когда видит татуировки, покрывающие ожоги на его руках. Его в теле Даби откидывает назад, точно в прошлое, и он оказывается среди дюжины незнакомых мужчин, наносящих по нему удары огромным хлыстом. Один из них хватает его за волосы и ударяет головой о землю. На его руках нет ожогов, и пока это всё его представление о боли. Он думает, что чужие прикосновения на его бёдрах — это самое отвратительное, что может быть. Что есть сочувствие? Умение поставить себя на место другого человека? Он поднимается на ноги, и всё вокруг меняется: он бежит, и его пытаются догнать. Уже совсем недалеко слышен вой собак, а в воздухе над ним свистят пули, аккомпанируя противному грудному смеху. Он, блять, ни в коем случае не должен дать догнать себя. Шото моргает. И он на ринге. Крови на его лице так много, что она капает на грудь, но он не чувствует боли. Теперь её нет. Его удары сильнее, а он сам — быстрее, выносливее. Его руки в татуировках. И в конце концов он один. За спиной море безжизненных тел, а на его груди теперь чужая кровь. В руках пистолет, и он исполнил своё предназначение — перед Даби больше никто не сидит. Он не стоит на коленях и не смотрит вверх, боясь поднять взгляд. Теперь наверху только он. Шото слышит только многочисленные выстрелы. И каждый из них вытаскивает его из одного события и погружает в другое, пока его голова не начинает болеть так сильно, что в руках уже нет силы на то, чтобы сжимать виски. Он открывает глаза, обнаруживая, что сигарета дотлела до фильтра. Сайлас внимательно смотрит на него, подмечая каждую реакцию, и впервые Шото это не напрягает. Шото вообще ничего не напрягает, кроме необходимости срочно закурить ещё раз. — Ты детально изучил его биографию, не так ли? Шото кивает. Это было необходимостью. Нужно было понимать, чего ожидать от Даби, но едва ли Шото понимал, что вместо списка его заслуг, обнаружит там перечень насильственных действий, которым подвергали его брата. Это было не перевоспитание, не дружеская сделка для дальнейших деловых отношений. Старатель продал его. Он задолжал и продал своего сына Лун Тоу, чтобы выплатить долг. И хоть Старатель и говорил Ииде, что сделал это, чтобы закалить характер Даби, это было не правдой. Он сделал это, чтобы уничтожить неудавшийся экземпляр. Его отец, не стесняясь, предоставил информацию об этом в качестве рапорта для ознакомления. Потому что он ничего не чувствовал. Потому что это было в порядке вещей: избавляться от мусора. И он предоставил это дело своему будущему наследнику, чтобы научить. Стравил двоих своих детей вместе, чтобы доказать себе и всем остальным, что это был правильный выбор. Что ради процветания семьи пришлось пожертвовать даже собственным ребёнком. Потому что Даби слаб. Старатель сказал, что он сострадательный. Сказал, что он мусор. Даби, Даби, Даби. Был ли кто-то до Даби? — И эти видения начались после того, как ты сделал это? — Или после того, как я вообще узнал, что у меня есть брат. Настоящий. В нём кровь моей матери, которой уже давно нет в живых. Последнее, что от неё осталось. В любом случае, док, — Шото меняет позу, перекидывая ногу на ногу, — ты бы назвал меня сострадательным? Сайлас едва заметно усмехается. Он не может дать оценку чужим действиям, по крайней мере вслух. Поэтому говорит: — Моё мнение не имеет значения. Но нет. Нет. Конечно же, нет. Шото убивает направо и налево, вспарывает людям животы и вешает их на самом видном месте, не боясь ни полиции, ни правительства, ни угрызений совести. В глубине души Сайлас думает, что на него всё-таки должна найтись управа, но никто не приходит на ум. Шото хорошо в своём приобретённом амплуа. Удобно. И не чувствовать абсолютно ничего ему чертовски идёт. И если бы у него спросили, хочет ли он вернуть часть эмоций в свою жизнь, но пожертвовать при этом хоть небольшой частью своей безжалостности, — нет стопроцентных гарантий, что он ответил бы «да». — Даби убил «Голову дракона» — Лун Тоу, так называют главу триады в Китае. И сам стал Лун Тоу. Думаю, Старатель впервые понял, что ошибся, но один шанс убедиться в собственной правоте у него всё же был: он отправил меня, чтобы доказать Даби и себе, что я лучше. Что я идеальная кандидатура на эту роль. Шото поджимает челюсти. Его взгляд становится выразительным, но Сайласу он не нравится. Появляется ощущениями, что в разное время он разговаривает с разными людьми. — И я должен быть лучше. Между ними повисает тишина, но только потому, что Сайлас долго раздумывает прежде, чем начать говорить. Он поднимает взгляд к потолку, задерживаясь взглядом на мигающей лампе камеры видеонаблюдения. Они слушают то, что говорит он, или изучают то, что говорит Шото? Наверняка, и то и это. — Ты хочешь быть сильнее своего брата, потому что это то «лучше», каким преподносил его тебе отец. Но если и правда хочешь разорвать этот порочный круг, то тебе придётся стать не сильнее, а человечнее. А это намного тяжелее. Шото хмурится: — Сила — это сила. Даби удалось её доказать, и за ним последовали. Доктор откидывается на спинку стула. Он щёлкает пальцами: — Вот, что не нравится тебе больше всего. Ты ненавидишь, что за ним следуют из-за веры, а не из-за денег, как за тобой. Ты не понимаешь этого. И ты нарочно наказываешь этих людей, предполагая, что они сделали свой выбор, а значит не заслуживают милосердия. Может, это всё-таки он особенный, а не ты? Вот, что грызет тебя. Ты не сопереживаешь ему, ты не думаешь о том, через что ему пришлось пройти. Ты просто впервые проигрываешь, и эти подкрадывающиеся эмоции, что ты испытываешь — это страх, Шото. Ты начинаешь беспокоиться. Так шепчет тебе твоё подсознание, но это не правда. Ты должен откопать истину глубоко внутри себя. Шото не отвечает. Он внимательно смотрит на доктора, и его зрачки застывают, как происходит всегда, когда внутри его головы глухим набатом начинает бить желание уничтожать. Изуку отворачивается от экрана с непроницаемым лицом. Иида что-то просматривает в планшете, мало заботясь о происходящем, так что Изуку приходится насильно забрать у него гаджет. — Ты издеваешься? Это его психиатр? Иида поправляет очки и забирает планшет обратно. — Ты удивишься ещё больше, когда узнаешь, что Шото сам назначил его своим личным врачом, — он тянется за чашкой кофе на столе у мониторов и делает неспешный глоток. — Он игнорировал его на протяжении всех предыдущих сеансов, но всё равно не увольнял. — Людям, которые говорят всю неприглядную правду тебе в лицо верить гораздо проще, чем тем, кто никогда не скажет тебе лишнего слова из-за твоего положения, — предполагает Изуку. — Но я не уверен, что он сейчас в том психологическом состоянии, чтобы его провоцировать. — Я тоже, — вздыхает Иида. Теперь его пальцы бегают по клавиатуре. — Честно говоря, я уже ни в чём не уверен. Я и не предполагал, что он предпримет такой шаг, а теперь мне срочно нужно устроить ужин с сенатором и придумать, какой очередной элемент криминального мира мог вдруг ни с того ни с сего устроить разборки на улицах и повесить десятки тел со вспоротыми животами. — Это не может продолжаться вечно. — Определённо, нет. Прикрывать его и дальше становится всё проблематичнее, но его планы только масштабнее и масштабнее. — Я не об этом. Изуку откатывается на стуле из-за стола и встаёт, устало погружая пальцы в волосы. Он выглядит измотанным, но его друзья в больнице, а Костал Савер наполовину разрушен, и усталость — меньшее из того, что он может ощущать. — Я про то, что с ним происходит. Ты же… — он внимательно смотрит на Ииду, останавливаясь на полуслове. Иида ничего не говорит, но Изуку уверен, что тот понимает, про что он. — Он вспорол им животы, когда они были ещё живы. И повесил их для демонстрации. Это не похоже на убийство ради мести. Это не было быстро и безболезненно. Это похоже на то, будто он наслаждался тем, что издевается над ними. Иида ничего не произносит, но его внимательный взгляд встречается со взглядом Изуку, будто тот озвучивает его собственные мысли. Будто он озвучивает мысли всех близких Шото людей. — Он думает, это нужно, чтобы удержаться. Ему нельзя уступать Даби. — Но это заходит всё дальше и дальше. Как будто он хочет показать всю жестокость, на которую способен, пока ещё не может чувствовать угрызений от её последствий. Изуку вдруг отдёргивает самого себя: — Слушай, Иида. Но не успевает собеседник вернуть заинтересованный взгляд обратно к лицу Изуку, как тот продолжает: — Что, если это не мгновения перед тем, как эмоции Шото начнут возвращаться? Вдруг они уже возвращаются? И всё это происходит потому, что он начинает чувствовать? — Этого не может быть, — категорично отрицает Иида. — Даже если учесть, что его психика дала трещину после событий в Сэвиле, то эмоции должны были накрыть его разом, а не просачиваться постепенно. — Это всё ещё может произойти. Любое потрясение может спровоцировать выброс, но ты сам говоришь, что в его защитном механизме уже есть трещина, а значит внутри уже что-то происходит. Что, если происходящее — это ответ на его негативные эмоции, которые он испытывает, сам того не осознавая? Что будет, если окажется, что это — тот, кем он является на самом деле? Иида вздыхает. — Мы всего лишь получим ещё одного Старателя. Как он сам того и хотел. В следующие дни Шото снова немыслимо занят. На этот раз это не семейные дела, но это касается его лично, и он забивает каждую свободную минуту, как будто хочет успеть всё разом. От Изуку требуется только выполнять поручения и больше ничего. Они не разговаривают нормально уже несколько недель. Но зато Шото разговаривает со всеми остальными. Он вызывает их к себе по очереди. В редкие перерывы между встречами, сеансами психотерапии, занятий боксом, Шото встречается с каждым, кто был в больнице в прошлый раз, когда всё произошло. Он забывает, что такое гонки. И всё теряет смысл, потому что он теряет самого себя. Но он не может позволить себе жить, ни о чём не думая. Только не сейчас. Даби будет мстить за своих людей, потому что они его последователи. Потому что он называет их грёбаную шайку семьёй. И это отвратительно. Люди, которые не ищут выгоды, а делают всё по зову, — это отвратительно. Умирать за чужие интересы в такой глупой борьбе просто верх безрассудства. Но это то, что у Даби есть. И чего нет у Шото. Но он должен перестать. Круг снова замкнётся, если он будет поступать так, как поступал. Поэтому он просит помощи. Стоя в одном из отделений больничного крыла, где двери наглухо заперты, он окидывает взглядом всех присутствующих и произносит: — Я должен впервые сделать кое-что. Это перевернёт историю нашей семьи и точно не понравится моему отцу, что мне, в общем-то, на руку, потому что этого и я добиваюсь. Я хочу попросить помощи. У вас всех. И у ваших семей. То, во что мы вступаем, не пройдёт бесследно не для кого из этой комнаты. И это — всё. Больше он никого не информирует о своих планах, но эти единичные встречи один на один держатся в строгом секрете, который Шото не раскрывает никому, даже Изуку. Он снова действует в одиночку. Но на этот раз — по чёткому плану. В один из дней Изуку звонит Иида. Он не разглашает всех подробностей, но они задействуют всю охрану и собираются на какое-то мероприятие в одном из крупных бизнес-центров. В последний раз такое происходило, когда вся семья Тодороки собиралась вместе, и требовался особый надзор, чтобы проводить их до самолёта. В этот раз всё по-другому, но не менее исключительно. Изуку снова ставят на камеры, и причина в том, что ему уж точно не следует светиться на публичном мероприятии в качестве охраны Шото. На самом деле, здесь, где каждый угол помещения не мог остаться без его присмотра, он оказывается намного эффективнее. Он руководит охраной отсюда, в то время как Иида всегда находится неподалёку от семьи, будучи опорой и правой рукой её главы. — Я не могу общаться с тобой по наушнику так часто, у меня есть тысяча других дел, — Иида кладёт средний палец на выпирающий гаджет, опуская глаза так искусно, будто не устало вздыхает в тысячный раз, поддаваясь террору Изуку. Несносный мальчишка напоминает ему непоседливого Бакуго. — Нет, ты можешь. Ты выдернул меня из дома в восемь утра, ничего не объяснив, и теперь я вижу Шото в костюме, похожий на викторианский фрак юного принца, который, очевидно, ожидает свою принцессу, и даже не понимаю, от чего или кого мне его охранять. — Изуку вздыхает. — Кого именно мы ждём? Но Иида не успевает ответить. — Мама, — едва уловимо улыбается Шото. И Изуку не нужно слышать это, потому что он это видит. Мицуки выходит из тонированного майбаха, придерживая подол длинного чёрного платья. Шото спускается на первую ступеньку, чтобы подать ей руку, и она заботливо берёт его под локоть, чтобы не касаться оголённой ладони. На её ногах элегантные лабутены, и острый носок выглядывает из-под юбки, когда она медленно поднимается по ступенькам, что-то обсуждая с Шото. У Мицуки недлинные белокурые кудри, уложенные в короткую причёску, и красная помада на губах. И упаси Господь того, кто решил бы сделать ей комплимент, назвав её настоящий возраст. Она выглядела потрясающе. Она всегда выглядит потрясающе. Но она практически никогда не появляется рядом с Шото. Изуку знает, что у них хорошие отношения, и что он относится к ней с теплотой, насколько это вообще возможно для Тодороки Шото, но сейчас? Почему сейчас? Они поднимаются нога в ногу, и Шото поднимает взгляд на одну из камер, точно понимая, кого обнаружит за экраном. На его лице, так долго не выражавшем ни единой эмоции, Изуку видит завлекающую ухмылку. И тогда он понимает, что просто ахуеть как скучает по грёбаному Тодороки Шото. Они проходят в холл, и Мицуки непринуждённо идёт вперёд, всё ещё держа сына под руку. Их сопровождает целый табун охранников, не позволяя кому-либо даже нечаянно задеть кого-то из них. Они оставляют их только у входа в главный зал, потому что там им быть запрещается. На мероприятии есть своя охрана, но личный конвой Тодороки всё равно обступает вход, рассредоточиваясь по обе стороны от широких дверей. Иида заходит внутрь, держась чуть позади. Он должен быть всегда рядом, если понадобится, но не настолько близко, чтобы сойти за одного из них. — Ну что же, — Мицуки вежливо улыбается всем вокруг, но говорит негромко, чтобы их не могли услышать. — Теперь я могу узнать, почему мой сын вдруг решил наконец-то вывести меня в свет? — Мне нужно поговорить с тобой. — Я это понимаю, милый, — кивает она. — Я спрашиваю тебя: что происходит в твоей жизни, раз уж тебе понадобилась я? Они останавливаются неподалёку от самого центра большого зала, и их тихий разговор перекрывает негромкие перекидывания вежливым репликами всех остальных присутствующих. Кивая в знак благодарности, Мицуки забирает бокал шампанского у подошедшего официанта, и он удаляется прочь. — Вообще-то, лучше бы спросить, чего у тебя не произошло, — вздыхает она. — Я очень рада, что ты снова решил вернуться к психотерапии, но причина, по которой ты это сделал, волнует меня больше. Я прошу Ииду присылать мне каждый результат твоих обследований, потому что ты никогда не жалуешься. И то, что я вижу, мне совсем не нравится. — Мне казалось, это врачебная тайна, — усмехается Шото. Но на Мицуки это не действует. Её голос звучит по-настоящему взволнованно: — Если я могу как-то облегчить бремя, которое ты несёшь, я сделаю это. Для меня ты такой же сын, как и Кацуки. Я воспитывала тебя с детства, а любила ещё дольше. Твой отец тот ещё мудак, но он подарил мне двух прекрасных сыновей. Мицуки. Женщина, которая смогла подарить любовь Шото даже тогда, когда он уже не был способен её чувствовать. Он бы сделал что угодно, ради своей матери, и это не поддавалось никакому описанию. У Мицуки не было никакого смысла выходить за кого-то, вроде Старателя. Семья Бакуго была настолько богатой, что это был выгодный брак для его отца — других он не заключал. И похоже, Старателю каким-то образом удалось убедить отца Мицуки, и слияние двух семей превратило империю Тодороки в абсолютную, но это едва ли могло порадовать Мицуки. Она забеременела ещё до того, как вышла за него замуж, познакомилась с Шото — тогда же. Он дурачил её, держа свой брак в секрете. Она могла бы сделать аборт и не выходить замуж за человека, которого ненавидела, но больше всего в мире она любила своих детей. Выросшая в абсолютной любви своих родителей, окончившая учёбу в самом престижном университете страны, Мицуки знала пять языков, включая английский, русский, французский, немецкий и китайский. Позабыв о собственной жене, подарившей ему двоих наследников, он захотел Мицуки, как идеальную партию для себя. Браки на таком уровне мало когда заключались по любви, и в конце концов ей пришлось просто смириться. Когда с матерью Шото произошли удручающие обстоятельства — так это называли все вокруг, Мицуки была рядом, как будто изначально смирилась с неизбежным. Как будто она знала, что это ждало Рей, а потом и её саму. Но у Рей не было влиятельной семьи. У неё не было кого-то, кто мог её защитить. Настоящая мать Шото была вынуждена давать отпор Старателю в одиночку, пока не сошла с ума. У Мицуки были связи. У неё были силы оказать противостояние в случае чего. А ещё у неё были подросшие сыновья, которые ни за что бы не дали её в обиду. Рей намеренно желала пойти на дно, утянув за собой Шото, лишь бы он не достался Старателю. Он свёл её с ума. Но Мицуки была наверху, рядом с ними, и она всегда делала шаг вперёд, прикрывая их собой. Правда, Старателю это мало когда мешало. — Тогда тебе понравится то, что я скажу, — Шото слегка наклоняет голову, чтобы ей было лучше слышно его во всём этом шуме. — Я знаю, что у меня осталось не так много времени, поэтому я хочу, чтобы ты позаботилась обо всём, когда я не смогу. Ты нужна мне, как глава семейства Тодороки. Мицуки качает головой. — Ты должен помнить, что он всего лишь ещё один ребёнок, которого сломал твой отец. Это не его вина. Если бы Шото с самого детства остался один на один со Старателем, всё бы закончилось точно так же. Если бы Мицуки не имела такое влияние, чтобы быть в силе защитить его от собственного отца, всё бы закончилось точно так же. Если бы внутри неё не было так много света, всё бы закончилось точно так же. — Он делает это осознанно. Он хочет нашей смерти потому, что нам повезло больше. У меня нет выбора, если я хочу защитить всех. — Вы в разных положениях. Тебе нужно всего лишь устранить его, как небольшую угрозу собственному бизнесу, но для него это — вопрос жизни. Он выгрызает себе путь наверх, потому что у него нет другого выбора. Желание победить и необходимость победить — разные вещи. Не предавай его, как твой отец. Помоги ему. Внутри его матери слишком много света. Возможно, она могла бы передать немного ему. Шото вздыхает, отводя взгляд, но Мицуки слегка сжимает пальцы на его предплечье, возвращая внимание на себя. — Не убивай Даби Тодороки. Как будто убить его — так просто, как она думает. И в этом вся проблема.

***

В помещение сыро и прохладно, но воздух совсем не свежий. Из небольшого окна под потолком едва просачиваются лучи блёклого света, оповещающего о том, что снаружи уже рассветает. Но температура не стремится перевалить за отметку в пять градусов, так что всё, что ему приходится делать — кутаться в старую поношенную ветровку, отнюдь не согревающую из-за отсутствия большей части наполнителя. Он снова просыпается в псарне. Собаки голодные и ждут еды, но он подползает к скучковавшимся псам, чтобы немного согреться. Одна из них поскуливает, облизывая его лицо. Он знает: когда дверь откроется, будет хуже. Настанет новый день, а значит будет хуже. Даби получает удар в живот, едва успевая очнуться от воспоминаний. Он не может удержать равновесие и заваливается назад, падая на старый дощатый пол. Еще несколько заноз в его коллекцию. — Ты опять делаешь это, — Ширакумо протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. Он снова недоволен, как и каждый раз, когда Даби позволяет себе отвлечься на их тренировке. Ему не надо говорить, что воспоминания преследуют его, потому что Шира и так об этом осведомлён. Они тренируются уже длительное время, и Даби всё ещё приходится справляться с этим время от времени. Он подползает ближе к псам, когда небольшой просвет от приоткрытой двери лучом скользит по грязному полу. Снаружи на него смотрит мужчина, и Даби изо всех сил старается не глядеть ему в глаза, но это не работает. Они считают глаза Даби проклятыми, а его взгляд — порчей. Но это они создают анафему, так боясь, что из шкуры овцы на них когда-нибудь посмотрят глаза волка. Они создают волка. — После встречи с ним ты ведёшь себя по-другому, — констатирует Шира, кидая Даби бутылку с водой. За небольшими окнами в амбаре накрапывает мелкий надоедливый дождь. Даже в этом душном городе он преследует его, словно напоминание. Они думали, что справятся с этим до конца лета, но сроки затянулись. Похоже, так просто им это не обойдётся. Обгоревшее тело Даби покрыто потом, и он стекает по его широкой спине, которую он пытается обтереть насквозь мокрым полотенцем, лишь бы не отвлекаться. Дело идёт к вечеру, и им следует поторопиться, пока тусклой лампочки внутри амбара ещё хватает, чтобы разглядеть хоть что-то. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Даби, едва ли слушая. Он пытается отряхнуться от воспоминаний, но это всегда непросто. Они везде с ним. Но всё терпимо, пока он не закрывает глаза. Стоит ему лечь в кровать, и эта пытка не прекращается. — То, что и сказал. Уверенность в тебе понемногу иссякает. Это потому, что он сделал такое с нашими людьми? Думаешь, мы ему не ровня. Даби убирает полотенце от лица, останавливаясь. Он оборачивается на Ширакумо, пытаясь понять, действительно ли он считает так, как говорит. — Я так не думаю. — Тогда что? Просыпаются братские чувства? — Он не мой брат. У меня нет братьев, кроме вас. Ночью, как и предсказывалось, всё становится хуже. Даби давно спит один, но это удушающее чувство не исчезает. Всё было бы проще, будь у него возможность высыпаться, но что-то сдавливает горло и упирается в грудную клетку. Паника вгрызается в его рёбра, как будто талдычит, что он больше никогда не сможет сделать вдох, и он бесшумно хлопает губами, словно рыба. Паника заставляет его верить. Он долго убирает в псарне перед тем, как выгулять псов. Сегодня погода особенно мерзкая, но к этому быстро привыкаешь, когда так долго не видишь солнца. Всё, что ему нужно — не попадаться на глаза, но это не он ищет встреч. Не он. Они. Они приходят время от времени, чтобы поиздеваться. Они показывают на него пальцем и держатся вместе, чтобы задавить его целой толпой. Они думают, он для этого и послан сюда. Чтобы страдать. Одна из собак вырывается из поводка, чтобы повалить его обидчика на землю. Сила укуса нетренированного питбуля может достигать сто сорок восемь килограмм на квадратный сантиметр. Это Лайза — взрослая девочка, воспитанная Даби с самого маленького возраста. Глупая псина. Глупая, потому что будет мертва за это. А Даби высечен. Они скажут, что это он натравил её на них. Они сделают это умышленным, и тот человек снова и снова будет приходить в псарню, чтобы наказать его. Тот человек. Первый сын Лун Тоу. Утром они уже в Саммервилле. Даби просыпается рано, но все уже давно к этому привыкли. Перед выходом он заходит к своим псам, чтобы погладить их на прощанье, как делает это каждый раз. Они приносят ему успокоение и те самые необходимые вдохи, которых он лишён. — Похоже, Тодороки Шото ничего не помнит о том, что с ним произошло, — Шигараки просматривает заметки, сделанные вручную. Отвратительная привычка. Отвратительная и ненадёжная. — Но у нас есть сведения об убийстве твоей матери. — Хорошо, — ровно отвечает Даби. — Забвение — благо. Завидую тем, у кого оно есть. Они подъезжают к раскинувшейся к площадке, но Даби смотрит на неё так равнодушно, что Шигараки решает не задавать об этом вопросов. Снаружи всё так, как он помнит, только образовавшиеся в некоторых местах ямы значительно портят выстланную дорогу. — Он всё ещё не вернулся? — Нет. Похоже, возникли некоторые трудности. Ты должен указать ему на это. Он не может каждый раз поступать так, как ему вздумается. Ты слишком многое спускаешь с рук. Даби не отвечает. Он проходит вперёд, пряча руки в карманах. Погода всё ещё теплая, так что его чёрная толстовка тут едва ли к месту, но ему нравится прятаться в капюшоне. Так его мир сужается до определённых пределов и не кажется таким отвратительно огромным. — Привет! Вы, ребята, приехали погонять? — он поворачивается, встречая перед собой незнакомую девчонку. На ней короткие шорты и красный топ. — Тогда мне нужно будет нарисовать иероглиф у вас на лице, ладно? Так Даби узнаёт, кто именно занимает китайский квартал. Он недолго ходит среди толпы, пока Шигараки волочится за ним. Его взяли лишь потому, что он едва ли не единственный, кто понимает по-английски, но он явно не в восторге. Знакомое продолговатое здание теперь едва ли в порядочном виде. Отделка крошится, а вокруг куча разбросанного мусора. Это и не нравится Даби в людях. Они не умеют ценить то, что им дают. Внутри — она. Та самая «Любовь, погубившая империю». Даби проводит пальцами по бледному девичьему лицу, опутанному колючими лозами и украшенному лепестками роз. Он долго стоит на картиной, будто всматривается в неё, но на деле просто переводит дыхание. Ему нравятся знакомые вещи. Это успокаивает. — Зачем тебе вообще понадобилось переводить эту картину в таком месте? Я помню её, она висела в коридоре главного здания, прямо у двери справа. Неужели, так понравилась? — Нет, — Даби качает головой. — Я ненавидел её. Ненавидел, потому что смотрел на неё каждый раз, когда он вызывал меня. Само её присутствие перед моими глазами означало что-то ужасное, раз уж я в главном здании, — он отстранился, убрав руку. — Но когда это значение исчезло, я взглянул на неё по-другому. А теперь приехал попрощаться. — Собираешься уничтожить её? — Всё, что здесь есть. Я строил это место не для того, чтобы все крысы из Костал Савер сбежали сюда, не имея возможности гонять ещё где-то. Но вот они здесь, и вокруг куча мусора, — он вздыхает. — Так что избавьтесь от этого места. — Он уничтожил больше тридцати наших людей, а всё, чем ты ему ответишь — взорвёшь место, о котором он, возможно, даже не в курсе? — Нет, но его брат в курсе, — он пожимает плечами. — Так что было бы здорово, сделайте вы это, когда он снова будет здесь. Он любитель заезжать в эту местность. — А как же… — Сделайте. Возможно, это покажет некоторым, что самовольство — плохое занятие. Мусора вокруг становится всё больше и больше. Помойка разрастается, и дышать становится труднее. В трущобах всегда так — они умеют только увеличиваться, но никогда не уменьшаются. Запах отходов вперемешку с запахом мочи въедается под кожу так сильно, что от него никогда не избавишься, как бы не старался. Даже лучи солнца сюда, кажется, не доходят, вынужденные утопать в огромных кучах мусора. Это вонь безнадёжности и отчаяния. Это самый низ — выгребная яма, из которой практически невозможно выбраться. Подводишь глаза кверху, и небо кажется всё дальше и дальше, а ты — спрятанный под горой мусора — всё глубже и глубже. Он до сих пор чувствует этот запах. Он опускает глаза вниз и видит лужи помоев, бензиновые разводы и блевотину, по которой вынужден ступать в хлипкой разошедшейся обуви, почти босиком. Он не думает, что его когда-нибудь заберут, он даже не помнит свою жизнь до этого всего — только тёплые губы матери и её ласковые слова. Но уже через несколько лет и от этого не остаётся и следа. Всё, о чём может думать Даби, — как не захлебнуться в дерьме, которое его окружает. Его первым другом становится соседский мальчик. Они видятся, когда Даби выгуливает собак. Через несколько месяцев его сгнивший раздутый труп находят в сточной канаве. И они называют это «проклятьем». Они говорят, что все, кто будет водиться с Даби, закончат точно так же, потому что он — скверна. Он приносит несчастье. Но это они — те, кто убивает каждого, если он решит проявить к Даби хоть каплю тепла. Это они скверна. Даби делает глубокий вдох, рассматривая себя в зеркале. Свет выключен, поэтому он едва ли видит хоть что-нибудь, но его глаза. Его глаза, так злобно вглядываются в собственное отражение, что кажется, будто они светятся в темноте. Со временем, Даби и сам начинает верить в то, что проклят. Трудно остаться при своём мнении, когда это единственное, что вдалбливают тебе двадцать лет подряд, подкрепляя свои слова убийствами, убийствами, многочисленными убийствами. Так много тел. После того, как Даби убивает каждого, кто был хоть косвенно к этому причастен, тел становится ещё больше. — Теперь это хотя бы правда, — улыбается он. В отражении зеркала на него глядит бесформенное эфемерное существо с красными глазами, но он смаргивает этот образ, в очередной раз делая вид, что его не существует. Даби садится за стол, устало протирая глаза. Свет настольной лампы рябит, и он смаргивает его, чтобы пристальнее сфокусироваться на бумагах. Из отчёта, принесённого Шигараки, на него смотрит собственное лицо. Он ещё раз моргает, и на этот раз на фотографии оказывается Шото. Даби будто смотрит в зеркало. Он по-новой открывает документ, потому что в нём появляются новые страницы, но всё равно считает нужным начать с самого начала. Тодороки Шото. Последнее, что могло напомнить ему о матери, и одно из тысячи, что напоминает ему об отце. В возрасте четырёх лет оказывается похищен собственной матерью — Рэй Тодороки (в девичестве — Химура). Будучи завербованной местной сектой, она доставляет Шото к ересиарху, на протяжении года убеждающего её, что они с сыном способны найти спасение лишь в культе. После этого Шото Тодороки на протяжении месяца подвергается пыткам, включающим насилие, обдирание кожи, воздержание от еды, изнасилования, кровопускание, обжигание и ритуал клеймирования. Ересиарх утверждает, что только так мальчик может спастись и навеки избавиться от влияния своего отца. Он приносит его в жертву своему Богу и просит для него прощения. Рэй Тодороки помогает в совершении ритуалов. После обнаружения убежища, находящегося под землёй в одном из охраняемых участков Чарлстонского леса, все члены культа оказываются пойманы и арестованы. Энджи Тодороки, известный как Старатель, лично наказывает Рэй Тодороки, перерезая ей горло. После происшествий Тодороки Шото теряет способность ощущать эмоции, получает многочисленные раны и потерю памяти. Его воспоминания не возвращаются до сих пор. Он живёт с отцом, который позже женится на Мицуки Бакуго и приводит в свой дом ещё одного наследника — Кацуки. Они с Шото поступают в Колумбийскую Академию. После окончания учёбы, Шото Тодороки с головой уходит в бизнес, будучи старшим наследником Старателя. В свободное время он занимается гонками, коллекционируя гиперкары. Ближайший круг: Иида Тенья, Бакуго Кацуки, Очако Урарака, Киришима Эйджиро, Изуку Мидория. На следующей странице написаны имена всех, с кем Шото периодически взаимодействует, обращаясь по тем или иным вопросам. Даби пропускает её, потому что уже знает наизусть. Далее следует психологический портрет Шото, и с ним Даби тоже уже давно знаком. Однако, Шигараки добавляет туда новые сведения, и ему приходится снова погрузиться в чтение. После пережитых событий, Тодороки Шото приобретает посттравматическое возбуждение. Дезориентация, вследствие взрыва, погружает его психику в состояние выживания, включая гипернасильственный ответ. В этот момент Шото не пребывает в сознании, будучи полностью не способным контролировать свои действия. Это также увеличивает его безжалостность и кровожадность. Как личная подпись при демонстрации собственной силы, Тодороки Шото оставляет за собой распоротые животы. Он делает надрез, пока жертва в сознании, а затем выпускает ей органы. Не дожидаясь, пока жертва умрёт от потери крови, он выстреливает ей в голову. Ранее это действие было замечено за Старателем. Он объяснял это следующим: «Немногие люди могут похвастаться тем, что им не нужно заметать за собой следы». Очевидно, Тодороки Шото неосознанно повторяет ритуал своего отца, считая это показателем абсолютной власти. Даби откладывает документ в сторону, чтобы погрузиться в воспоминания. О, он помнит, что нашёл после Тодороки Шото. Они, очевидно, не смогли бы разделаться с ним так просто — иначе вряд ли бы его отец заявил о Шото, как о своём преемнике. Но это. Это было похоже на того, кого мог вырастить Старатель. Что ж, Шото тоже удалось побыть в аду. Целый месяц, должно быть, тянулся как вечность. Но для Даби это было двадцать два года. Двадцать два года, которые Шото провёл в забвении, то время как Даби приходилось чувствовать всё за него. Он считал, у него были мотивы. Он считал, у него было право сойти с ума. Он возвращается к псам, чтобы накормить их. Он всегда делает это лично, никому не доверяя свою работу. Он может положиться на Ширакумо в своё отсутствие, но это всегда не долгая перспектива. Ему спокойно рядом с ними. Они согревают его теплом и успокаивают его израненную душу. Лайза — американский бандог — его любимица. Он называет её в честь первого живого существа, решившегося заступиться за него. Ещё там есть двойняшки-доберманы Цзинь-Лун и Мэй. Мальчик по соседству и его… И девушка, которая когда-то была невероятно добра к Даби. И слишком жестоко за это поплатилась. Даби называет своих собак в честь друзей, но это всё ещё не может их воскресить. Это никогда не сможет. Он долго сидит внутри, хоть и знает, что позже Шира будет недоволен, что от него снова воняет псиной. Он мог даже остаться ночевать вместе с ними, и его точно не мучали бы никакие кошмары. Наверняка. Но он не может позволить себе настолько потерять бдительность. Шото убивает полсотни его людей, не неся при этом практически никаких убытков. Даби изначально понимает, насколько неравны их шансы, но не может позволить себе и дальше проигрывать с таким отрывом. В конце концов, у него есть козырь в рукаве. Но это жестокая карта. Он сгорит вместе с ней, если использует её. Поэтому он оставляет свой козырь напоследок. И разрешает ему всё. Даже те страшные мысли о предательстве Даби, которые наверняка время от времени проскакивают в его голове. Его любимый ротвейлер Хун Лун. Пёс, названный в честь единственного выжившего человека из всех, кто когда-либо осмелился помочь ему. Даби не спешит выходить к остальным, когда возится со своими любимцами. Сейчас его мысли занимают только они, но стоит ему выйти за порог, как он снова будет думать об этом. О нём. О Старателе. Он не знает ничего об отце и оставляет отчёт, предоставленный Шигараки, напоследок. Даби не боится, что, прочитав его, сможет вдруг оказаться от своего изначального плана, но ему не нравится, что изучив прошлое своего отца, он может посчитать его недостаточно веской причиной. Первые несколько лет он оправдывал его. Неосознанно и уж точно не вслух, но Даби казалось, что во всём этом был смысл. Была причина, по которой он был здесь, и он мог бы справиться ради себя и своего отца. Возможно, тогда бы Старатель, наконец, сказал, что гордится им. Он бы вернулся и похвалил Даби. Он бы сказал «Тойя, ты прошёл моё испытание». Но Старатель не вернулся. Даби понял это слишком поздно, потому что надежда уже успела просочиться в его израненное сердце. И тогда это произошло. Оно безвозвратно разбилось, наполнившись свинцом. Он много раз слышал это словосочетание, но даже не представлял, что разбитое сердце — вырванное сердце. Без анестезии и поэтичной меланхоличности. По ночам ему снилось, как отец простирал свои лапища в его изорванную грудь. Хрящи поддавались с влажным треском, воздух из груди вырывался последним, рваным звуком. Когда его пальцы смыкались на пульсирующем теле, оно ещё пыталось биться — не понимало, что уже вырвано из груди. И тишина, густая, как кровь на его запястьях. Это продолжалось так долго, но боль не стихала. Именно поэтому Даби и считал, что забвение — благо. Со временем он должен был адаптироваться, его болевой порог — увеличиться, а чувства — притупиться. Но этого не происходило. Только одно и то же каждый грёбаный раз. Его спасал только огонь. Каждый раз, пытаясь прийти в себя, он вспоминал огромный взрыв. Пламя двигалось, как жидкость. Оно изгибалось, переливалось, поднималось вверх ровными потоками. Всё вокруг становилось красно-чёрным, вибрировало, отдаваясь в груди. Густой вязкий воздух ощущался на кончике языка привкусом меди. И в этом странном шуме — ничего живого, только пламя и оглушающая тишина. Как будто крики в голове Даби затихли разом. — Ты пугаешь меня, когда так долго смотришь в стену. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Шира приходит за ним, потому что он исчерпывает свой лимит одиночества. У них есть некоторые причины не оставлять Даби одного надолго. — Мы должны обсудить этот чёртов заезд, — он неопределенно машет рукой в воздухе. — А Шигараки уже испытал всё моё терпение тем, что составил одиннадцать планов и заставил меня выслушать их по три раза каждый. Иди туда и скажи ему заткнуться. А ещё скажи, что каждый его план — отстой, потому что мы не в Тарантиновском кино. — Ты знаешь, кто такой Тарантино? — А мне обязательно жить в Америке, чтобы знать элементарные вещи? — Не знаю, — Даби пожимает плечами. — Я тоже там практически не жил. Шира оказывается прав, и Шигараки действительно кропотливо прописывает каждую деталь, как будто это его работа — продумывать действия. Шигараки аналитик, и обожает работать с цифрами и ручкой. Он предоставляет самые лучшие отчёты и досье, но планы — не его сильная сторона. — Я пытался позвать остальных, но сейчас… — Не надо. Они скорбят, это нормально, — Даби присаживается на одно из кресел в самом углу. — Мы просчитали многие вещи, так что основной план действий они знают. К тому же, не вижу смысла говорить о предстоящем, пока нашего главного героя здесь нет. Ох, он злится. Ширакумо замечает это всё чаще и чаще. Даби не нравится своевольность, но это не тот человек, которому он бы её не простил. Он всё реже появляется в их убежище, а Даби всё чаще погружается в отстранённость и молчание. — Вы поссорились? — и только Шигараки настолько отчаянный, чтобы задать этот вопрос в лоб. Шира дарит ему неодобрительный взгляд исподлобья. Даби, кажется, думает над ответом, потому что неопределённо хмыкает и концентрирует свой взгляд на пустоте, но со временем они оба понимают, что он просто игнорирует. Ответа не будет. Тогда Шира переходит к сути. — Тодороки Шото определённо понимает, что что-то произойдёт. Раз уж мы вступили в открытую конфронтацию, значит точно собираемся действовать, когда они будут наиболее уязвимы, — подытоживает он. — И всё же это не останавливает их от того, чтобы в любом случае провести этот заезд, — Шигараки хмыкает. Он считает это полным безрассудством, которое отлично сыграет им на руку. — Наиболее уязвимы? — Даби снова задумывается. — Нет. Я думаю, они собираются использовать заезд, чтобы заманить нас в ловушку. Они знают, что мы придём. — Столкновение лоб в лоб было бы абсолютно глупым решением. — Да, — соглашается он. — Поэтому мы дестабилизируем их. То, что произошло с Шото после взрыва в Сэвиле явно оставило на нём отпечаток. Нам лишь нужно немного подтолкнуть его к тому, чтобы пятно расползлось по всему его телу. Нам нужно, чтобы он перестал сопротивляться. Даби отворачивает голову, но всё равно чувствует, как эти двое прожигают его взглядом. Дестабилизировать, всё верно. Он уже прошёл эту стадию. Он её пережил. — А ещё нам нужно его окружение. Есть несколько людей, направляющие его в правильную сторону. Шото холоден и рационален в своих решениях, но даже ему не под силу контролировать всё в одиночку. Ему нужны его люди. Он воспитан Старателем, но понимает, что проиграет, если будет действовать, как он, — в одиночку. — Проиграет? — Он прячется в убежище, Шира. Это значит, что он понимает: любой победивший из его сыновей придёт, чтобы убить его. Шигараки слегка наклоняет голову, внимательно вглядываясь в лицо Даби, и в этот раз Даби не игнорирует. Он согласен: было странно так уверенно рассуждать об отце, которого он совершенно не знал. — Ты не читал, — констатирует Шигараки. — Досье твоего отца. Ты не открывал его. Даби не отвечает. Он не может придумать причину, которая могла бы быть понятой этими двумя хотя бы на один процент. Но Шигараки наседает дальше. — Мы ведём борьбу против такого человека, но ты даже не знаешь, с чем мы имеем дело, — он не злится, но он осторожен. — Почему? Почему ты решил, что он уже сдался? Потому что он обязан. Даби ложится спать, и каждый раз ему снится, что он умирает, но и его отец тоже. — Он фаталист, Даби. Ты не понимаешь. Ему нужен идеальный наследник. Он уже видит наилучший исход этой битвы, и ожидает, что хоть кто-то из его сыновей принесёт его ему. Он не прячется в убежище, он снова проверяет. Тебя и Тодороки Шото. И если вы оба окажетесь не способными сделать то, что он хочет, он просто избавится от вас. Или идеальный наследник — или ничего. Вот его план. Не могу поверить, что ты не изучил его. — Тодороки Шото уже понял это, — едва слышно произносит Шира. Он не хочет, чтобы Даби понял, что они уже длительное время знают об этом. — Поэтому он и объединяется с союзниками — чтобы расправиться с ним. Мы ещё не получили сведений о том, какие силы он отправит для противостояния нам. Вообще-то, мы вообще не уверены, что он собирается привлекать хоть кого-то для помощи в борьбе с нами. — Даби… — Шигараки удобнее устраивается в своём кресле. В его руках очередные бумажки, которые он постоянно таскает с собой. — Ты знаешь, что мы всегда последуем за тобой, несмотря ни на что. Но… И Даби клянётся, что знает, какой вопрос последует за этим. Ты уверен, что действительно хочешь убить Тодороки Шото? — Но ты — не твой отец. Но он не смог бы объяснить им, даже если бы захотел. Больше дюжины призраков рядом с ним. Их кожа не просвечивает, но отваливается кусками. Они больше похожи на зомби, которых может видеть только он. Которые прикасаются лишь к нему. Он ловит их боковым зрением в самые разные мгновения своей жизни — когда ест, когда пытается сосредоточиться, когда думает, что даже способен искренне улыбнуться. Они здесь. Они перемещаются в его сны вместе с ним, они расходятся по своим домам — сожённым, разбитым или и вовсе стёртым с лица земли. В их дверях следы от пуль, а на полу целые лужи крови, которые никогда не высохнут. И всё же они здесь. Каждый расплатился за самые простые вещи — за протянутую руки помощи, за рисовую булочку, за доброту. Забвение — благо. Можно легко забыть самые страшные вещи или попросту не знать их. Можно никогда не узнать, что у тебя существует брат, в котором едва ли теплится жизнь от постоянных пыток. Это не делало Шото виноватым, но и не отменяло того, что в это время он жил, ни в чём себе не отказывая. Жил, как тот самый идеальный наследник, к которому его отец так стремился. Жил, как все остальные в его окружении. Забвение — благо. Ещё одно благо, которым жизнь снова обделила Даби. И раз уж оно было ему недоступно, он собирался лишить его каждого. Теперь никто не будет предан забвению. Они падут от его руки, чтобы никогда больше о нём не забыть.